Глава 21

Я никогда не любила и не праздновала Новый год, но мне всегда нравилось проводить тридцать первое декабря дома наедине с собой. Нравилось беспечно валяться, закинув ноги на спинку дивана, без меры и до сыпи на локтевых сгибах объедаться мандаринами и слушать литературные подкасты, пока вся страна режет салаты, варит холодец и нестройно подпевает песням из «Иронии судьбы». Нравилось ложиться спать в десять вечера, вставив беруши, чтобы первого января рано утром прогуляться по вымершему району в гордом и трезвом одиночестве и даже скатиться с ледяной горки на пруду рядом со школьным стадионом. Да, мне тридцать, а я до сих пор катаюсь с горки и до вчерашнего дня не имела ни малейшего представления, что это, а ещё перешёптывания с цветами, спонтанные танцы в галерее и количество ложек в огромной кофейной чашке с именем делают меня особенной.

Только почему-то сегодня, когда я возвращаюсь в квартиру, нет этого предвкушения эксклюзивной вечеринки для меня одной. Зато резко ощущается какая-то пустота.

Переодеваюсь в кигуруми, ставлю чайник, развешиваю постиравшееся постельное бельё, включаю робот-пылесос — у которого тоже есть имя, ха! — и пытаюсь привычно отвлечься домашними делами, но на этот раз почему-то не получается. Завариваю оставшийся от Вари молочный улун, иду в гостиную, блуждаю взглядом по отражающим блики гирлянд листьям цветов и натыкаюсь на маленький кактус. Тот, который был мне милее миллиона чайных роз.

Где бы я сейчас была, чем бы занималась, если бы год назад он не посоветовал превратить хобби в работу?

Делаю несколько шагов назад и приваливаюсь спиной к противоположной стене, прижав к груди чашку с чаем. От резких движений прядь волос падает на глаза, и в свете мерцающих гирлянд она кажется не скучно русой, как я привыкла, а рыжеватой. Цвета лёгкой аристократичной ржавчины, как на той фотографии, которую я сняла с доски в «Пенке» и спрятала в сумку, потому что не хотела, чтобы на неё кто-то смотрел. Слишком много на ней было неожиданной, незнакомой, необъяснимой красоты, которую я никогда не знала, пока не встретила его. А ещё на той фотографии была… любовь?

Которую я тоже не замечала, потому что упорно строила стены и вешала пудовые замки, пока он там, на другой стороне, возводил мосты. Осторожно, камушек за камушком, оберегая и присматривая, чутко реагируя на все мои просьбы, отдаляясь, приближаясь, не трогая и прикасаясь одновременно.

Кладу ладонь на шею и подхожу к окну, прикрываю глаза — так, что сквозь ресницы рыхлый декабрьский свет перемешивается с огнями гирлянд в окнах соседних домов, а на зубах скрипит пыль из-под копыт тех необузданных животных, которых я собственноручно хотела убить, но так и не смогла.

Однажды я придумала правила, чтобы не заплутать в лабиринте собственной памяти, чтобы точно знать, что хорошо, а что плохо, и никогда не ошибаться, потому ошибки слишком тяжело мне давались. Но я не знала, что всегда и никогда не существует, как и не существует только чёрного или только белого, ведь есть миллион оттенков серого. И пока я боялась открыться, отдаться, исцарапаться и убиться, я не понимала, что теряю что-то очень важное, самое важное.

Мне было безумно, невыносимо страшно полюбить его.

Но оказалось, что не любить — ещё страшнее.

…Открываю глаза и обнаруживаю, что за окном уже стемнело, ноги затекли, а чай давно остыл. Вытягиваюсь на диване, трусь щекой о плюшевую обивку горчичного цвета, которая ещё слегка пахнет изогнутыми стручками ванили и низкими июльскими ромашками, пахнут Варей, но этот тонкий, трепетный аромат в моём доме больше не кажется лишним. Потому что Варя, эта неземная, но такая настоящая Варя помогла мне осознать одну очень ценную вещь.

