Глава 20

— У меня такие новости! — сообщает телефонная трубка голосом Вари. — Ты не поверишь!

— Удиви же меня, — смеюсь я и, громко хрустя стащенной из Риткиной пачки чипсиной, подхожу к окну.

К концу декабря пешеходная улочка, на которой расположена «Пенка», основательно преобразилась. Она всегда казалась мне немного сказочной с этими своими сохранившимися фасадами зданий восемнадцатого века, деревянными скамейками, коваными трёхплафонными фонарями и огоньками, запутавшимися в кронах толстых многолетних лип. Но сейчас, в невесомом сумраке предпоследнего дня года, когда в витринах соседних магазинов и ресторанов лежат пушистые еловые лапы, откуда-то совершенно явственно доносится звон колокольчиков, а тонкий слой снега на земле мерцает под гигантской сетчатой гирляндой «Звёздное небо», сказка вдруг кажется невыносимо реальной.

— Мари сдала зачёт! Представляешь? У нас получилось! — практически поёт Варя.

И я с лёгкостью могу представить, как она в длинной юбке кружится по лесной поляне, а на плечах её сидят птицы, и рядом водят хороводы звери… Хотя нет, это уже не эльфийка, наверное, а какая-то диснеевская принцесса, но ведь один типаж, да?

— Она только что позвонила, сказала, что её даже похвалили!

— Очень рада за вас обеих, — улыбаюсь я. — Вы умницы.

— Но без тебя ничего бы не вышло, Ась, — вдруг говорит Варя серьёзно, и птицы-звери исчезают.

— Ой, да ладно…

— Нет, я настаиваю. Спасибо тебе. Спасибо.

— Ну прекрати, — отмахиваюсь я и топаю к барной стойке, чтобы утащить у Риты ещё одну чипсину. — Давай лучше это отметим.

Варя замолкает, будто обдумывает, стоят ли её усилия праздничного бокала шампанского, ведь она, конечно же, ничего особенного не сделала, всего-то за короткий срок вытянула отстающую студентку, но это же такая ерунда, все так могут, похвала излишня. И я вздыхаю.

Вообще, несмотря на то, что у нас с Варей порой значительно разнились установки, опыт и взгляды на некоторые вещи, система координат вроде бы была одной, а потому мы довольно быстро нашли общий язык. Пусть наше совместное проживание и началось весьма напряжённо.

Когда в то утро две недели назад я добралась до дома после встречи с Даней, Варя уже уехала на работу. В холодильнике я обнаружила неслучившийся ужин в виде запеканки из цветной капусты, а на кухонном столе — тубус с витамином С в качестве средства для профилактики простуды. Опустилась на стул и долго гипнотизировала таблетки взглядом, ожидая, что вот они сейчас испарятся, а вместе с этим и Варя перестанет быть той, которая во второй раз предложила заботу вместо обоснованных обвинений. Но, конечно, чуда не произошло, поэтому я приняла холодный душ, переоделась и отправилась работать. А вечером была настолько вымотана чередой бессонных ночей, обрушившейся лавиной новой информации и проведённым мастер-классом, что, оказавшись дома, смогла только стянуть джинсы, бросить их на пол посередине спальни и мгновенно уснуть, упав лицом в подушку.

Зато утром встала на пятнадцать минут раньше Вари и напекла-таки уже известных в узких кругах оладушек на завтрак. И даже какао сварила. Варя, заметно поникшая после двух дней моего непреднамеренного дистанцирования, ожила и обрадовалась, и вечером мы всё-таки встретились на кухне на совместном ужине. А на следующий день, в субботу, вместе же поехали в гипермаркет за продуктами, а потом собрали все имеющиеся у меня дома подушки, устроили уютное лежбище на диване и до поздней ночи смотрели документалки на «Нетфликс».

И хотя мы обе были достаточно загружены на работе, мы всё же как-то умудрялись проводить много времени вместе. Превратили посещение книжного магазина в дебаты о творчестве Сартра и Бовуар, скидку на репчатый лук в «Пятёрочке» около дома — во французский луковый суп с белым вином и багетом, а очередной полив цветов — в купание некоторых экземпляров в ванной, перетекающее в генеральную уборку квартиры с предновогодним деклаттерингом и походом на фримаркет. И на следующий день, в общий выходной, без сил валялись на диване, болтали, смотрели сериалы и красили друг другу ногти: Варе — нежно-розовым, потому что она вся такая воздушная и женственная, мне — чёрным, потому что у меня чёрное сердце. Муахаха, нет, потому что это единственный мой лак, который не засох.

Пусть это и казалось странным, но мне нравилась Варя. И жить с ней тоже нравилось. Она обладала какой-то невероятной способностью улучшать пространство вокруг себя, не меняя его. Например, в квартире появился характерный уютный аромат свежей выпечки, который никуда не пропадал, даже если духовка не включалась несколько дней. Однажды я не выдержала, прижалась носом к стене и выдвинула гипотезу, что в моё отсутствие Варя натирает поверхности пирожками, но она в ответ только задорно рассмеялась.

— Как насчёт девичника? — спрашиваю я, усаживаясь на подоконник с подушками. — Могу позвать Соньку.

Подруга дней моих суровых была единственным человеком, не разделяющим мою радость от сожительства с Варей и не стесняющимся об этом говорить. Она дулась, вместо утренних новостей присылала мне очередные интерпретации тайных мотивов Вари и научилась строить страшные осуждающие рожи во всех асанах, не давая мне расслабиться на наших последних занятиях йогой, потому что выглядела при этом очень уж смешно. Мне хотелось их уже познакомить и убедить Соньку, что Варя хорошая, а учитывая, что билет на поезд до Воронежа был взят на завтра, сегодняшний девичник — последний шанс.

