Глава 23

Секунда, минута, час — я не знаю, сколько длится этот кошмарный момент, когда мозг, мой больной мозг угодливо предлагает катастрофические варианты случившегося, от которых сердце останавливается, а лёгкие превращаются в камень. И только вся моя суть — смертельно нерешительная, вечно сомневающаяся, искалеченная прошлым — рвётся в толпу, потому что отказывается верить. Он здесь, он точно здесь, он где-то тянет за другой конец нити, которая будет связывать нас вечно, что бы ни произошло.

И я иду.

Иду, то и дело натыкаясь на чью-то спину или чей-то локоть, смаргивая непролитые горькие слёзы, сглатывая тугой ком в пересохшем горле, крутя головой по сторонам.

Я ищу, я отчаянно ищу.

И… нахожу.

Пётр подпирает спиной колонну из буро-красного кирпича, руки скрещены на груди, ещё чуть-чуть — и в его волосах запутаются листья свисающего из кашпо сингониума. Инстадива рядом: не стоит, а позирует, тянется к его уху, что-то говорит, вертит в пальцах с длинными острыми ногтями ножку бокала с шампанским, трясёт волосами, томно складывает губы в манящей улыбке, и блуждающие по залу огоньки превращают её золотистый ромпер в столь блестящий и невероятно эффектный, что Бейонсе бы позавидовала.

И мне снова становится нестерпимо страшно.

Потому что она очень красивая. В рвоте единорога. Со звучным именем Каталина Лав.

А я? В наряде «женщина — друг человека», с полуразвалившейся гулькой, ободранной коленкой и облупившимся лаком на ногтях.

Но…

Но меня зовут Анастасия Николаевна Романова, как последнюю русскую княжну.

И у меня вместо крови ртуть. А ещё…

А ещё Пётр — мой.

И я шагаю к нему, в ушах пульсирует тишина, сердце бьётся в горле.

Вижу, как Каталина кладёт ладонь на его плечо, и Пётр переводит взгляд на её пальцы, а потом поднимает глаза. И смотрит на меня, замершую в метре от него.

И я протягиваю руку.

Ладонью вниз, потому что не приглашаю, не подчиняюсь, а зову. В водоворот страха, сомнений и неверных решений. Или, может, верных. Может, сегодня решения наконец-то станут верными.

Глаза в глаза, взгляд исподлобья, проявившийся залом между бровей — мы стоим так долго, что Каталина начинает нетерпеливо наглаживать ткань пиджака на его плече и снова тянется, чтобы что-то сказать ему на ухо. Но Пётр расцепляет замок своих рук и большой, тёплой ладонью с длинными пальцами обхватывает мою. Стискиваю её, наконец-то выдыхаю, окропляя его парами ртути, отравляя его своим ядом, в дозе которого — теперь я не сомневаюсь — он нуждается. И тяну за собой.

Я не знаю, куда его веду, но пока мы пробираемся через толпу, танцевальные ритмы сменяются медленной фортепианной мелодией, и люди собираются в пары. И я, телом откликаясь на этот всеобщий порыв, разворачиваюсь и закидываю руки Петру на шею.

— В приложении к моему договору написано, что ты должен мне один корпоративный танец, — дрожащим голосом говорю я.

— Его составлял я и никак не мог такого написать, я же танцую, как холодильник.

— А я — как влюблённая девица на дискотеке в старшей школе.

Мне хочется, чтобы он спросил, правда ли я влюблённая, и тогда я просто отвечу да, без заминки и ненужных рефлексий. Но он не спрашивает, он всё ещё мне не помогает. Зато кладёт ладони мне на талию, и я выдыхаю. Пока этого достаточно, дальше я обязательно справлюсь сама.

— Что с коленкой? — спрашивает.

И когда успел заметить?

— Ну, я бежала, глазела по сторонам, а там был обрыв…

— Упала?

— Упала.

— Лапа-растяпа[18].