Ведь что в итоге нас притягивает к человеку? Что позволяет понять, близок он тебе или нет? Не слова, не широкие жесты и не обещания, нет, а исключительно его поступки и узнавание в них себя: поступил бы ты так же или нет? Причины могут быть разные, свои, личные, любые, но по факту — лишь да или нет, и если да, то это твой человек. Ты можешь его понять, простить, принять. Ты можешь быть с ним рядом.

И я хочу быть с ним рядом.

По квартире этажом выше шумно проносится Вероника с криком «Дед Мороз, приходи!», и я усмехаюсь: ну хоть у соседей всё стабильно. А потом снова чувствую щемящую пустоту внутри: год назад Вероника дозвалась Деда Мороза — моего, самого лучшего. А в этом году он точно ко мне не придёт.

И мне надо перестать уже бояться всего на свете и идти самой.

Вскакиваю с дивана, нахожу телефон и, игнорируя наше с Сонькой правило «Сначала напиши свою неважную ерунду в чатик, а только потом звони», набираю её номер. Успеваю несколько раз измерить шагами коридор от входной двери до ванной и даже дважды задеть бедром руль велосипеда, прежде чем гудки сменяются весёлым Сонькиным голосом.

— Алярма, ты на громкой связи! Будь осторожна, если хочешь рассказать какой-нибудь бабский секретик, у меня тут пара лишних ушей!

— Как будто это когда-то вас останавливало, — слышу голос Матвея и аккомпанирующий ему звон посуды.

— Как дела? — интересуется Сонька. — Ты передумала и всё-таки придёшь к нам в гости? Не поверишь, я замешиваю тесто для имбирных печенек. Наверное, Варя меня укусила, и я подхватила от неё бациллу прилежной жены.

— Такой не существует, — замечаю я.

— Жены? — уточняет Матвей на фоне.

— Бациллы, — поправляю я, но тут же сомневаюсь в своих словах, слишком уж неожиданна возникшая в голове картинка Соньки с руками по локоть в тесте. Той самой Соньки, королевы отварных макарон, важной бизнес-леди в кожаной юбке и со списком телефонов всех ближайших доставок на случай, если Матвей задерживается на работе и ужин на ней. — А вы на вечеринку в «Пенку» не собираетесь?

— Нууу, — отзывается Сонька после короткой паузы. — Мы бы хотели. Судя по анонсам, которые наверняка ты писала, там будет здорово, все эти декорации, развлечения, городской бомонд в гостях. Но ты не едешь, а без тебя как-то странно.

— И я уже замариновал утку, — рапортует Матвей.

— А что, если, — неосознанно прикусываю ноготь на большом пальце, — я попрошу вас заехать за мной в половине девятого?

В трубке воцаряется тишина, и даже посудного звона не слышно. Стучу зубами по ногтю, ещё пару секунд — и откушу.

— Утка никуда не убежит, — говорит Матвей.

В журнале «Космополитэн», который я в бытность студенчества таскала у Соньки и прилежно, как подобает девушке, почитывала, писали, что у каждой леди должно быть маленькое чёрное платье. Это обязательный минимум, а максимум — ещё десяток платьев, коктейльных и вечерних, на любой случай жизни. Я внимала прочитанному, шла в магазин за платьем и… покупала джинсы. И футболку с принтом Тутси Браунштейн, которую все принимали за Бетти Буп[17]. А потом, спохватившись и вспомнив, что я вообще-то собиралась быть леди, дополняла покупки каким-нибудь дешёвым металлическим колечком с симпатичной загогулиной на развалах у касс.

