Глава 19

Однажды, очень много лет назад, когда мы ещё жили в крохотной хрущёвке рядом с университетом, Сонька свалилась с гриппом. Все три дня, пока градусник выдавал запредельные показатели, я висела на телефоне с Сонькиной мамой и бегала к компьютеру со слабеньким интернетом, пытаясь понять, что прямо сейчас творится с организмом подруги и как я могу ей помочь. Тогда я и узнала всё про озноб и жар, про стадии протекания заболевания, про методы лечения — от классических до народных. И ещё выяснила, что больным с высокой температурой свойственны бред и даже галлюцинации. Шанс познакомиться с последними, к счастью, не выпал, зато Сонька настойчиво требовала немедленно отвести её весело кружиться на карусельках, а в какой-то момент даже попыталась сама встать с постели и пойти в парк, но спутала входную дверь с дверцей шкафа.

Вот и сейчас, наученная опытом, я понимаю, что Пётр с температурой под сорок определённо бредит. Только почему-то чувствую, как в мои плотно запертые ворота ударил тяжёлый таран — до дрожи и звона в ушах. Я помню, тоже помню, как бросилась тогда ему на шею, как опьянела от его запаха, как задохнулась от его улыбки уголком губ, как хлопья последнего в уходящем году снега летели вверх. И как действительно назвала его любимым — из тысячи слов. Не догадываясь, что тем самым будто поставлю клеймо, будто предрешу собственную судьбу.

Накрываю рукой его горячую ладонь на своём колене, очерчиваю пальцами острые костяшки, обвязываю наши запястья махрящимися нитями былого и падаю, падаю, падаю, разбиваясь на миллиарды осколков.

Пока телефон в заднем кармане джинсов не пищит входящим сообщением.

Достаю, смотрю на экран и непроизвольно охаю. Потому что я так привыкла не думать о Варе, приучила себя, внушила, что это единственный способ не сойти с ума, что и сегодня совершенно о ней забыла. А ведь мы договаривались поужинать и отпраздновать её именины! И вот уже начало одиннадцатого, а я так и не явилась домой и даже не предупредила, что задерживаюсь, о чём она крайне вежливо и напоминает своим сообщением:

«Извини, если отвлекаю, но скоро ли ты вернёшься?»

И как мне сказать Варе о том, что стоило им с Петром расстаться, как я тут же примчалась к нему домой? И уже будто бы была приглашена занять её место — сводящей с ума и голой, почти и в горе, и в радости. Как объяснить, что ещё вчера я била себя пяткой в грудь, утверждая, что даже разговоры о Петре — это много чести, а сегодня обнимаю рукой его ладонь и слабовольно хочу лечь рядом?

На секунду задумываюсь, а не наврать ли мне Варе чего-нибудь, но быстро осекаю себя — на вранье никаких отношений, даже дружбы, не построишь. Поэтому ещё какое-то время нерешительно рисую пальцем зигзаги на экране телефона, малодушно решаю не звонить, но пишу — так, как есть:

«Пётр заболел. Я отвезла его домой, дала лекарства, но температура пока держится. Давай перенесём ужин на другой день?»

Вижу, что сообщение доставлено и прочитано, но Варя так долго молчит, что я начинаю чувствовать себя чудовищем, предательницей, обманщицей, преступницей…

А потом она отвечает:

«Думаю, тебе лучше остаться».

«Не верь ему, если он говорит, что с ним всё в порядке. А если начнёт петь, называть себя мистером Бензедрином[13] и просить не пускать к нему врачей — это значит, что пора звонить в скорую. Но надеюсь, до этого не дойдёт».

«Поужинаем в другой раз, не переживай».

И следующим сообщением Варя присылает смайлик. Маленький улыбающийся смайлик.

Я и не знала раньше, какое облегчение может принести один простой глупый жёлтый смайлик, появившийся в моём телефоне в нужный момент!

А потом начинается моя бесконечная ночь.