Два слова, одиннадцать букв — и всё со звонким щелчком встаёт на место. Потому что это наш язык, наш Сэлинджер, наше незапамятное прошлое, в котором всё было просто, ясно и хорошо. И я хватаюсь за него, тяну, тону, сцепляю пальцы на его шее, опутываю нас нитями, отрезаю от реальности, от шума, от людей. Мы в самом сердце танцпола, вокруг нас движутся пары, по нам снуют отблески диско-шара, но на самом деле мы сейчас одни. Наедине. Только он и только я. Так, как оно и должно быть.

— Петь, — выдыхаю я. У высоких каблуков есть и плюсы. Например, последствия от их неправильного использования являются неплохой темой для начала разговора. А ещё на них я могу почти прямо смотреть ему в глаза. — Петь, я пришла сегодня в «Пенку», потому что хотела увидеть тебя. Только ради этого. Боялась, что ты не придёшь. И очень ждала, очень тебя ждала.

Он медленно моргает, и я судорожно слежу за тенями, которые отбрасывают на щёки его длинные ресницы, за огоньками, скользящими по его лицу, за льдом в его глазах, который тает, тает, тает! А его пальцы на моей талии крепче впиваются в кожу.

— Прости, что не звонила тебе, когда ты болел, — тороплюсь сказать всё-всё я. — Но я тайно подслушивала разговоры Нади и Майи Давидовны и была в курсе, как ты там. И выучила, что такое юх мит кнейдлах.

— Адское пойло, — усмехается Пётр.

— А ещё, Петь… — Тут мне приходится сглотнуть, придвинуться губами к его уху и перейти на шёпот, потому что снова становится страшно. — Ещё я не ответила на вопрос, который ты задал мне тогда в кладовке. Не закончилось. То, что было между нами, оно не закончилось.

Я боюсь шевельнуться, отстраниться и заглянуть ему в глаза, и мне кажется, что время безжалостно растягивается. А потом он просто склоняет голову, просто преодолевает эти дурацкие сантиметры между нами, просто прижимается виском к моему виску, и я не помню, когда в моей жизни был момент счастливее.

— Ась, — выдыхает он мне в ухо. — Ты постоянно…

Замолкает, а я прикусываю язык, чтобы не закончить за него. Я постоянно что? По-беккитэтчеровски мечусь между «хочу» и «не хочу»? Раздражаю его своей нерешительностью? Свожу с ума? Бешу?

— Ты постоянно убегаешь от меня. Мне никак не удаётся тебя приручить. Я уже не… Я не знаю, что мне делать, правда. Кажется, что мы играем в какую-то игру, а я не знаю правил. Подскажи. Что ты хочешь? Свидание, ресторан, цветы? Кино, вино, домино — что? Что мне сделать, чтобы ты перестала убегать?

— Держи меня, — шепчу ему в ухо срывающимся голосом. — Держи меня крепче.

И Пётр тут же обвивает меня руками, прижимает к себе, а я скольжу щекой по его щетине и закрываю глаза, всем телом рассказывая ему, что мне не нужны никакие рестораны, если самым вкусным блюдом на свете была та яичница, которую он пожарил ночью на моей кухне год назад. Что мне не нужны никакие цветы, если самым дорогим подарком был тот лысый кактус с запиской «Спаси меня», а я не поняла, я, дура, не поняла, что это был крик самого Петра. Но я всё исправлю. Мы всё исправим. Мы обо всём поговорим и всё исправим.

Потому что быть счастливыми поодиночке у нас уже вряд ли получится.

— Ты вкусно пахнешь, — говорит он.

— Селёдкой под шубой?

— Нет, — тихо смеётся, опаляя мою шею дыханием. — Хотя ты очень забавно её уплетала, я даже подумывал передать тебе тарелку с нашего стола. Но пахнешь почему-то кокосиком.

Снова удивляюсь, что он заметил, каким блюдам я отдавала предпочтение на сегодняшнем застолье, но в ответ честно признаюсь:

— Потому что я съела все конфеты с кокосовым ликёром из твоего сладкого новогоднего подарка, каюсь.

Его ладонь ползёт вверх по моей спине, мои пальцы осторожно забираются в его волосы у основания шеи. И меня пронзает ощущением, что я наконец-то дома. Наконец-то в той абсолютнейшней безопасности, которую я чувствовала всегда, когда он был рядом. Когда наполняла лёгкие ароматом дубов и мёда, когда совершенно иррационально проваливалась в состояние правильности момента

— У нас появляются новогодние традиции? — спрашивает Пётр.