— Давай, — соглашается Варя. — Я куплю чего-нибудь. Ты когда будешь дома?

— Через пару часов. Последняя планёрка в «Пенке», и я свободна.

— Ась, тебя ждём, камон! — очень вовремя приходит уведомление в виде Риткиной головы, высунувшейся из двери в служебные помещения, и я киваю, быстро прощаюсь с Варей и, захватив ещё горсть чипсов, иду в подсобку.

Сегодня Надя собирает нас всех — кроме Ярослава, который остаётся в зале и которому, по его же словам, вполне хватит краткого пересказа событий, — чтобы обсудить последние приготовления к вечеринке. После долгих прений именно Надежда приняла самое важное решение и обозначила формат мероприятия. По её мнению, раз уж мы семья, а Новый год — семейный праздник, работать нам самим — как-то не комильфо, поэтому мы наняли целую команду профессионалов: поваров, официантов, барменов, охранников. Завтра «Пенка» перестанет работать в привычном режиме в шесть вечера, чтобы в девять открыть двери для гостей, коими станут и сами сотрудники кофейни. Нам было позволено пригласить близких родственников или друзей — и я сразу же передала приглашения Соньке и Матвею, — однако основные гости — это очень тщательно составленный список из наших постоянных посетителей, значимых лиц в городе и самых активных подписчиков из соцсетей. Детям вход был воспрещён, исключение — Наташка, которая наотрез отказалась тусоваться с внуками Майи Давидовны, но согласилась уснуть на диване в подсобке «Пенки», как только наступит час ночи.

Во время планёрки Костик перечисляет самые важные номера программы, к которой его друзья актёры подошли максимально креативно, и я уже чувствую, как это будет интересно живьём. Рита отстаивает-таки караоке для самых выносливых — после трёх ночи. Майя Давидовна пробегается по меню и сообщает, что не хватает только зелени, которую — самую свежую — она лично завтра утром купит на рынке. Я отчитываюсь, что с декором зала всё в порядке, диско-шар смонтируют сегодня после закрытия кофейни, в соцсетях ажиотаж, а мы уже возглавили список самых модных мест в городе для проведения новогодней ночи. Пётр отсутствует.

За последние две недели я его вообще ни разу не видела.

Новости о том, что он звонил мне в январе, а я заблокировала его номер, а потом хотел приехать в июле, а я встречалась с Кириллом, выбили почву у меня из-под ног, и в тот день я едва дождалась, когда Сонька с коллегами придут в «Пенку» на обед, чтобы схватить подругу под локоток, уволочь к крошечному крылечку у задней двери и всё рассказать. Под аккомпанемент моих нервных запинаний Сонька выкурила две сигареты, а потом погладила меня по плечу и ласково сказала, что всё понимает, но, во-первых, если бы он хотел, на самом деле хотел, он бы давно меня нашёл, всё-таки он даже адрес мой знал. А во-вторых, это, конечно, романтично и даже, может быть, красиво, но нельзя забывать, что всё это время он был с Варей, вот буквально позапозавчера. Никогда ещё мне так сильно не хотелось спросить, даже закричать срывающимся голосом, почему он с ней был, если… Но… Имело ли это значение, когда я уже решила, что нет, мы не будем вместе, всё равно ничего не получится, вторые шансы никогда не работают…

В тот день я ему так и не позвонила. Не переживать, как он там со своей температурой, позволил лишь случайно услышанный разговор Нади и Майи Давидовны о том, что Петя заболел и надо бы ему сварить «юх мит кнейдлах». Гугл подсказал, что это куриный бульон с клёцками, также известный как «еврейский пенициллин» — якобы чудодейственное средство от простуды. Мне хотелось ворваться на кухню с криком «Женщины, ну вы чего?! Он же ненавидит курятину!», но я сдержалась. О нём есть кому позаботиться, а значит, мне можно неслышно сойти со сцены. Через пару дней я постирала его толстовку, сложила в бумажный пакет и убрала в шкаф для вещей персонала в подсобке.

Надежда подводит итоги планёрки и добавляет, что мы все молодцы, отлично поработали и можем ждать к концу дня на своих картах праздничный бонус. Под радостное улюлюканье все расходятся по своим местам: Майя Давидовна — на кухню, Рита и Костик — пересказывать Ярославу подробности. Я достаю из шкафа пуховик и планирую с чистой совестью отправиться домой, но Надя вдруг просит меня задержаться. А когда мы усаживаемся на диване, говорит:

— Ась, я нанимала тебя на другую работу. Не ту, что ты сейчас делаешь.

— Хочешь меня уволить? — таращу глаза я.

— Выдумщица! — смеётся она. — Я к тому, что ты делаешь гораздо больше, чем тексты в инстаграм. Без тебя мы бы не осилили подготовку к празднику. И не провели бы эти убойные две недели мастер-классов нон-стоп. И не составили бы программу мероприятий на все новогодние каникулы. И, конечно, не создали бы имидж «Пенки» — именно такой, как я всегда мечтала. Спасибо тебе.

Похвала от идеальной женщины Надежды — лучшая награда. Наверное, что-то такое испытывают дети, когда их ставят на табуретку перед Дедом Морозом, чтобы прочитать стишок и услышать, что они хорошо вели себя в этом году. А потом получить подарок. Мой — следующие слова Нади:

— Поэтому я хочу предложить тебе другую должность. Как ты смотришь на то, чтобы быть в «Пенке» арт-директором? — Я снова таращу глаза, и она поясняет: — Это больше похоже на то, чем ты реально занимаешься тут последний месяц.

— Даже не знаю, что сказать… — выдыхаю я.