Меняю компресс, обтираю уксусным раствором подмышечные впадины, локтевые и подколенные сгибы, заставляю Петра пить. Он сопротивляется, дёргается, елозит по кровати, что-то мычит, обдаёт меня огненным дыханием, и в какой-то момент мне даже кажется, что начинает петь, как предупреждала Варя. Но обходится: через час температура спадает до тридцати восьми. Ещё через час — до тридцати семи с половиной, и Пётр наконец-то успокаивается, получает долгожданное одеяло и засыпает.

Ровно до второго акта представления через пару часов, когда температура снова поднимается, а с ней возвращаются жар, хрипы и стоны. И я вливаю в него «Терафлю», завариваю чай с малиной, опять отнимаю одеяло, опять кладу холодный компресс на лоб, опять обтираю уксусным раствором, опять переживаю, всем своим существом чувствуя, как ему плохо. И мой мир снова сужается — теперь до квартиры-студии в центре города, в красивой новостройке за стеной старых купеческих домов, где я пытаюсь охладить бытовой магией и обогреть всепоглощающей нежностью одного очень важного для меня человека.

Температура спадает только через несколько часов, и Пётр, наконец, начинает потеть — верный признак того, что самое страшное позади. Ещё какое-то время сижу рядом, слушая его дыхание — хриплое и прерывистое, но глубокое. А потом на тяжёлых ногах дохожу до дивана и проваливаюсь в сон, едва тело принимает горизонтальное положение.

Чтобы проснуться через час и пощупать лоб Петра.

А потом проснуться ещё через час от рёва его будильника, в один прыжок преодолеть расстояние до стула, чтобы выключить телефон. И скользнуть рукой по влажной груди Петра, засунуть градусник в подмышку и убедиться, что температура застыла на безопасных тридцати семи с половиной.

И снова проснуться через час, уже привычно пощупать лоб и заставить выпить воды.

А потом, в восемь, окончательно подняться с неудобного дивана, когда на телефон приходит напоминание о «срочном» алоэ, которое я обещала доставить сегодня.

С трудом не поддавшись уговорам Платона, во взгляде которого отчётливо читалось «Ну давай ещё полежим, а?», я волочу ноги в ванную, долго умываюсь, полощу рот с зубной пастой, собираю волосы. На кухне, стараясь не шуметь, варю себе кофе, чтобы хоть немного взбодриться. Заодно кипячу чайник и варю овсяную кашу — сама я её терпеть не могу, но, по поверьям, силы она восстанавливает.

Слышу тугой хриплый вздох за спиной, вздрагиваю и оборачиваюсь. Пётр стоит у стены, опершись на неё рукой, смотрит на меня уставшим, но вполне ясным взглядом. Осунувшийся, мокрый, волосы прилипли ко лбу, губы приоткрыты, дышит ртом, а грудь медленно поднимается и опускается вслед за дыханием. И чёрт бы побрал эту грудь и мои нимфоманские наклонности, потому что очень уж он хорош, когда стоит так посреди квартиры в одних боксерах.

— Привет, — говорю. — Ты как?

Он неуверенно пожимает одним плечом в ответ.

Подхожу к нему, убираю волосы с лица и трогаю лоб. Я столько раз делала это за ночь, что даже не сразу понимаю, что тогда Пётр спал или был в забытье, а сейчас — нет, поэтому расстояние между нами вдруг кажется слишком близким, а жест — слишком интимным. Он не шевелится, смотрит в глаза, и я поспешно отступаю на шаг назад, смущённо отводя взгляд.

— Ты была тут всю ночь? — спрашивает.

— Как видишь.

— Я плохо помню. Надеюсь, я не нёс какую-нибудь чушь?

— Замуж звал, — отшучиваюсь я.

— Согласилась?

А вот он, кажется, совсем не шутит. По-прежнему смотрит в глаза, устало, но серьёзно. Но мне так не хочется потрошить его ночные признания и выяснять, были ли они лихорадочным бредом или нет, я просто хочу оставить их себе полностью и неизменными.

— Обещала подумать, — улыбаюсь. — А теперь, мистер Бензедрин, иди куда шёл.

— Я шёл в туалет, — хмурится Пётр. — Но ты что, познакомилась с мистером Бензедрином? Всё было так плохо?

