Глава 24

Крем-брюле с карамельной корочкой. Хочется ударить ребром серебряной ложки по хрусткой поверхности, зачерпнуть мягких сливок и с наслаждением прикрыть глаза, пока ванильная нежность обволакивает рот. Но ты намеренно оттягиваешь этот момент, любуясь узорами на обожжённой глазури, втягивая носом тонкий аромат ванили, получая удовольствие от предвкушения.

Крем-брюле по оригинальному рецепту готовится пять часов. Крем-брюле по нашему с Петром рецепту томился в духовке, покрывался корочкой и охлаждался гораздо дольше — месяцы или даже целый год. И мы берём короткую паузу, прежде чем наконец-то его отведать. Потому что этот момент, когда краешек ложечки скользит по тонкой, шероховатой поверхности и вот-вот её надломит, больше не повторится.

Надеюсь, никогда.

У нас обоих вдруг вырабатывается зависимость от прикосновений, и пока в лифте его пальцы выводят узоры на моём затылке, мои ныряют под его расстёгнутое пальто, чтобы замереть где-то на спине. Короткая остановка около двери квартиры, он открывает замок, я прижимаюсь лбом к его шее сзади, соскальзываю руками по тугим плечам, обвиваю запястья, льну и мешаю, и он негромко, бархатно посмеивается. Так и заходим внутрь — глупым паровозиком, я не отлипаю от его спины, неуклюже наступаю ему на пятки и спотыкаюсь о порожек, а он держит, держит меня крепче и не даёт упасть. Щёлкает выключателем в коридоре, и мы ловим взгляды друг друга в зеркальной поверхности шкафа, и в наших глазах — фламбе. А карамельная корочка начинает похрустывать.

Оказывается, если зависимость от прикосновений прогрессирует с каждой секундой, процесс снятия пальто может затянуться почти на вечность, но мы всё же как-то справляемся и даже умудряемся разуться, и я тут же радостно восклицаю:

— Ммм, праздничные носочки!

Потому что сдержанный чёрный облик Петра вдруг разбавляют яркие пятна красных носков, практически новогодних.

— Ты тоже сегодня нарядная, — отвечает он, и я, едва выбравшись из плена каблуков, кошусь на собственные ноги.

Прелееестно! Один мой носок розовый, второй — серый в розовый горошек, и можно, конечно, притвориться, что это гениальное дизайнерское решение какого-нибудь носочных дел мастера из Китая, но по факту это просто носки из разных пар. Где-то совсем далеко были мои мысли, когда я сегодня обувалась.

Наружу вырывается искренний, но несимпатичный смешок, а потом я хрюкаю, ойкаю и закрываю рот ладошкой.

Если бы ещё полчаса назад, когда я самозабвенно гнобила себя за простую белую футболку, порванные джинсы, кривой пучок и отсутствие острых акриловых ногтей на модной вечеринке, я знала, что под щегольскими ботильонами, на которые оставалась вся надежда, у меня непарные носки, я бы точно всплакнула в дальней кабинке туалета. Но сейчас мне почему-то очень легко. И по-настоящему смешно.

— Угораздило же тебя, Пётр Алексеич, отхватить себе первоклассную растяпу с замашками поросёнка, — качаю головой я.

— Не угораздило, а повезло. К тому же… — Он отнимает мою ладошку от лица, наклоняется, прикусывает мою верхнюю губу и тут же проходится по ней кончиком языка, а потом шепчет в мой приоткрытый рот: — Пока мне всё нравится.

Фламандский…

Скорняжный…

Пётр отстраняется, берёт меня за руку и увлекает за собой вглубь квартиры, и я послушно иду следом, путаясь в ногах.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашивает.

Открываю рот, чтобы закричать чудовищно пошлое «Да! Тебя! До дна!», но сдерживаюсь, поджимаю губы и лишь неопределённо мычу в ответ.

Пётр включает подсветку на кухне, бросает пиджак на стол-остров, достаёт из холодильника бутылку Moet & Chandon и смотрит на меня вопросительно, и я тут же часто-часто киваю: маленький алкоголик во мне никак не может упустить возможность попробовать шампанское за несметные тысячи рублей.

Пока Пётр откупоривает бутылку, я делаю приветственный реверанс сонному Платону, который бросает на меня незаинтересованный взгляд, а потом — уже явно заинтересованно — проверяет свою миску на наличие обновлений, и затем, подтянувшись на руках, я усаживаюсь прямо на остров позади Петра. Совсем не по этикету, но какая разница, если я уже убрала ложку и теперь вожу по глазури подушечкой пальца.