Нет, мне нравились платья. И все эти каблуки, маленькие сумочки на цепочках и массивные колье тоже нравились. Я частенько обращала внимание на юных дев в летящих цветочных сарафанах. В босоножках с причудливым переплетением тонких кожаных ремешков и острой, как палочка для суши, шпилькой. С завитыми в крупные локоны гладкими волосами с выгоревшими прядями или очень правдоподобно высветленными во время трёхчасовой сессии в кресле колориста. С ровными стрелками с симметрично вздёрнутыми уголками, с чётко очерченными тёмными матовыми губами, которые не оставляют следов на прозрачном стакане с водой. Всё это я считала очень красивым, но совершенно неподходящим для меня.

Сначала я переживала, молясь на советы из «Космо» как на единственно верные. Затем смирилась, что я просто неправильная женщина. А потом поняла, что неправильных женщин не бывает, просто не всем мода, косметика или кулинария кажутся интересными, но это не делает женщину менее женщиной. А ещё поняла, что многие современные бьюти-практики возведены в ранг обязательных исключительно в угоду привлекательности для мужчин, «для себя» не бывает. Зато их отсутствие в жизни здорово экономит деньги, которые можно потратить на книги, вкусную еду или утяжелённое одеяло, обнимающее получше любого мужика. Или на путешествия, и в привычных джинсах я могу с лёгкостью усесться на пол в аэропорту или в любую минуту запрыгнуть на велосипед. Профит.

Только иногда это становится проблемой. Например, если ты собираешься на новогоднюю вечеринку во внезапно самое модное место в городе, а самый праздничный наряд в твоём гардеробе — по-прежнему джинсы.

Выскакиваю из ванной, в которой провела больше времени, чем обычно, размахивая бритвой не «для себя». Закручиваю мокрые волосы в привычную гульку, чтобы не лезли в глаза, и придирчиво осматриваю содержимое шкафа. Ну хорошо, эти чёрные скинни сойдут за нарядные, практически классика. Да и сидят на мне отлично, подчёркивая заметный переход от талии к бёдрам и превращая попу в плотно сбитый кругляш, будто я пару месяцев не слезала с тренажёра. И вот эти ботильоны числятся у меня в качестве парадно-выходных: тоже чёрные, с широким голенищем, делающим щиколотку уже, и крупной золотистой и даже в некотором роде сексуальной молнией сзади. И на высоком каблуке, пусть он и толстый и устойчивый, но в моём случае годный лишь для тех случаев, когда я запрыгиваю в такси у подъезда, а потом сижу на барном стуле, завлекающе закинув ногу на ногу.

А дальше мне становится скучно наряжаться, поэтому натягиваю простую белую футболку с маленькими рукавчиками и застёгиваю на шее чёрную ленту Риткиного чокера — вроде как аксессуар. А ещё крашу ресницы и пощипываю щёки для румянца, чертоги памяти выдают вдруг этот лайфхак. И выпиваю глоток оставшейся со вчерашнего девичника текилы — для успокоения нервов, для храбрости и чтобы не передумать.

Сонька с Матвеем опаздывают, но забираясь к ним в такси в начале десятого, я спокойна как удав, потому что во мне уже пять глотков текилы. Да и Сонька с красной помадой и в короткой шубке похожа на Мэрилин Монро и слишком хороша, чтобы злиться. К тому же у неё с собой подкуп в виде бумажного пакетика с имбирным печеньем.

Таксист жалуется, что центральные улицы вот-вот перекроют, и буквально делает нам одолжение, подвозя максимально близко к кофейне, но я всё ещё спокойна и даже вполне ловко дохожу оставшуюся сотню метров на каблуках.

«Пенку» не узнать. Вместо верхнего света — гирлянды, фонарики, свечи и неоновые лампы. Вместо негромкой и ненавязчивой музыки — ремиксы на новогодние хиты. Вместо уютной барной стойки со стеклянными тортовницами с ароматной выпечкой — самый настоящий бар с ловко смешивающим коктейли барменом. Вместо хипстеров, влюблённых парочек и семей — гости в умопомрачительных нарядах, присыпанных блёстками, словно из солонки. И тут я теряю спокойствие, потому что Петра среди этих людей я не вижу.