— Главное, что сейчас лучше. Заскочи в душ, если сил хватит, а я пока перестелю постель. — Отхожу в сторону, уступая ему дорогу, и исключительно с благими намерениями добавляю: — Может, тебе помочь?

Пётр быстро скользит взглядом по моему телу — вниз, вверх.

— Справлюсь.

И я зачем-то краснею.

Пока он в ванной, я успеваю проветрить в квартире и поменять постельное бельё, а заодно завариваю свежий чай и ставлю чашку на тумбочку около кровати.

Пётр выходит в одном полотенце вокруг бёдер, и разомлеть и пустить слюну мне мешает лишь тот факт, что вместо того, чтобы нырнуть под одеяло, он открывает дверцу шкафа и достаёт оттуда рубашку.

— Это что такое ты задумал? — спрашиваю.

— Мне на работу надо.

— Вот ещё! А ну брысь в постель. Ты болен.

— Всё со мной в порядке.

— Это я уже слышала. Прямо перед тем, как узнала, что у тебя температура под сорок и ты собрался умирать. Удивительно, что не просил ручку, чтобы написать завещание.

— У меня сегодня важная встреча, — говорит Пётр, повернувшись ко мне всем корпусом и взмахнув вешалкой с рубашкой, словно в доказательство. — Я не могу её отменить.

— Но ты всё ещё болен! — возражаю я. — И пока нет никаких гарантий, что к обеду тебя снова не бросит в жар. Тебе нужно отлежаться.

Подхожу к нему, забираю вешалку и вкладываю в опустевшую ладонь свои пальцы. Не знаю, почему я решила, что это сработает. Но работает. Он смотрит на меня, тяжело вздыхает и сжимает пальцы крепче.

— Петь, — говорю я мягко, но настойчиво. — Пожалуйста, не нужно подвигов. Останься дома. Чуточку… ради меня?

Он смотрит мне в глаза долго, нахмурившись, исподлобья, но потом, кажется, расслабляется, и я чувствую, как его большой палец несколько раз скользит по тыльной стороне моей ладони.

— Кто-нибудь сможет сходить не встречу вместо тебя? — не сдаюсь я.

— Даня. Но нужны документы. — Пётр озирается по сторонам, пробегая взглядом по всем горизонтальным поверхностям. — Я же вчера подготовил документы?

— Папка у меня в сумке. Я отвезу.

Он снова разглядывает моё лицо, то ли пытаясь отыскать на нём что-то, то ли просто оценивая возможность делегировать рабочие дела и оправданность дня в постели, но в конце концов соглашается.

— Офис на четвёртом этаже «Флагмана» на Татарке, найдёшь?

— Конечно, найду.

— Я вызову такси.

— Не стоит, я вызову автобус, — улыбаюсь я и пропускаю удар сердца, потому что Пётр проводит подушечками пальцев свободной руки по моей щеке.

— Спасибо, Ась, — говорит. — А теперь отойди от меня, я не хочу, чтобы ты заразилась.

«Твой грипп — мой грипп!» — орёт мой внутренний голос, но я всё же нехотя вынимаю пальцы из его ладони, протягиваю ему вешалку с рубашкой, а он самостоятельно возвращает её в шкаф и достаёт оттуда пижамные штаны. Зачем-то снова краснею, подхватываю сумку и несусь в прихожую.

— Будь хорошим мальчиком, — громко напутствую оттуда, всовывая ноги в ботинки. — Пей много жидкости, чай с лимоном и со всяким там, я подготовила. Если проголодаешься, на плите овсяная каша. Вероятно, мерзкая на вкус, но я старалась. И измеряй температуру периодически. Договорились?

— Ты потом вернёшься? — спрашивает он, когда я зашнуровываю ботинок.

— Боюсь, что нет. У меня куча дел сегодня. Надо домой заехать, отвезти цветочный заказ, а вечером я веду мастер-класс в «Пенке». — В ответ тишина, поэтому неуверенно добавляю: — Но я тебе позвоню.

— Что, ради такого дела даже из чёрного списка достанешь?

— С чего ты взял, что ты в чёрном списке?

— Выяснил опытным путём.