Пётр разливает шампанское, а я без зазрения совести пялюсь на его задницу.

Наконец-то можно.

Наконец-то можно всё.

Он разворачивается, подходит ближе и протягивает мне шампанское. В кружке. В такой простецкой кружке, будто бы даже икеевской. Нет, я помню, конечно, что в прошлую новогоднюю ночь у меня дома мы пили шампанское из того, что нашлось, но то был дешёвый суррогат по акции в «Пятёрочке», а не элитный французский нектар. Настолько, что я даже не знаю, как правильно произносится его название. Вот Варя наверняка знает.

— Ни за что не поверю, что у тебя нет фужеров из какого-нибудь там горного хрусталя! — поддразниваю я, вдруг отмечая, что от мыслей о Варе у меня нигде не кольнуло, как раньше. Это хорошо. Это очень хорошо.

— Ну традиции же, Ась, — улыбается Пётр. — За тебя.

— За тебя, — эхом отзываюсь я, делаю глоток и аж вибрирую от удовольствия.

Божественно вкусно. Согласна до конца жизни пить только этот эликсир, и неважно из чего, хоть из его ладони.

А его ладонь тем временем ложится на моё бедро, скользит по грубой ткани джинсов, и пальцы касаются ссадины на коленке.

— Больно? — тихо спрашивает Пётр, аккуратно поглаживая ободранную кожу.

— Нет, — выдыхаю я, и он наклоняется и целует меня в колено.

А потом, когда я уже готова захлебнуться в резко накатившей на меня волне нежности, целует ещё раз, но уже в шею. Горячо и многообещающе — так, что я снова провожу пальцем по карамельной корочке и даже чуть надавливаю в аккомпанемент вырвавшемуся полустону.

— Петь… — выдыхаю я едва слышно, хрипло, но в то же время громко и зовуще, отставляю кружку в сторону, двигаюсь ближе к краю стола, раздвигаю ноги, вынуждаю его встать между ними.

Ловлю его взгляд, завожусь от его рваного короткого дыхания, от его улыбки краешком губ. От того, как он сглатывает, когда прижимаюсь к нему грудью. От того, как дёргается его кадык.

Облизываю губы, прежде чем обхватить ими его ключицу и лизнуть её, оставляя на коже ещё, кажется, не лопнувшие пузырьки шампанского. Прохожусь языком вверх, покрываю короткими влажными поцелуями линию челюсти, и каждый укол щетины по губам эхом отдаётся в моём же собственном теле. Описываю кончиком языка кромку уха, соскальзываю губами на острую скулу и снова возвращаюсь к шее, но теперь к страстному танго рта добавляются пальцы. Ложатся на плечи, медленно двигаются вниз, очерчивая рельеф груди сквозь ткань футболки, давят, отрываются, снова давят, сжимают, исследуют, задерживаются на косых мышцах живота, и одна ладонь — смелая, нетерпеливая, жаждущая — спускается ниже на плотную, твёрдую, упругую ткань джинсов.

Пётр инстинктивно подаётся вперёд, упираясь в мою ладонь.

Я инстинктивно прижимаюсь грудью сильнее, выгибаю поясницу, чувствую, как ноют соски.

Он кладёт руку на мою шею, заставляя заглянуть ему в глаза. Там столько яркого инфернального огня, что можно было бы сжечь сотню ведьм, но сегодня сгорю я одна — без остатка.

Проводит большим пальцем по щеке, по губам.

Скорняжный…

Брам-шкотовый…

Обхватываю его палец и, не разрывая взгляда, втягиваю его в рот, царапаю зубами, обвиваю мокрым языком, облизываю, посасываю, исторгаю из груди невольный короткий стон и смотрю, смотрю в глаза. И карамельная корочка с хрустом крошится.

Пётр сквозь зубы выдыхает что-то неразборчивое, грубое, забористое и накрывает мой рот.

Бьёмся зубами, сплетаем в клубок языки, прижимаемся губами так сильно, что они вот-вот лопнут. Пальцы впиваются в шею, в затылок, путаются, тянут, царапают, оставляют отметины, пачкаются в шёлковых сливках, режутся об острые края глазури, а я сжимаю бёдрами его ноги, притягиваю к себе — так, что даже через несколько слоёв ткани упирающаяся в меня твёрдость посылает разряд пульсирующего вибрато по всему телу. Суетливо ныряю руками под его футболку и снова ощупываю все окаменевшие мышцы, уже не разбирая, где та грань между нежностью и нетерпением, потому что хочу забраться ему под кожу, слиться с ним воедино.