— Ничего пока не говори, просто подумай, — улыбается Надя. — Я понимаю, что у тебя своё дело, которому хочется посвящать больше времени, но если я смогу задержать тебя в «Пенке» красивой должностью и неплохой зарплатой…

— Но я и не собиралась никуда уходить!

— Рада слышать. Вернёмся к этому разговору в следующем году?

Киваю, широко-широко улыбаюсь и порывисто обнимаю Надежду, а она смеётся в ответ.

— Если передумаешь насчёт Нового года, помни, что мы будем рады тебя видеть на вечеринке, — говорит она, когда я почти выхожу из подсобки. — И кстати, Петька про тебя спрашивал.

Замираю в дверях, потому что это так неожиданно, что я даже не нахожусь с правильной реакцией. Просто смотрю на Надю, понимая, что если с юной наивной Ритой и прокатил мой вариант «Мы просто приятели», то с Надей такой фокус не пройдёт, она гораздо проницательнее. Да и не приятели мы с Петром вовсе, давно не приятели.

— А он как? — спрашиваю я.

— Вроде выздоровел, сегодня вот в офис поехал. Завтра обещал прийти на вечеринку.

Слова «Привет ему» застревают в горле, я мычу что-то нечленораздельное, киваю и выхожу из подсобки.

— Ась! — тут же ловит меня Рита. — Подожди! Раз уж ты такая принципиальная и не придёшь на наш движ, я вынуждена подарить тебе подарок сегодня.

— Подарок? — прислоняюсь я к стойке, ещё толком не отойдя от разговора с Надеждой. — Мы ни о чём таком не договаривались.

— Ну это так, символически… А кто сожрал мои чипсы?!

Кошусь на Ярослава и Костю, но те увлечённо возятся с кофемашиной и не собираются брать на себя мою вину, поэтому делаю большие честные глаза.

— Какие чипсы? Я думала, это солёные лепестки белорусских роз.

— С кем поведёшься… — укоризненно бурчит Рита, отправляя пустую упаковку в мусорное ведро, а потом достаёт из кармана продолговатую коробочку и протягивает мне. — Бабушка работает на кожевенной фабрике и присылает мне иногда маленькие ненужные обрезки, а я делаю из них… вот…

Открываю коробку и нахожу внутри аккуратную тонкую чёрную полоску с серебряной застёжкой, провожу по коже пальцами — мягкая, нежная, податливая.

— Это чокер, — поясняет Рита. — Я ещё умею со всякими шипами и металлическими кольцами, но подумала, что твоему стилю подойдёт такой, минималистичный.

— Моему стилю? У меня есть стиль?

— Конечно! Ты топовая падра!

— Спасибо, я… погуглю. И за чокер спасибо.

— Нравится? Только честно!

— Очень, Рит, — улыбаюсь я. — Буду его носить, обещаю. И когда ты всё успеваешь?

— Я талантливая, — довольно мурчит Ритка.

Сонька появляется на пороге в назначенное время и, старательно отыгрывая роль моей ревнивой подружки, долго сверлит глазами Варю.

— Здравствуйте, — почти испуганно шепчет та, вжимаясь плечом в стену и теребя пальчиками поясок шёлкового платья в мелкий цветочек.

С трудом сдерживая вырывающиеся смешки от великолепной актёрской игры Соньки, я быстро расправляюсь с официальной частью, представляя их друг другу и предлагая сразу перейти на ты, стаскиваю с подруги пальто и незаметно пихаю в бок, намекая, что ей стоит выключить режим стервы и стать уже лапочкой Сонечкой. Но спектакль ещё в самом разгаре, Сонька шествует на кухню и придирчиво разглядывает сервированный Варей стол: фрукты, шоколад, какие-то замысловатые двухслойные печенюшки, маленькая экспозиция из притащенных из гостиной цветов и даже зажжённые свечи.

— Ммм, — выносит свой вердикт Сонька. — Варя, а у вас в Лихолесье[15] нормальную еду едят?

И с этими словами она начинает доставать из принесённого с собой пакета то, что в Сонькином представлении является нормальной едой для девичника: палку брауншвейгской колбасы, сыр косичкой, морковку по-корейски, кабачковую икру, две банки маслин, буханку бородинского хлеба.

— Варь, Соня интересуется, чем питаются эльфы, — поясняю я, хихикая.

— Эльфы? — хлопает глазами Варя, с трудом отрывая взгляд от Сонькиной футболки Iron Maiden с эффектными дырками на горловине и кромке.

— Селёдку будешь? — вопросительно вскидывает бровь Сонька, вытащив из пакета баночку филе в винной заливке.

— Б-буду, — кивает Варя.

— Вот и славненько, — довольно хмыкает Сонька.

— Только не говори, что ты ещё и водку принесла, — смеюсь я.

— Обижаешь! — расплывается в улыбке Сонька и достаёт из пакета последние дары — бутылку текилы и несколько ярких шариков лаймов.

А потом с чувством выполненного долга плюхается на стул у окна: мол, я хлеб принесла, с вас зрелища. Перевожу взгляд на Варю, и она тут же выпускает из пальцев поясок платья, с энтузиазмом подхватывает колбасу и достаёт из шкафа разделочную доску и нож.

— Варь, ты всё очень красиво подготовила, — всё же говорю. — Просто…

— Просто я так давно не была на девичниках, что мои знания ограничиваются женскими мелодрамами на канале «Россия 1», которые смотрит моя тётя, — поясняет она.

— Однако в реальной жизни мы едим человеческую еду и болтаем обо всём на свете, — вклинивается Сонька. — А не только пенисы обсуждаем.

Замечаю, как Варя бледнеет до проступивших яркими точками веснушек, в потом поворачивается к нам, несколько секунд медлит с ответом и наконец произносит:

— Очень хорошо.