Озадаченно хмурюсь, потом достаю телефон из кармана и открываю список контактов. Нахожу давно потерянный в электронных недрах номер под именем «Петька», провожу пальцем по экрану и смотрю на самую нижнюю строчку карточки контакта: «Разблокировать абонента».

Разблокировать? Как это разблокировать? Когда я его заблокировала?

И тут я вспоминаю то январское утро, когда после трёх дней ожидания звонка я решила, что время вышло и он больше не позвонит, поэтому вызвала Соньку, выложила ей все жалкие подробности неудавшегося романа, пила коньяк, рыдала, сгоряча вносила номер Петьки в чёрный список, потом удаляла оттуда, потом вносила снова и не запомнила, на чём всё-таки остановилась.

Неужели?..

Мы с ним работаем вместе уже больше месяца, и наверняка за это время у него мог возникнуть какой-нибудь повод мне позвонить — мелкий, неважный, деловой. Только…

Только я должна знать.

Поэтому прямо в одном ботинке захожу в комнату, останавливаюсь в изножье кровати и спрашиваю:

— Ты мне звонил? Когда?

Пётр лежит на спине под натянутым до груди одеялом и грызёт губу. Медлит, но всё же отвечает:

— В конце января.

И когда я понимаю, что превратилась в камень и не могу пошевелиться, даже моргнуть не могу, он тихо добавляет:

— Ты просила позвонить, когда я разберусь, чего хочу на самом деле.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд утверждал, что всегда очень тягостно новыми глазами увидеть то, с чем успел так или иначе сжиться. И сейчас я его очень хорошо понимаю.

Я боролась, всё это время боролась с собственным телом, мгновенно ухватившимся за тонкие ниточки и против моей воли упрямо плетущим из них канаты. И с сердцем, запертым на увесистый замок принципов за руинами толстых стен, заложенных на фундаменте взрослых решений. Я слушала разум, всё это время слушала собственный разум, не позволяющий мне забыть, отпустить и броситься навстречу, пусть и придётся ободрать руки о шершавую кору, чтобы насладиться ароматом дубовых листьев. Пока Пётр не сказал, что…

Что, возможно, всё не так, как мне казалось.

И теперь мне необходимо заново по петельке набирать его портрет.

Стоя каменным изваянием в одном ботинке у кровати Петра, я говорю ему, что он олень. И ещё добавляю, что с бубенцами. А потом опрометью выскакиваю из квартиры, мчусь на остановку, вспоминаю, что мне в противоположную сторону, и мчусь на другую остановку, трясусь в переполненном утреннем автобусе, поднимаюсь на четвёртый этаж бизнес-центра — и всё это время пытаюсь новыми глазами увидеть то, с чем успела сжиться. Выйти за привычные рамки, где Пётр выбрал Варю и никогда мне так и не позвонил. Понять, почему ощущения такие, будто я тоже заболела и теперь брежу, а сознание выделывает смертельные сальто.

Взять себя в руки мне удаётся лишь перед дверью офиса, где я долго перевожу дыхание, читая название фирмы на табличке то слева направо, то справа налево, и с трудом сдерживаюсь, чтобы не провести пальцами по выбитым ниже буквам фамилии Морозов. Но вместо этого стучу и заглядываю внутрь.

За большим столом из тёмного дерева — мужчина. Он одновременно разговаривает по телефону, перебирает разложенные перед ним бумаги и вглядывается в экран ноутбука. Заметив меня, вскидывает в воздух руку, безмолвно прося немного подождать, а потом снова возвращается в режим Юлия Цезаря. И у меня появляется время, чтобы осмотреться.