Он отрывается от моих губ, когда дыхание совсем сбивается, а перед глазами мельтешат прозрачные мушки, и мы жадно втягиваем ртами воздух, один на двоих. Синхронно понимаем, что на нас всё ещё слишком, чрезвычайно много ненужной одежды, и он закидывает руку за голову, чтобы стянуть футболку, а я торопливо стаскиваю свою и расстегиваю лифчик. Едва успеваю отбросить его в сторону, как Пётр ловит губами мой сосок, напористо проходит по нему горячим языком и тут же прикусывает — сильно, резко, до отдающей в самых кончиках пальцев боли. Так, как я люблю. Так, что я не могу сдержать громкий стон, выгибаю спину, упираюсь в столешницу локтями.

Продолжаю сбивчиво дышать ртом, когда его пальцы сжимают второй сосок, а обжигающий язык движется выше, к горлу, шее, плечу, виску, уху. Чувствую все точки, в которых наши тела соединяются, так, будто через них проходит электрический ток. Но мне мало. Мне не нужна прелюдия. Она и так длилась два месяца, я уже заведена до предела, я хочу большего, хочу максимально возможного, хочу кричать, стонать и рыдать от удовольствия.

И Пётр с лёгкостью, как умеет только он, считывает мой зов. Притягивает меня к себе, подхватывает под ягодицы и шагает в сторону кровати.

— Ай! — восклицаю, вытаращив глаза и вцепившись в его плечи. — Я тяжёлая!

Он замирает посреди комнаты, чуть отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и я жду, что сейчас он меня отпустит, но нет, стоит, смотрит внимательно, и даже ни один мускул не дрожит… почему-то.

— Ты маленькая глупая женщина, — говорит наконец. — Нет, ты взрослая и умная, но маленькая и глупая. И дикая. И невозможная. И безумно красивая. И я хочу тебя до боли в… Если скажу где, это испортит всю романтику.

Никто не называл меня глупой так, чтобы мне это понравилось.

Никто не держал меня на руках так, чтобы я в долю секунды забыла о своих килограммах и почувствовала себя самой лёгкой, маленькой, безумно красивой и желанной женщиной на свете.

Обхватываю ладонями его лицо и шепчу:

— К чёрту романтику, Петь, просто трахни меня.

Подпрыгиваю на пружинистом матрасе, когда он опускает меня на кровать. Нетерпеливо извиваюсь, когда вытряхивает меня из узких джинсов. Хихикаю, когда с улыбкой стягивает с меня непарные носки, и тут же ловлю ртом воздух и закрываю глаза, когда он целует меня в подъём стопы, проходится ладонью по икре, обхватывает губами пальцы ног, потому что это моя тайная эрогенная зона, о которой я рассказывала только ему, и он запомнил и, не теряя ни секунды, поднял меня на вершину удовольствия. И я готова оставаться там вечно, но… Не сегодня. Не сейчас. Поэтому улыбаюсь, когда слышу, как звенит пряжка его ремня, перебираюсь выше к подушкам, провожу руками по своему телу, распаляясь лишь больше в ожидании оказаться в самом правильном месте этой ночью — под ним.

Пётр накрывает меня собой через мгновение, и пока я податливо раздвигаю бёдра, целует самым лучшим поцелуем на свете. А потом — так быстро, что я не успеваю поймать его движение — ещё одним, между ног. Отдаюсь его губам без остатка, двигаюсь навстречу его языку, отзываюсь дрожью на прикосновения его пальцев к горящей коже. Чувствую, как с тонким, еле уловимым покалыванием все ощущения концентрируются внизу живота, собираются в плотный ком, чтобы вот-вот вновь разойтись по всему телу мощной приливной волной.

Запускаю руку в его волосы, позволяю его языку выписать ещё несколько витиеватых символов, пройтись губами по оголённым нервам, а потом тяну к себе, потому что мне всё ещё мало. Мне нужен он полностью, без остатка, до последнего стона, до последней капли пота, до последнего вздоха. Мне нужен он внутри.

И он даёт мне это, наполняя, растягивая, упираясь, соединяясь во всех нужных точках, разрывая самые крепкие морские узлы, скрепляя налитые кровью ткани, выбивая из моего горла сухие стоны.

— Я не… — хриплю, но не успеваю договорить.