И коротко, но довольно улыбается. И мы улыбаемся в ответ.

Сонька умеет быть разной: жёсткой стервью и милым дружочком. И при этом подход она может найти к кому угодно, потому что клёвая. И вообще — топовая падра. Поэтому я не удивляюсь, что через каких-то полчаса они с Варей уже активно смеются и даже вместе поют «Вуле ву куше авек муа»[16]: Сонькино знание французского не далеко ушло от моего, но почерпнуто было, очевидно, из других источников.

За вечер мы обучаем Варю правильной технике распития текилы: выдохнуть, лизнуть соль, выпить, обязательно ещё раз выдохнуть, а только потом заесть лаймом. Ещё обсуждаем, в чём преимущества менструальной чаши, как выбрать идеальный тон красной помады, есть ли у нас возможность повлиять на вырубку тропических лесов и можно ли утонуть в фонтане бессмертия.

И вот только после этого Сонька лохматит пальцами свои серебристые волосы и спрашивает:

— Ну как там у вашего Морозова дела? Поделили?

Показательно закатываю глаза и с упрёком смотрю на неё.

— Не, ну чё ты начинаешь? Нормально же общались.

— Чепчики в воздух бросили, тест Бехдель прошли, теперь можно и пообсуждать то, что, по мнению мужиков, мы только и обсуждаем на девичниках, — мужиков то есть. К тому же сколько можно игнорировать слона в комнате?

Поворачиваюсь к Варе, рассчитывая прочитать на её лице замешательство или даже смущение, но, к моему удивлению, она совершенно безэмоционально крутит двумя пальчиками пустую стопку на столе: два раза в одну сторону, один раз в другую.

— Варь, не слушай её, — пытаюсь смягчить острые углы я. Хотя на самом-то деле…

На самом деле, я тоже видела этого слона в комнате.

— Мне иногда кажется, что моя мама любила Петю больше, чем я, — вдруг говорит Варя.

Открываю рот, чтобы то ли остановить поток необязательных откровений, то ли задать семьдесят пять уточняющих вопросов, но Сонька ловит мою руку, призывая промолчать. Секундная пауза, и Варя продолжает:

— Она растила из меня идеальную жену. Музыкальная школа, иностранные языки, библиотеки, уроки домоводства. Платья, маникюр, покорная улыбка. По маминому плану, я — спортсменка, комсомолка, красавица — должна была отхватить завидного жениха и… Собственно, всё, остальное неважно. Главное — удачно выйти замуж. То, что мне хотелось строить карьеру, путешествовать, увидеть, в конце концов, Париж и умереть, её никогда не интересовало. Замуж, замуж, замуж, надо замуж.

Варя резко, даже раздражённо выдвигает стопку на середину стола, и Сонька тут же хватается за бутылку, чтобы наполнить толстодонную рюмку-кабальито.

— Только вот с парнями не складывалось. Мама перезнакомила меня с сыновьями всех своих подруг и коллег. Конечно, только с теми сыновьями, которые, по её мнению, были достойными кандидатами. Но они оказались такими… не такими. Поверхностными, грубыми, отталкивающими. Мама говорила, что он хороший, терпи, а мне было тошно. Да так, что мечтала сбежать от этого человека, от мамы, из города! И сбежала — сюда, поступила в магистратуру. Хотела в Москву, но мама меня не отпустила, представляете? И это в двадцать два года! Там, говорит, мошенники, маньяки, алкоголь, наркотики и беспорядочные половые связи.

Варя усмехается каким-то своим воспоминаниям, уверенно и будто с обидой или даже злостью опрокидывает в себя стопку текилы и невольно морщит чудный эльфийский носик.

— Переехала под крылышко к тёте Лиде, маминой сестре, которая тут же принялась сватать меня местным женихам. А когда жизнь стала совсем невыносимой, появился Петя. И спас меня.

Плавным движением откидываюсь на спинку стула, отвожу взгляд от Вариного лица, нахожу глазами собственные руки, лежащие на коленях, и с напускной деловитостью начинаю отколупывать лак с ногтей. Просто это… не знаю, больно? Слышать, что мужчина, которому я отдала часть сердца, был с другой женщиной. Пусть давно, пусть всё прошло, пусть он сам пришёл ко мне потом. Может, поэтому я так упорно и старалась не замечать слона в комнате?

— Мама одобрила Петину кандидатуру, даже пришла в восторг, потому что он устраивал её по всем пунктам. Мы довольно быстро съехались, мне было хорошо с ним, легко, интересно, комфортно. Только он… Он так и остался для меня спасителем, верным другом, надёжным плечом. Но не… Знаешь, почему многим мужчинам нравятся француженки? В чём секрет того самого шика? В небрежности. В нестандартности. А я не такая. Я не француженка. Я могу вежливо улыбаться, могу поддержать беседу на тысячу тем, могу идеально отгладить рубашку и приготовить сложный вкусный ужин. Но во мне нет… не знаю, харизмы? Огня? Того, что есть в тебе. Поэтому я не удивилась, когда у Пети появилась ты.

Отрываюсь от ногтей и встречаюсь взглядом с Варей.