Потому что вау, прямо-таки «Пирсон-Спектр-Литт»[14] в масштабах небольшого офиса в российской провинции. Стены цвета стали, гранитные полы, картины с абстракциями, множество точечных источников света, широкие кресла из чёрной кожи для посетителей, массивные шкафы из натурального дерева, мраморные статуэтки. Невероятно стильно — не удивлюсь, если к созданию интерьера приложил руку тот же дизайнер, который воплощал свои смелые идеи в жизнь и в квартире Петра. Кстати, о людях: кошусь на тараторящего в трубку мужчину и отмечаю, что он очень даже привлекательный. Холёный блондин лет тридцати пяти в идеально сидящем светло-сером костюме. Приятный голос, голубые глаза, аккуратная растительность на лице — ещё не борода, но однозначно и не вчерашняя щетина. Интересно, сотрудников в «Казус» по внешности набирают? Что этот красавчик, что мой Петька. На чём вообще они специализируются? На оказании услуг по визуальному удовлетворению клиенток? Не знаю, какие у меня юридические проблемы, но я уже готова заплатить!

Мужчина заканчивает разговор, откладывает телефон и произносит:

— Прошу прощения, что заставил ждать. Доброе утро.

— Доброе. Даниил, верно? — на всякий случай уточняю я, старательно делая вид, что это не я только что пялилась на него с явным интересом.

И тут же замечаю интерес уже в его взгляде. Внимательно сканирует меня, прищуривается, откидывается на спинку кресла и довольно улыбается.

— Ну привет, соседка, — выдаёт он. — Дон Педро позвонил и сказал, что документы привезёт девушка, но не уточнил, что это ты.

Его неформальный тон тут же сбивает меня с толку, и я растерянно поясняю:

— Я Ася.

— Очень приятно. Даня. Ну ты проходи, садись. Хочешь чая, кофе?

Я отрицательно мотаю головой, послушно делаю несколько шагов в сторону манящих своим удобством кресел и присаживаюсь. О да, ощущения и впрямь невероятные! Отодвигаю серую декоративную подушку в цвет стен, устраиваю рядом сумку и наблюдаю за Даней, который берёт из кофемашины на высоком столике в углу чашку давно сваренного кофе и садится в кресло рядом. И тут, когда базовые потребности удовлетворены, а мельтешение прекращается, меня осеняет:

— То есть ты тот приятель Петра, который живёт в моём дворе? Он был у тебя в гостях на прошлый Новый год?

Даня утвердительно кивает, делает глоток остывшего кофе и морщится, ставя чашку на подлокотник.

— Прости, не узнала. Я не очень дружу с соседями.

— Да я тоже, — отмахивается он, — но люблю подымить сигареткой на балконе, а с него как раз открывается прекрасный обзор на весь двор и на твой подъезд в частности. Поэтому когда Петручио рассказал о тебе, я сразу понял, о ком речь. Вот наконец и познакомились.

— Он рассказывал обо мне? — с потрохами выдаёт себя женское любопытство, передающееся, вероятно, вместе с той самой финальной Х-хромосомой, а я, брякнув, смущаюсь.

— Однажды, — просто отвечает Даня. — Правда, нёс в основном всякую романтическую лабудень, но я смог выцепить главное. Увлекаюсь габитоскопией, — поясняет он, пару раз стукнув указательным пальцем по виску. — И ты единственная в своём подъезде шатенка с глазами оливкового цвета, которая вечно таскает домой мешки с землёй для цветов.

— Цвет глаз тоже с балкона рассмотрел?

— Нет, конечно. Но сейчас вижу. И родинку над левой бровью. И что краснеть всё ещё не разучилась, хотя вроде давно не школьница. Описание сходится.

Ууу, щёки горят так, что ими впору разжигать печи. Я не привыкла к тому, что посторонние мужчины обсуждают мою внешность. Да и вообще — любые мужчины. Раньше это практиковал разве что Никита, и… словом, у него выходило неудачно. Даня же самодовольно улыбается, всё ещё с интересом меня рассматривая, но вдруг резко становится серьёзным.

— Чёрт, я опять слишком много болтаю, — хмурится он. — Меня такими темпами скоро уволят. Да я сам себя скоро уволю!

Зачем-то киваю, а моя странная память услужливо предлагает характеристику Даниила Покровского, некогда озвученную самим Петром: феноменальное трепло, даже утюг можно не доставать. Не знаю, сильно ли это мешает его работе на поприще Фемиды, но вот мои нервишки потрепать своими суровыми мужскими сплетнями ему удалось… именно так, феноменально.