У нас, у нас, у нас — и я улыбаюсь, потому что это «мы» больше не кажется стародавним.

— Хочешь уйти отсюда? — предлагает он.

— Да.

Моя рука снова оказывается в его ладони, и даже за те несколько шагов от танцпола до вешалок у входа мы успеваем переплести пальцы. Пётр мгновенно находит моё пальто, и на этот раз я не удивляюсь, что он знает, в чём я пришла. Просто всё это время я была под присмотром.

— Тебе надо кому-нибудь сказать, что ты уходишь? — спрашивает он, помогая мне одеться.

Отрицательно мотаю головой: Сонька не глупая, разберётся.

— Сумка? — снова задаёт вопрос.

И я снова мотаю головой. Всё, что я с собой взяла, — это телефон и немного налички во внутреннем кармане пальто на всякий случай.

— Телефон! — вспоминаю я. — Он у Наташки. В подсобке.

Пётр кивает, набрасывает на плечи своё пальто, снова берёт меня за руку и ведёт за собой в сторону служебных помещений. А я, годами презрительно фыркающая в сторону гуляющих, взявшись за руки, парочек — мол, ну что это за показательная нежность на публике, — млею внутри и мечтаю до конца своих дней ходить так и только так, чтобы мои неказистые пальчики в его большой ладони.

Пётр бесшумно заходит в подсобку, а я остаюсь в дверях, стараясь не издавать лишних звуков, когда он осторожно вынимает наушники и вытаскивает из цепких пальчиков спящей племянницы телефон.

— Чем ты её накачала? — спрашивает, вернувшись в коридор и аккуратно прикрыв за собой дверь.

— Магией, которая обычно помогает мне от бессонницы, — улыбаюсь, убирая телефон в карман.

— А моя толстовка?

— Она помогла, когда ты уехал в Питер и магия не справилась, — признаюсь я и кричу внутри от счастья, что как это, оказывается, хорошо, когда просто говоришь правду.

— Ась, — хрипло выдыхает Пётр, делает шаг и обхватывает моё лицо ладонями.

И по позвоночнику проходится разряд.

И подушечки пальцев на его левой руке по-прежнему чуть грубее, чем на правой.

И губы так близко.

И внизу живота вот-вот снова завяжутся давно забытые морские узлы…

Но тут дверь в служебные помещения распахивается, впуская поток громкой музыки и заставляя меня подпрыгнуть на месте.

Дверь в служебные помещения распахивается, впуская поток громкой музыки, и я вздрагиваю и инстинктивно отпрыгиваю назад, словно боюсь быть пойманной на месте преступления. Пётр опускает руки, хмурится, пытается считать с моего лица все эмоции и вызвавшие их причины, но я уже во все глаза смотрю на возникшего перед нами Михаила, стараясь понять, что он успел увидеть и как увиденное расценил.

— Уходите? — спокойно спрашивает он.

— Да, — повернувшись к нему, отвечает Пётр так просто, будто нет ничего особенного в том, что мужчина и женщина вместе покидают вечеринку почти в два часа ночи.

В этом и правда ничего нет, все взрослые люди, но только я с чего-то нервничаю, цепляя пальцами чокер на шее, зачем-то пытаюсь его покрутить. Вдруг то, что снова зародилось между нами с Петром, пока недостаточно окрепло, чтобы с кем-то им делиться? Вдруг оно не сможет выстоять чужих глаз, слов и мнений? Но не я ли только что… решила бороться до конца?

Поэтому делаю шаг к Петру, встаю за его плечом и кладу ладонь между его лопаток. Я рядом. Я не боюсь. А он выпрямляется, слегка отклоняется назад — так, чтобы крепче упереться спиной в мою руку.

— А Натаха там как, не заходили? — кивает в сторону подсобки Михаил.

— Спит сном младенца.

— Ну наконец-то! Всё крутилась и вертелась, то ей громко, то холодно, то сладкого хочется. Я уже собирался везти её к Майе.