— Я статуя. Неплохо вылепленная, признаю, но скучная. На меня можно полюбоваться в музее, запомнить имя скульптора, чтобы потом пробежаться глазами по статье в «Википедии». Но не более. А ты живая. Делаешь ремонт своими руками, увольняешься, когда тебя что-то не устраивает, превращаешь хобби в бизнес. Не стыдишься того, что не умеешь готовить. Не падаешь в обморок, когда слышишь матерное слово. Не переживаешь о том, достаточно ли привлекательно выглядишь. А помнишь, как на прошлой неделе мы отвозили ёлки из суккулентов твоим заказчикам из галереи, а там был день открытых дверей, и нас пригласили остаться? Я бы отказалась, а ты потащила меня за руку, и целый час мы расписывали пряники и танцевали народные танцы, пока не пришло время бежать на работу. Или как ездили за продуктами, но забили половину тележки страшнейшими цветами из отдела уценённых товаров? Я бы в жизни на них не посмотрела, а ты с такой любовью называла их малышиками и шептала, что теперь у них всё будет хорошо, думая, что я не слышу. Или как дома ты целый день пьёшь кофе из одной огромной чашки — у неё даже имя есть, Герман! — и к вечеру по количеству чайных ложек можно определить, сколько в тебе порций. Миллион мелочей, которые делают тебя тобой — нестандартной, по-французски небрежной и очень интересной.

— Но я… — хриплю, откашливаюсь, пытаюсь найти слова. — Но я обычная…

— Это я обычная, — возражает Варя. — Боюсь выйти за рамки, обозначенные мамой. Вот что бы ты сделала, если бы твой мужчина предложил тебе поехать кататься ночью на велосипеде, а потом прыгнуть с тарзанки и искупаться в реке голышом?

Неуверенно пожимаю плечами, вспоминая, как сама однажды предлагала что-то подобное своему временному мужчине, но он отказался.

— А я тогда ответила, что это слишком опасно, — говорит Варя. — Но всё дело в том, что я просто не тот человек, который может совершать все эти опасные глупости и получать от этого удовольствие. Я слишком… не такая. А ты такая.

— Варь…

— Ась, только ты могла после всего, что было, искренне предложить помощь и пригласить пожить у себя дома. А я… Я согласилась, потому что хотела понять, почему ты. И поняла.

— А как же твоя теория, что у вас с Аськой больше общего, чем могло показаться на первый взгляд? — влезает Сонька.

Варя закидывает локоть на стол — совершенно не по этикету, но так непринуждённо, как это бы сделала я. Упирается подбородком в основание ладони, улыбается, глядя на Соньку, и говорит:

— Мама убеждала меня, что женской дружбы не существует, есть только соперничество, и мне нужно быть предельно осторожной, потому что так называемая подруга обязательно однажды уведёт мужа.

— Какая глупость! — возмущённо восклицает Сонька.

— Да, наверное. И вы счастливые, потому что можете рассказать друг другу всё и получить поддержку в ответ.

Моя группа поддержки тут же надувает довольные яблочки щёк и со словами «За это надо выпить!» хватает бутылку. И пока льётся текила, а Сонька со знанием дела напоминает нам о важности закуски, я ловлю себя на мысли, что знаю, чем мы с Варей похожи.

Мы обе от чего-то бежим и катастрофически нуждаемся в чьей-то искренней, безусловной любви. Пусть мы можем достичь чего-то самостоятельно — сделать ремонт или вытянуть отстающую студентку, — мы всё равно на закате дня жаждем крепких объятий и чужой веры в себя. Заботы. Спасения. И если я научилась замещать эту тягу истой дружбой, то Варя… Варя оставалась той летней ромашкой, на которую кто-то наступил, а кто-то другой — так и не смог выходить.

— Год назад мне предложили работу мечты, — продолжает она, крутя в руках кожурку от лайма. — Одна французская компания занималась разработкой лингвистического приложения, и им требовался сотрудник с русским в качестве родного языка. Мои коллеги только об этом и говорили и шлифовали свои заявки, ну и я отправила. Ни на что особо не надеялась, но в результате выбрали меня. Контракт на год, личное присутствие в офисе под Парижем обязательно. Это было очень неожиданно, но в то же время желанно: всё, абсолютно всё в этой работе было идеально. Кроме одного: Петя не мог поехать со мной. Мы долго обсуждали это, я хотела отказаться, он настаивал, что это шанс, который бывает раз в жизни, и мне нельзя упускать эту возможность. И мы… приняли решение расстаться. Не связывать друг друга трудновыполнимыми обещаниями, не притворяться, что отношения на расстоянии существуют. Я уехала к маме — провести с ней новогодние каникулы, собрать документы, попрощаться, но только мама меня не поддержала. Она говорила, что работа во Франции — блажь, что если Петя меня отпустил, он не любит меня, а я никчёмная дурочка, раз не удержала такого мужчину. И лучше я никогда никого не найду, кому нужна великовозрастная филологическая дева. Говорила, что мои попытки построить карьеру — несусветная глупость, что если я уеду, она никогда не простит меня. Как-то раз во время очередной ссоры она даже сказала, что… что повесится на чердаке, если я посмею поехать во Францию. И я… я сломалась. Я не смогла. Я просила, умоляла, но она меня не слушала. Мне оставалось только одно — вернуться к единственному человеку, который меня защищал. К Пете. Только было поздно. У него появилась ты.

Снова открываю рот, чтобы рассыпаться в извинениях и сожалениях, но Варя поднимает вверх ладошку, чтобы остановить меня.

— Я тебя ни в чём не виню. Так должно было быть. Тогда, в январе, ему следовало выставить меня за дверь и вернуть тебя. Конечно, я не сразу это поняла. Но сейчас уверена. Он остался со мной из жалости, а должен был быть с тобой… по совершенно другим причинам. Ась, я же тогда… Я тогда испугалась, что мне придётся возвращаться к маме, которая уже высосала из меня всю жизненную силу. Поэтому солгала. Наговорила ужасного, что я его девушка и живу с ним, но всё это было неправдой. Понимаешь? Мы расстались, правда расстались, но в ту секунду я зачем-то хваталась за крошечный шанс, что мы снова сможем быть вместе, что он примет меня обратно и опять спасёт. Но это всё было гигантской, чудовищной ошибкой. Прости меня, Ась, прошу.