— Ты пришла! — верещит Рита, резко возникая передо мной из ниоткуда и стискивая в крепких объятиях. — Я офигеть как рада!

— Подумала, что не могу пропустить такое событие, — лукавлю я, когда она отстраняется, а ко мне возвращается возможность дышать. И тут же восклицаю: — Синие дреды! Вау! Когда ты успела?

Ещё вчера, а также два месяца, что мы знакомы, Риткины волосы были вполне себе розовыми, но сейчас внезапно синие, а ещё эффектно закинуты на одну сторону и подчёркивают голубые глаза и того же оттенка асимметричное платье с воланами.

— Вчера ночью, — хитро улыбается Рита. — Очень хотелось быть Синегурочкой. А ещё я сегодня ответственна за встречу гостей, — заглядывает в планшет, поднимает глаза на снимающих верхнюю одежду друзей за моей спиной, — поэтому… Найс!

Слежу за её взглядом и останавливаюсь на Сонькиной груди, выглядывающей из хорошего такого, добротного декольте. Очень неожиданного, учитывая, что в обычной жизни Сонька лишь намекает на богатства просторными блузками и свитерами.

— Купила? — восторженно шепчет Рита, наклоняясь поближе.

— Наела, — подмигивает ей Сонька.

— Мне бы твой метаболизм, — печально вздыхает Синегурочка

— А мне бы твою способность не спать всю ночь.

— Это называется молодость, Сонь, — посмеивается в бороду Матвей и тут же получает от жены локтем в бок и нежные кошачьи объятия следом.

— Сейчас как заклеймлю тебя своим красными губами, ни одна девчонка не посмотрит, будешь знать, — весело угрожает Сонька.

Понятия не имею, как нам это удалось, но собрав самых ярких и значимых людей города под одной крышей, мы сохранили атмосферу домашнего семейного праздника. Знакомства, разговоры, смех, звон бокалов, сначала аккуратные, а потом уверенные перемещения гостей от столика к столику. Сияющая Надежда в сногсшибательном вечернем платье с голой спиной. Лощёные парни в классических костюмах и творческие личности в блестящих пиджаках и кожаных брюках. Пафосные медийные персоны, внезапно поддерживающие беседы с десятилетней Наташкой, такой очаровательной в пышном белом платьице и болтающимися на спине крылышками. Расслабленный Ярослав, потягивающий «Олд Фэшн» и бросающий нежные взгляды на жену за диджейским пультом. Хохочущая Сонька, встретившая множество знакомых и успевшая завести ещё несколько, походя поблагодарив меня за шикарный незапланированный нетворкинг.

Кажется, картину всеобщего веселья порчу только я — женщина с кислой рожей, весь вечер грызущая канапе с селёдкой под шубой а-ля молекулярная кухня. Потому что Петра в «Пенке» нет.

Он не появляется в десять, когда начинается развлекательная программа от друзей Костика. Нет его и в половине одиннадцатого, когда местные инстадивы — такие канонические, с губами, волосами, ногами и выдуманными именами вроде Каталина Лав, Ира Мятная или Оливия Спилберг — по очереди забираются на табуретку посреди танцпола, чтобы рассказать стишок Деду Морозу, и короткие платья в пайетках всех цветов радуги их не останавливают. И в одиннадцать его тоже нет, а я нервно вздрагиваю от каждого едва слышного сквозь музыку звона дверного колокольчика, хотя это всего лишь приехали последние гости или кто-то вышел покурить.

К половине двенадцатого я искренне не понимаю, чем я думала, когда строила логические цепочки из собственных фантазий о магии новогодней ночи и Надиных слов, что Пётр будет в «Пенке». Очевидно уже, что не будет. А ещё очевидно, что в это время с перекрытыми в радиусе километра улицами я не смогу беспрепятственно сбежать домой. Остаётся напиться, поэтому иду к бару и прошу сделать мне коктейль с шампанским и персиками, когда слышу весёлое:

— Привет, соседка!