— Аська её усыпила, — усмехается Пётр. — Согрела и заткнула уши записью с какой-то магической тарабарщиной. А со сладким Наташка сама разобралась.

И он вдруг достаёт из кармана пальто конфету с кокосовым ликёром — мою четвёртую, несъеденную — и протягивает мне:

— Передай своему пылесосу.

А я беру её и никак, совершенно никак не могу сдержать улыбку.

Потому что такие вот они, наши новогодние традиции — глупые, несуразные, но до последнего шелестящего фантика наши.

— Спасибо тебе, добрая фея, — практически кланяется мне Михаил. — Полцарства за тарабарщину!

— Я пришлю Наде ссылку, — обещаю я, бережно убирая конфету в карман.

— Договорились. Кстати! — Он внимательно вглядывается в наши лица, будто желает окончательно убедиться, что мы точно уходим вместе, а потом машет перед собой телефоном. — Вам такси нужно? Центр всё ещё перекрыт, еле дождался одного ловкача, который сообразил добраться сюда дворами.

— Спасибо, не откажемся, — соглашается Пётр, а потом, когда Михаил передаёт контакты, возвращается в зал, и мы снова остаёмся одни, оборачивается ко мне и спрашивает — серьёзно и даже взволнованно: — Это вот что такое было? Ты меня стесняешься, что ли? Или опять продумываешь, как от меня сбежать?

— Нет, Петь, нет! — спешу уверить его. — Просто… Просто мне показалось… Будет неловко, если Надя узнает, что…

— Надя уже давно всё знает. С того дня, как я увидел тебя в окне «Пенки», всю такую невозможно красивую в окружении этих твоих цветов.

— Знает? — ахаю я, распахивая глаза. — Ты ей рассказал? Всё рассказал? Это я невозможно красивая?

Последний вопрос вырывается сам по себе, и я тут же смущаюсь и, возможно, краснею какой-нибудь неожиданной частью лица, а Пётр усмехается.

— Просто Надя… очень проницательная, особенно если это касается моей жизни. И довольно быстро всё просекла.

— И что, вообще ничего не говорила?

— Почему же? Говорила. Сказала, что если я тебя обижу, она уволит меня к чертям собачьим, и ей плевать, что только благодаря мне она ещё не дала ни одной взятки этим коршунам из СЭС и пожарным. Но Надя давно выбрала позицию невмешательства, пока её прямо не попросят.

— Признайся уже, — я переношу вес на одну ногу и прищуриваюсь, — Надя наняла меня, потому что ты попросил?

— Да, — отвечает Пётр.

— А говорил, что не твоих рук дело!

— Я так не говорил, я просто мастерски ушёл от ответа, когда ты спросила. Ты тоже так постоянно делаешь.

— То есть получается…

— Ничего не получается, Ась. Ей нужен был сотрудник, но она боялась, что ты можешь не захотеть. Я всего лишь настоял, знал, что ты согласишься.

— С чего бы ты это знал?

Пётр шумно вздыхает, но говорит:

— На открытии Ритка рассказывала про одну свою подружку, которой приходится мыть ноги в унитазе, чтобы выбраться из нищеты. Насчёт нищеты, полагаю, она преувеличила для красного словца, однако я знаю только одного человека, который практикует симорон, вот и сложил два плюс два.

— Кругом одни Шерлоки, блин, — ворчу я. — Но Ритка! Как она могла?! И чтоб ты знал, я только однажды так делала и сразу тебя предупредила, чтобы у тебя была возможность испугаться и отказаться! А ты, выходит, опять меня спас? За должность арт-директора в «Пенке» тоже тебя благодарить?

— Впервые слышу.

— Правда?

— Правда. И это крутая новость, я уже могу тебя поздравить?

— Рано ещё, — морщу лоб, отводя взгляд. — Я пока типа думаю.