— Варь, не стоит…

— Нет, стоит! Я не знаю, как мне загладить свою вину перед тобой. Я должна была что-то сделать раньше, я…

— Варь, перестань, это уже неважно. Я не держу на тебя никаких обид.

— Нет, важно! — Она отпускает кожурку и смотрит на меня пронзительно, отчаянно, с болью.

— Но мы всё равно не вместе, — мотаю головой.

— И я не понимаю, чего ты ждёшь.

— Это… сложно. К тому же вы расстались две недели назад, я бы не…

— Почему две недели назад? Прошло уже… два месяца.

Снова откидываюсь на спинку стула и натурально хлопаю глазами. Быть может, у меня уже алкогольное помутнение, и я не разбираю слов? Варя недоуменно щурится.

— Ты… не знала?

Обхватываю ладонями столешницу и наклоняюсь вперёд.

— Две недели назад я встретила тебя в подсобке «Пенки», и ты сказала, что Пётр уехал в Питер и попросил тебя съехать из квартиры во время его отсутствия.

— Верно, — кивает Варя. — Я приехала к нему накануне вечером с чемоданом. Просила разрешения остаться. Мы проговорили полночи и пришли к выводу, что он не может вечно быть моим спасителем. И что я должна сама вырваться из-под гнёта мамы.

— Подожди, два месяца назад? — вмешивается Сонька. — Получается, в начале ноября?

Возможно, у Соньки с математикой лучше, чем у меня, но я тоже успела решить эту задачу. Я прекрасно помню начало ноября. Тогда я радовалась новому большому заказу по озеленению кофейни, расставляла по полкам горшки с цветами, а потом появился Пётр. Ворвался и снова всё перевернул. Выходит, что…

— Но ты же была на открытии «Пенки»! — возражает Сонька. — С Морозовым. Я тебя видела.

— Надя пригласила заранее, мне было неудобно отказать. Петя подвёз.

— Но Ритка говорила, вот совсем недавно говорила, что вы встречаетесь! — озвучиваю свой довод я.

— Кто такая Ритка? — спрашивает Варя.

— Бариста в «Пенке». Девчонка с розовыми дредами.

— Ммм, да, я помню, я видела её на открытии. Но… но откуда ей знать?

Мы с Сонькой переглядываемся. Наверное, слишком многозначительно, потому что Варя робко уточняет:

— Я что-то испортила?

— А может, что-то починила, — отзывается Сонька и крепко сжимает мои пальцы. Я и не заметила, как у меня начали трястись руки, но никаких слов, короткий взгляд и неуловимый жест, и я нахожу в себе силы посмотреть на Варю. А Сонька спрашивает: — Как это произошло? Почему?

— Мы оба чувствовали, что так, как раньше, уже не будет, — вздыхает Варя. — Что-то изменилось. Мы играли в отношения, пытались вести совместный быт, Петя даже свозил меня в Париж летом в качестве компенсации за несложившуюся карьеру. Только стало ещё хуже: я расстроилась из-за упущенной возможности, мама расстроилась, что Петя не сделал мне предложение на Эйфелевой башне, как она мечтала, а Петя расстроился… Не знаю. Потому что я со своей токсичной семейкой затягивала его туда, где он не хотел быть, наверное. А потом, в начале ноября, он просто пришёл и сказал, что всё. Что он больше так не может, что все эти месяцы мы отыгрывали какой-то дурацкий спектакль и только делали хуже друг другу. Я знала, что так будет. Будто бы ждала. Впрочем, это не уберегло меня от того, чтобы долго и унизительно упрашивать его остаться со мной. Думала, что раз это сработало в январе, то вдруг сработает снова. Но нет, Петя принял окончательное решение, и мне пришлось собрать вещи и переехать к тёте Лиде. И… это было ужасно. Она рассказывала мне, что я глупая пигалица, упустившая мужика. По вечерам мне звонила мама и рассказывала то же самое. Это продолжалось полтора месяца, пока у меня не случилась истерика. Я вела себя отвратительно, кричала, кидалась вещами, а потом сбежала. Снова к Пете. Понимала, что это неправильно, но мне не к кому было идти. Он разрешил остаться у него на пару дней, пока я подыщу себе новое жильё, но потом… потом мне нужно собраться с силами и противостоять своей матери. Потому что если я этого не сделаю, я навсегда останусь… — Варя оглядывает нас и нерешительно заканчивает: — эльфом?

— Эльфы смелые и воинственные, между прочим, — важно вскидывает пальчик Сонька и пускается в пространные объяснения устройства эльфийского мироздания с отсылками к литературным шедеврам и психологии взаимоотношения отцов и детей.

Но я не слышу её. Я проклинаю Фрэнсиса Скотта Фицджеральда с его столь точными цитатами и наблюдаю, как вся моя жизнь снова песком ускользает сквозь пальцы, и я не знаю, с какой стороны мне теперь на неё смотреть.

Пётр звонил мне в январе, как я его и просила, но я не ответила.

Пётр хотел приехать ко мне летом, но у меня был Кирилл.

Пётр расстался с Варей, едва мы снова случайно встретились.

Он не жил с ней, пока флиртовал со мной. Но отдалился, когда я попросила его об этом. Приблизился снова, когда я этого захотела. Предложил быть вместе, когда я сжала его руку. А я… А я…

Хватаюсь за бутылку и размашистым движением плескаю текилу в свою стопку — неаккуратно, через край.

Получается, все те долгие недели, пока я отвергала его, пока лепила на себя болезненный ярлык «любовница», пока играла в приятельство…

Получается, все те долгие недели он был свободным, не нарушал никакие правила, не пытался соблазнить меня за Вариной спиной.