Оборачиваюсь на голос и вижу улыбающегося Даниила в сопровождении красивой брюнетки. Он помогает ей снять пальто, снимает своё и, ласково придерживая за поясницу, подводит ко мне.

— Привет, Дань.

— Это Регина, моя жена, — с нескрываемой гордостью сообщает он, и я тут же сочувствую всем клиенткам «Казуса», придумавшим себе юридические катастрофы, лишь бы заполучить Даню в качестве юриста. — А это Ася, наша соседка из крайнего подъезда.

— Очень приятно, — ослепительно улыбается Регина будто бы всем лицом.

— Подождите, подождите! — восклицаю я, потому что это улыбка кажется мне чудовищно знакомой. И имя тоже. — Регина Покровская, самый талантливый дизайнер интерьеров в нашем городе, живёт в моём доме?!

— Ну, за самого талантливого спасибо, хотя это не точно, — смеётся Регина. — Но с ЖКХ-артом во дворе пока борюсь успешно.

— Рекомендую вам подружиться и ходить друг к другу за солью, — буквально светится от гениальности собственной идеи Даня. — А то мы уже год, как переехали в этот дом, а ты из соседей знакома только с бабой Верой, которой кажется, что мы стучим по батареям по ночам.

— Я только за, — соглашается Регина, — но сначала чего-нибудь выпью. Этот кросс через толпу по перекрытым улицам был тем ещё развлечением.

— «Беллини» с персиками очень хорош, — советую я, и бармен в эту секунду очень эффектно ставит передо мной коктейль.

— Добрый вечер и добро пожаловать в «Пенку»! — материализуется рядом с нами Рита с планшетом, а ещё с ровной осанкой, идеально вежливой улыбкой и без этих её неформальных ремарок.

— Даниил и Регина Покровские, — представляется Даня.

— Гости Петра Алексеевича? — уточняет Рита, найдя их в списке. — А само Его Петрушество пожалует на наш скромный ужин?

А, ну вот и привычные ремарки.

— Да, встретил кого-то и заболтался, — кивает Даня в сторону улицы. — Сейчас подойдёт.

Замираю и перестаю воспринимать действительность. Рассеянно киваю на предложение Регины пообщаться чуть позже, не поворачиваю головы, когда Рита провожает гостей к столику в глубине зала, не замечаю парня, подошедшего к барной стойке и загородившего мне обзор на вход в кофейню, смотрю будто сквозь него.

И дверь словно под моим гипнотизирующим взглядом открывается, и в «Пенку» заходит Пётр.

Останавливается, осматривает зал, коротко улыбается кому-то в ответ, ведёт широкими плечами и скидывает пальто, пристраивает его на одной из переполненных вешалок. Делает пару шагов к стойке, подтягивает рукава своего клубного пиджака к локтям, закидывает руку на столешницу.

А я ловлю каждое его движение глазами и снова не дышу.

Он весь в чёрном — джинсы, футболка, пиджак, — и на этом фоне его лицо с лёгкой щетиной кажется особенно, контрастно бледным. Он вообще выглядит уставшим, осунувшимся и даже измождённым, но при этом остаётся самым красивым мужчиной на свете.

И нужным.

Мне нужным.

Всё ещё стою истуканом, прилипнув к барной стойке, когда Пётр поворачивается к бармену и замечает меня. На секунду бровь дёргается вверх, а потом на лицо снова возвращается выражение уставшего человека. И совершенно незаинтересованного.

Но… как так? Почему? Я же прямо сейчас готова рухнуть в его объятия, на разрыв заполнить лёгкие его запахом, коснуться пальцами его щетины, чтобы проверить, такая же она мягкая и одновременно волнующе колючая, как год назад! Или… что-то… неуловимо изменилось.