Пётр берёт мои руки в свои, заставляя мгновенно расслабиться и снова посмотреть ему в глаза, и говорит размеренным, спокойным, профессионально убедительным голосом:

— Я тебя не спасал, Ась. Никогда. Нет, возможно, мне бы хотелось спасти тебя, и тогда по канону ты была бы обязана мне по гроб жизни и расплачивалась универсальной женской валютой… Но нет, Ась, это не про нас. Ты всегда спасала себя сама, я просто вовремя подворачивался под руку. Кстати, об этом, — и в глазах Петра появляется хитринка. — В приложении к твоему договору, которое я как юрист составлял с особой тщательностью, указано, что после корпоративного танца я должен тебе ещё и корпоративный секс.

— Два месяца ждала, когда ты уже вспомнишь, — ухмыляюсь я.

Мне нужно ещё о многом ему рассказать и о многом расспросить, но когда мы ускользаем из кофейни через заднюю дверь и усаживаемся в такси, я решаю, что разговоры могут и подождать. Ехать совсем недалеко, но водитель умудряется превратить поездку в невыносимо долгую, потому что, петляя по дворам и переулкам, ни на секунду не замолкает — то ли от скуки, то ли от досады, что этой ночью все, кроме него, пьяные и счастливые. Пётр пытается поддерживать беседу, но отвечает невпопад, потому как прижимает меня к себе, поглаживает большим пальцем тыльную сторону моей ладони, а я утыкаюсь ему в шею, безостановочно улыбаюсь и наполняю лёгкие тонким древесным ароматом, которого мне будто не хватало раньше, чтобы наконец дышать полной грудью.

Мы выходим из такси и почти добираемся до его подъезда, хотя я неловко семеню на каблуках и всё норовлю свалиться в сугроб, когда небо над нашими головами вдруг взрывается триллионом огней, а я не сдерживаю громкий восторженный возглас.

Оказывается, если живёшь в центре, главный городской фейерверк очень удобно смотреть прямо из собственного двора. Нужно всего лишь поднять голову. Без толкотни и гомона толпы, будто это представление только для тебя одной. Вернее — для нас двоих, потому что когда я останавливаюсь и восхищённо слежу взглядом за рассыпающимися над нами огоньками, Пётр обнимает меня сзади и притягивает к себе.

— Ты загадала желание? — спрашивает.

— Да, — отвечаю с улыбкой, откидывая голову ему на плечо. — Два часа назад под бой курантов. Формулировала очень тщательно, вербализировала и визуализировала — ну, ты сам знаешь, как надо. Поэтому оно уже сбылось.

И тут же чувствую его мягкие губы на своей щеке. Медленно скользят, прочерчивая огненную полосу на ледяной коже, обхватывают мочку уха, оставляют похожий на клеймо поцелуй на чувствительном участке за ухом.

А я понимаю, что жизнь циклична. Прошлая новогодняя ночь, фейерверки в распахнутое окно моего балкона, дарующие храбрость пузырьки шампанского в крови, твёрдая грудь самого красивого мужчины на свете, обнимающего меня сзади, мгновения до нашего первого поцелуя. Мы вернулись туда, где всё начиналось, будто судьба дала мне второй шанс, существование которого я так упорно отрицала. Но теперь главное — этот шанс не проебать.

Разворачиваюсь, пылко, пронзительно, надрывно заглядываю Петру в глаза, сама обхватываю его лицо ладонями и целую.

Так — что у меня, давно отвыкшей плакать, застревают в ресницах слёзы.

Так — что сердце сбивается с ритма, чтобы мгновенно залатать дыры в самом себе, снова стать целым и стучать в унисон с другим сердцем, тем, что рядом.

Так — что перестаю слышать залпы фейерверков и чувствовать забирающийся под пальто колючий ветер.

Потому что есть только я, он и этот поцелуй, древний танец языков, и пространство преломляется, время искажается, а нас отбрасывает в глубины космоса и засасывает в чёрные дыры, мы задыхаемся под тоннами вечной воды океанов и тут же взмываем вверх в бескрайнее небо, полностью теряя ориентацию, будто кессонная болезнь разрывает плоть на мириады осколков, пока…

Пока гудок автомобиля и яркий свет фар не напоминает, что мы стоим посередине дороги и загораживаем проезд, и Пётр, посмеиваясь, хватает меня за руки и утягивает на тротуар.

— Пойдём домой, малыш? — шепчет он.