Получается…

Получается…

— Ну всё, я пьяненькая, — уведомляет Сонька. — Давайте вызывать стриптизёров.

Хлопаю себя по карманам в поисках телефона и замечаю, что Варя испуганно, ошеломлённо и, может быть, капельку заинтригованно таращит на меня глаза.

— Ты… ты сейчас правда позвонишь стрип… стрип?.. — запинается она, и я понимаю, что не только Сонька у нас тут пьяненькая.

— Лишь одному, Сонькиному личному, — поясняю я и говорю уже в трубку, когда на том конце отвечают: — Товар готов к отгрузке. Высылайте курьера.

— Понял, — откликается Матвей. — Буду через пятнадцать минут.

Варя озадаченно хмурит лоб, пытаясь разобраться в череде секретных шифров, и я заверяю, что в её жизни ещё будет десяток стриптизёров со стиральными досками на месте живота, но сейчас нам нужно выпроводить пьянчужку домой и лечь спать, потому что завтра утром поезд в Воронеж.

Следующие пятнадцать минут мы втроём топчемся в прихожей. Сонька рассказывает, что когда Ленка, её коллега, выходила замуж, они позвали всамделишного стриптизёра на девичник, но что-то пошло не так, и два часа они пили с ним «Маргариту» и рубились в «Монополию». Варя зовёт в гости в Воронеж, лучше летом, и обещает нереальной красоты скверы в центре, меловые карьеры за городом и старейшую в России коллекцию египетских древностей в музее Крамского. Заканчиваем сборы бурными ономастическими дебатами, почему Людвига ван Бетховена называют Бетховеном, Винсента Ван Гога — Ван Гогом, а Рембрандта ван Рейна — просто Рембрандтом, очень по-панибратски, будто это сантехник Вася из соседнего подъезда, а не великий голландский художник.

Накидываю пуховик, чтобы проводить Соньку до машины и заодно вдохнуть морозного воздуха, освежить гудящую от откровений голову. В лифте моя захмелевшая подруженька упирается затылком в доску с рекламными объявлениями, закрывает глаза и устало спрашивает, как так вышло, что я самая трезвая из нас троих, пили же одинаково. Отшучиваюсь, что опьянение зависит от веса, а я не просто так задницу отращивала, и Сонька тут же, не открывая глаз, тянет свои ручонки к моей филейной части, чтобы хорошенько ощупать все мои преимущества.

— Приехали, выходи! — смеюсь я, уворачиваясь от её поползновений, и Сонька с трудом поднимает явно тяжёлые веки и шагает в открывшиеся двери лифта.

Машина Матвея как раз выныривает из арки, и пока он подъезжает к подъезду, Сонька достаёт из кармана сигареты, прикуривает и выдыхает облачко дыма с вишнёвым ароматом в тёмное декабрьское небо.

— Хочешь? — предлагает она.

— Нет. И ты бросай, это вредно. Тебе вон даже на пачках рисуют страшные картинки.

Сонька снова лезет в карман, внимательно рассматривает пачку в полумраке и равнодушно пожимает плечами.

— У меня тут написано «Импотенция», вот вообще не страшно.

Мы крепко обнимаемся — по традиции, пока одна из нас не ойкнет, — и я жду, когда Сонька усядется в пассажирском кресле, закрываю за ней дверь, но она тут же стучит в стекло, привлекая моё внимание, и начинает возиться с кнопкой. Настолько долго и безрезультатно, что Матвей не выдерживает и нажимает на кнопку со своей стороны. Сонька послушно ждёт, когда стекло опустится до конца, а потом приставляет ко рту ладошку и тихонько шепчет:

— Беру назад свои слова насчёт собаки на сене.

Вернее, думает, что тихонько. Потому что шёпот у неё выходит таким шумным и зловещим, что слышит его не только Матвей, но и возвращающаяся с прогулки в ближайшем парке дама с пекинесом.

— Ты никогда такого не говорила, — улыбаюсь я, наклоняясь ниже и упираясь ладонями в колени.

— Что, правда? Значит, только собиралась.

— А слова про «сиськи мял» тоже заберёшь?

Сонька задумывается, вот прям серьёзно задумывается, щурит глаза и морщит нос, но вскоре выносит вердикт:

— Нет, эти не беру. Но, понимаешь ли, не все мужики — грубые неандертальцы, которые видят годную бабу, закидывают её на плечо и тащат в пещеру. Некоторым нужно сначала помять сиськи. Не буквально! — восклицает она, слыша смешок Матвея за спиной. А потом поворачивается к нему, закидывает руку за голову и, поигрывая бровями, спрашивает: — Вуле ву куше авек муа се суа? — И снова возвращается ко мне. — Просто, Ась, поговори с ним, что ли? Это обычно помогает, когда втюхалась в кого-то и не понимаешь, что делать.

— Но я не…

— Ага, — перебивает Сонька. — Всё, пока.

Она, матерясь под нос, снова начинает войну с кнопкой, и Матвей машет мне рукой на прощание и поднимает стекло. Провожаю взглядом машину, плотнее запахиваю полы пуховика и оглядываюсь в поисках лавочки, чтобы посидеть минутку и подумать. Но у моего подъезда нет лавочек, а поэтому нет собраний местных бабушек, «наркоманов» и «проституток». Ещё раз глубоко вздыхаю — всей грудью, до покалывания — и медленно возвращаюсь домой.

— Ась, — тихо зовёт меня Варя, едва я закрываю за собой дверь в квартиру. — Это ты?

Скидываю ботинки, бросаю пуховик на велосипед и заглядываю в гостиную. Маленькая эльфийка уже забралась под одеяло, светлые волосы спутанными локонами разметались по подушке.