— Вот, — достаю из сумки папку с документами и протягиваю её Дане.

— Спасибо, что привезла. И это… Мы с Петрухой обычно не обсуждаем женщин, — словно оправдывается он и поднимает вверх руку с кольцом. — Я очень серьёзно женат, а он… Ну, в общем… Просто как-то летом мы закрыли сложное дело и решили это отметить. У нас тут, в офисе, всегда много хорошего алкоголя, клиенты благодарят, старинный русский обычай. А когда под закусь пошёл ананас, тоже подарочный, Петросяна вдруг прорвало — понятия не имею почему. Завёл песню про одну девч… Про тебя, в общем. Всё порывался к тебе поехать.

— В смысле? — Широко распахиваю глаза и смотрю на Даню, нет — сквозь Даню. — Он хотел ко мне приехать? Летом?

— Ну да. В… эээ… июле. Только я его отговорил. Был вынужден сказать, что у тебя есть поклонник на серебристом «ниссане». Извиняй, мужская солидарность.

Июль. Тук-тук.

Кирилл. Тук.

«Принц на серебристом коне».

«Она другому отдана и будет век ему верна».

«Ась, я хочу объяснить…»

Нет, нет, нет!

Но я… я никогда не была отдана другому, я лишь неудачно пыталась заменить несказочным принцем того, кто хотел ко мне приехать, даже когда я необратимо занесла его номер в чёрный список!

— Но если ты сейчас здесь, это значит, что Петруха всё-таки до тебя доехал? — осторожно спрашивает Даня.

Я не знаю.

Лишь чувствую, как мои казавшиеся надёжными ворота покрываются трещинами.

* * *

В дверь стучат. Тихо и деликатно, но для меня этого достаточно, чтобы встрепенуться, поджать под себя ноги и в ужасе уставиться на покрытое скукожившимся дерматином полотно.

— Ась, это я, — слышу приглушённый Сонькин голос, со стоном выдыхаю, поднимаюсь и кручу замок.

Лампочка на лестничной клетке, слишком яркая для привыкших к темноте глаз, заставляет болезненно зажмуриться, но Сонька тут же, переложив горшок с фикусом в одну руку, прижимает меня к себе.

— Привет, — шепчет в ухо. — Мы привезли вещи.

Матвей протискивается мимо нас в квартиру, ставит две челночные клетчатые сумки в конец коридора и, утешительно ущипнув меня за щёку, снова выходит на лестницу.

— Я подожду в машине.

Щёлкаю замком и несколько раз дёргаю за ручку, чтобы удостовериться, что дверь заперта, а я в безопасности, и только потом опять сажусь на бесформенный ком из собственной куртки на полу.

— Как всё прошло? — спрашиваю, доставая из пачки очередную сигарету.

Неделю назад, когда я некрасиво отправила Никиту в пешее эротическое на глазах у его друзей, я не думала о последствиях. Тогда мне хотелось просто уйти и разорвать этот порочный круг токсичных отношений, отмыться от впитавшегося в кожу разочарования, сцедить бегущее по венам чувство вины. Однако Никита не спешил одарить мой кунштюк аплодисментами, зато той же ночью оказался под дверью Сонькиной квартиры, пьяный и злой. Рвал кнопку звонка и требовал выдать ему меня до тех пор, пока Сонька не заорала, что лучше бы ему убраться прямо сейчас, потому что она уже вызвала ментов.

А следующие дни превратились в ад.

Мне пришлось удалиться из всех социальных сетей, потому что Никита слал длинные сообщения, в которых ласковые просьбы встретиться и поговорить блестяще переплетались с угрозами пообщаться против моей воли, и теперь его старое классическое «Надень шапку, а то уебу», когда — то казавшееся мне смешным и романтичным проявлением заботы, заиграло новыми красками и стало вызывать отчётливую тревогу.

Я засиживалась в офисе допоздна, а потом сбегала через пожарный выход, потому что сквозь широкие пластиковые жалюзи видела, как около шести вечера у входа в здание появлялся Никита — иногда с букетом чайных роз, иногда с перекошенным лицом — и долго топтался на месте, стуча носками ботинок по бордюру.