Отлипаю от стойки, обхожу болтающего с барменом парня и делаю несколько шагов в сторону Петра. Потом ещё и ещё, а он не движется мне навстречу, будто бы скучающе ждёт, когда я на ватных ногах и с колотящимся сердцем подойду сама. Так близко, покуда хватит смелости.

— Привет, — говорю, останавливаясь рядом.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — отвечает он, и в голосе сквозит неожиданный для тёплой праздничной атмосферы в кофейне арктический холод. — Насколько помню, ты не любительница новогодних традиций.

— Сегодня исключение, — бормочу, изо всех сил стараясь пробиться через эту непонятную маску на его лице, рассмотреть полутени эмоций, прочитать между строк — всё то, что он позволял мне делать раньше.

— Да? И чего так?

Мне бы сейчас ответить. Максимально честно ответить. Но я вдруг не могу. Я вдруг чувствую, что я больше не его малыш, которого он выслушает и примет. Я вдруг не уверена, что всё ещё ему нужна.

— Как ты? — сорвавшимся голосом трусливо меняю тему, проклиная собственное мастерство в этом деле, такое неуместное сейчас, когда мне нужно быть храброй. — Как самочувствие?

— Знала бы, если бы позвонила и спросила. Как обещала.

Наверное, на моём лице появляется такое жалостливое выражение, что Пётр смягчается и говорит:

— Всё нормально, обычный грипп, жить буду.

Киваю. Теряю все слова на свете, писательница чёртова. Не знаю, что сказать, и мне отчаянно нужна его помощь. Нужна капля его инициативы, чтобы он только повёл, дал надежду, а я подключусь, но нет, он молчит, смотрит на меня холодно, равнодушно, мрачно. Справляйся сама.

Бросаю взгляд на часы на его запястье: без двадцати двенадцать. Нам бы смеяться и праздновать годовщину знакомства, а вместо этого мы…

— Я боялась, что ты сегодня не придёшь, — говорю, снова заглядывая ему в глаза.

— А ждала?

Ком в горле не даёт ответить, пауза затягивается, но положение спасает Рита, бесцеремонно втиснувшись между нами с бутылкой шампанского в руках.

— Пётр Алексеич, тебе вон те красотки за столиком у окна велели передать комплимент в виде вот.

Мы с Петром синхронно поворачиваем головы в сторону инстадив в разноцветных пайетках, и Рита подтверждает:

— Ага, те самые, блестящие, как будто на них единорог наблевал. Ну короче, тебе же эта бутылка не нужна, правда? Давай мы ещё разок им её продадим, а деньги поделим?

— Рит, — устало говорит Пётр, — можешь делать с этой бутылкой всё что угодно.

— Океюшки, — удовлетворяется ответом Рита и исчезает.

А Пётр посылает хлопающим метровыми ресницами инстадивам кивок благодарности и вежливую улыбку. Настоящую улыбку! Мне он за сегодня не подарил ни одной!

— Тебе следует поблагодарить их лично и со всеми почестями, — твёрдо говорю я. И, кажется, злюсь. — Они лидеры мнений, они помогают нам строить имидж и приводят в «Пенку» людей. Их надо ублажать.

Пётр снова смотрит на меня, на этот раз долго и очень внимательно. А я изо всех сил стараюсь, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул.

— Раз ты этого хочешь, — наконец произносит он, отталкивается от стойки и идёт к инстадивам.

Вижу, как кладёт ладонь на спинку стула одной из них, слегка склоняется и что-то говорит. Слышу, как сквозь музыку прорывается хоровое умилённое «Оооу!», выброс эстрогена в воздух. Замечаю, как девушки выпрямляют спины, выпячивают грудь и включают все свои чары, и совершенно не хочу смотреть дальше, тянусь к оставленному на стойке бокалу с коктейлем.

Какая же я дура.

И что мне теперь делать?