— Гирлянды выключить? — спрашиваю, обхватываю ладонью дверной косяк.

— Нет, не надо. Хочется провести последнюю ночь в сказке.

Улыбаюсь, пересекаю комнату и открываю окно на режим проветривания — так, чтобы цветы не замёрзли, а Варя имела возможность дышать в своей сказке свежим воздухом.

— А я посуду не помыла, — признаётся она. — Что-то сил совсем нет. Завтра встану пораньше.

— Ерунда, — с улыбкой отзываюсь я. — Оставить после себя слегка разгромленную кухню — обязательный элемент хорошего девичника.

— Правда? А когда меня начнёт тошнить?

Присаживаюсь на краешек дивана и поправляю одеяло.

— Не начнёт. Тошнит только подростков, которые бездумно смешивают алкоголь. Но если будут вертолёты, — Варя недоуменно тянет брови вверх, и я поясняю: — Ты поймёшь. Если будут, просто поставь одну ногу на пол, и всё пройдёт.

Она медленно кивает и закрывает глаза. Пару секунд смотрю на её красивое безмятежное лицо, потом встаю и иду к себе, но в дверном проёме меня догоняет её мелодичный голос.

— Ась, мне так страшно ехать к маме…

— Ты можешь вернуться ко мне в любое время, — уверенно говорю я.

— Нет, я должна… должна сама. А ты очень хороший человек. И Петя тоже хороший человек. И если ты сможешь… Если ты хочешь… Сделай его счастливым, пожалуйста.

Сон алкоголика крепок, но краток, и на часах ещё нет и семи утра, когда мы с Варей усаживаемся за кухонным столом: я с Германом кофе, она — с чашкой крепкого чёрного чая. Голова тяжёлая, о завтраке думать не хочется, но в целом состояние вполне сносное, и, сходив по очереди в душ, мы довольно бодро принимаемся за дела. Варя собирает чемодан, складывает диван, как идеальная гостья закидывает постельное бельё и полотенца в стиральную машину. Я мою посуду, собираю контейнер с бутербродами Варе в дорогу, упаковываю пару цветов в картонные коробки — последний заказ, который я обещала доставить в этом году. Мы болтаем о пустяках, я напоминаю, что Варя всегда может вернуться, если не получится найти общий язык с мамой, она отвечает, что очень благодарна, но в этот раз твёрдо намерена решать свои проблемы самостоятельно.

Накануне Матвей обещал отвезти нас на вокзал, но в его машине обнаруживается ещё и Сонька. В солнечных очках на пол-лица — и это пасмурным утром тридцать первого декабря! — и с источающей приятный аромат кофе термокружкой в руках.

— Да, да, я слишком стара для подобных вечеринок, — сдаётся она, даже не дождавшись первой порции весёлых подтруниваний от меня. — Но дайте мне пару часов, и я буду готова к безудержному новогоднему веселью. А пока, Варя, — Сонька поворачивается и сдвигает очки на нос, — у меня есть очень интересное предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Это одна из причин, почему я люблю Соньку. Она уехала от меня вчера поздно вечером изрядно пьяненькая, вернулась сегодня утром с явным похмельем, но когда-то в этот промежуток времени успела всё разузнать и теперь рассказывает нам, что один из её клиентов отчалил с семьёй на ПМЖ во Францию и сейчас как раз ищет для двух своих дочерей преподавателя — человека со знанием русского, французского и педагогических методик. Готов провести собеседование по скайпу после новогодних каникул, а если всех всё устроит, то проживание в комнате на вилле во Франции входит в оффер.

— Правда, это не Париж, а Ницца, но ведь тоже неплохо? — заканчивает Сонька, и Варя вдруг начинает одновременно смеяться и плакать.

На перроне тьма народа, мелькают красные дедморозовские шапки, под ногами разноцветными кудряшками путаются ленты серпантина. Матвей помогает занести чемодан в вагон, и мы ещё какое-то время стоим в толпе, обмениваясь вежливыми пожеланиями хорошей дороги и счастливого года, обещаниями иногда списываться, а если всё сложится удачно, то и встречаться — на Лазурном берегу.

— У меня вопрос! — вдруг восклицает Сонька. — Он давно меня беспокоит, спаси! Как Морозов празднует свой дурацкий день рождения двадцать девятого февраля? И главное — когда?!

— Насколько я знаю, он обычно берёт отпуск на это время и едет в горы, — отвечает Варя. — В прошлом году летал в Австралию, чтобы подняться на Косцюшко. Звал с собой, говорил, что технически там очень лёгкое восхождение, но я отказалась, такие развлечения не для меня. А в этом году… Никуда не ездил, взял гитару и заперся на даче Покровских на несколько дней. У него вообще… сложный был год. — Варя смотрит мне в глаза и добавляет: — Надеюсь, следующий будет лучше.

А потом обнимает меня — быстро, крепко, непритворно. Улыбается нам всем на прощание и забегает в вагон.

— Сонь, как ты умудрилась за ночь организовать эту свою Ниццу? — спрашиваю я через несколько минут, когда перрон пустеет, а поезд, вильнув серо-красным задом, увозит мою то ли соперницу, то ли подругу, то ли несчастную родственную душу.

— Ну, я гном.

— В смысле?

— Хоспаде, Ась, когда ты уже начнёшь читать нормальные книжки, а не эту свою вечную американскую классику? Варя — эльф, я — гном, мы можем подружиться, но всегда будем относиться друг к другу настороженно.

— Потому что?

— Потому что ладно, она мне нравится. Нормальная она. И я хочу, чтобы у неё всё было хорошо. Но пусть хорошо у неё будет где-нибудь подальше от нашего проклятого посёлка городского типа.