А как-то утром мне чудом удалось заскочить обратно в подъезд и захлопнуть за собой дверь, потому что Никита решил поймать меня в самом сонном и беззащитном состоянии по пути на работу, и я благодарила мироздание, что он не знает код от домофона, дрожала всем телом и умоляла его оставить меня в покое.

Мне было страшно. Даже страшнее, чем достать из внутреннего кармана сумки ключи от отцовской квартиры и спрятаться там, в самом жутком месте на свете, адрес которого Никита не знал.

— Они разговаривали на кухне, пока я собирала вещи, — отвечает Сонька, смело садясь на грязный пол в коридоре и ставя горшок с фикусом рядом. — Не знаю, что Матвей ему сказал, но если сработает, я впечатлюсь и попрошусь замуж.

— И почему я раньше не поняла, что Никита — зло? — выдыхаю я вместе с сизым дымом и беспомощно упираюсь затылком в стену.

— А надо было слушать старую мудрую женщину, — говорит Сонька, вытаскивая из моей пачки сигарету для себя.

— Вообще-то, ты младше меня на месяц.

— Это не так работает, — утверждает короткий, но яркий огонёк зажигалки, на секунду разорвавший темноту коридора. — Некоторые вещи можно увидеть только со стороны, когда твой взор не застилают любовь и морковь. Тогда не ищешь оправдания недостаткам и сразу понимаешь, что если у человека любимая книга — «Мастер и Маргарита», то с вероятностью восемьдесят семь процентов он ничего не читал после школы, а это явно не твой уровень. Ну, это так, по мелочам…

— Торжественно обещаю в будущем рассказывать тебе все подробности своей личной жизни, чтобы услышать твоё экспертное мнение. Если она когда-нибудь случится, эта личная жизнь…

— Случится, конечно. Но ты сначала… — Сонька оглядывается, — прибралась бы, что ли. Проветрить надо, тут воняет, шо пипец.

— Я боюсь, — признаюсь, покусав губу. — Этой квартиры боюсь. И всего, что в ней было, даже свет до сих пор включить не могу.

— Было да прошло, — уверенно отрезает Сонька. — И не вернётся. Это всего лишь бетонные стены с кучей хлама, от которого очень легко избавиться. Но это твои личные бетонные стены.

Она заглядывает в освещённую лишь отблесками уличных фонарей гостиную, оценивает частично отклеившиеся обои, пропитанный многолетней пылью ковёр, покосившуюся советскую стенку и кивает самой себе.

— Знаешь же традицию пускать кошку первой в новый дом? У нас кошки нет, затооо…

Сонька ставит горшок с фикусом перед дверью в гостиную, а потом медленно, аккуратно, двумя пальцами передвигает его через порожек.

— Ну вот, — радуется она. — Уже энергетика другая, чувствуешь?

Нет, не чувствую. Я по-прежнему вижу багряные следы на этих стенах, а картонные двери зияют дырами на месте выбитых стёкол. Но старая мудрая женщина права: мне нужен дом, мой собственный дом, где я смогу стереть прошлое и обрести себя заново. Цельную — насколько это возможно.

— Наверное, — всё-таки улыбаюсь я, впервые стряхнув пепел не на пол, а в пустую пачку из — под сигарет. Будто больше мне не всё равно.

— И бросай курить, у тебя совсем не получается делать это дозированно и со вкусом, — напутствует Сонька, совершенно не стесняясь того, что сама сейчас дымит в покрытый паутиной потолок. — Вечно доводишь всё до крайности, скоро будешь кашлять, как туберкулёзник. А ещё начни уже нормально есть, ты похожа на скелет. И сиськи обратно отрасти.

— Отсыплешь?

— Да пожалуйста, с удовольствием! Макарошек тебе отварю, — хихикает Сонька.

И я снова улыбаюсь. Искренне улыбаюсь.

Хотя ещё не знаю, что Никита меня больше никогда не побеспокоит, Сонька выйдет замуж за Матвея, а я превращу эту квартиру в дом, и на то страшное место в коридоре, где я долго просидела в темноте на комке своей куртки, я поставлю велосипед.