Потому что ещё одно движение, и я захлёбываюсь в ощущениях, тону в долгожданном удовольствии, расплёскиваюсь пенной волной по простыням, взрываюсь сверхновой звездой, горю, жадно ловлю ртом воздух и содрогаюсь всем телом. Я умираю, чтобы начать жить.

Проходит вечность, наполненная лишь остервенелым стуком моего собственного сердца, а потом я чувствую нежный поцелуй на губах и только тогда вспоминаю, как дышать. Открываю глаза, слабо улыбаюсь, касаюсь кончиками пальцев его лица.

— Ты не? — шепчет он, и я долго пытаюсь сообразить, о чём он, по его напряжённым мышцам чувствуя, что он держится из последних сил.

Облизываю пересохшие губы.

— Я не на… не на таблетках, не на инъекциях, не на спиралях.

Он кивает. Смотрит на меня, и я едва шевелю веками, подрагивая от последних уколов судорог. Закидываю ноги на его ягодицы, подаюсь вперёд бёдрами, замечая, как остервенело он пульсирует внутри и как в унисон стучит моё сердце.

Он снова целует меня, захватывая в плен язык, а потом делает несколько толчков, сначала медленных и плавных, затем резких и глубоких, настолько пронизывающих и неистовых, что я сжимаюсь внутри, подхватывая ритм его дыхания. Прогибаю спину так сильно, прижимаюсь к нему так крепко, что кажется, что мы вот-вот перемешаемся рёбрами. И снова горю, горю таким яростным и иступлённым пламенем, пока он не замирает, чтобы прикусить мою губу, отстраниться и излиться на мой живот.

Падает на меня, устраивая голову на груди, и я, подняв тяжеленную руку, нежно поглаживаю его по волосам.

— Ась, — хрипит. — На какой горе ты сегодня была?

Смеюсь в ответ, дёргая плечами:

— Ни на какой. Я была тут, Петь. С тобой.

— Ну ничего, ничего… — бормочет он. — Мы ещё с тобой попутешествуем…

— А ты до сих пор не привык всегда держать презерватив под рукой? — шепчу ему в макушку.

— Ммм? Очень по тебе соскучился…

— Венерических заболеваний не боишься?

— Твои венерические заболевания — мои венерические заболевания, — с трудом выговаривает он, путаясь в финальных слогах.

— Это самое романтичное, что я слышала за последнее время, — не могу сдержать смех я.

Он тоже усмехается, щекоча кожу дыханием, а потом поднимает голову, заглядывает в глаза и говорит серьёзно:

— Надька заставила сделать медкнижку, едва я стал появляться в «Пенке» чаще раза в неделю. Ась, я чист.

Киваю, улыбаюсь и произношу:

— Аналогично.

Он вновь прижимается к моим губам, и я не замечаю, когда лёгкие прикосновения сменяются глубокими будоражащими поцелуями, на которые отзываются и остальные части тела.

— Пойдём в душ? — насилу оторвавшись, выдыхает он мне в шею. — А то я опять тебя хочу.

В ванной мы снова впадаем в зависимость от прикосновений и долго стоим под горячими струями воды, обнявшись. Пётр прикусывает мне ушко, я брожу ладонями по его спине, и мне мерещится, что и не было этого года врозь, что мы никогда не расставались, что мы и не могли расстаться, когда нити нашего кокона всего за одну ночь снова окутали нас столь плотно.

В ванной мы проводим больше времени, чем планировали, потому что сначала я опускаюсь перед ним на колени, а потом он берёт меня сзади, и я трусь острыми сосками о мозаичный кафель стены, следуя ритму, насаживаясь глубже, выкрикивая его имя. И лишь затем мы устало намыливаем друг друга, скользим ладонями по всем мышцам и изгибам тел, обмениваемся утомлёнными улыбками и короткими нежными поцелуями.

Прислонившись спиной к прогревшейся стене и прикусив кончик большого пальца, я наблюдаю, как он стирает полотенцем капли со своей груди, и просто млею от факта, что этот мужчина принадлежит мне. Великолепно сложенный, гибкий, красивый, насквозь пропитавшийся мной. Пётр замечает этот взгляд, и я смущаюсь, вздрагиваю ресницами и заливаюсь краской, но не могу сдержать довольной улыбки. Он усмехается, раскрывает полотенце, подзывая к себе, и я послушно шагаю, позволяя обернуть меня чуть влажной, чуть пахнущей его кожей тканью. И теперь он сам смотрит на меня внимательно, лаская взглядом моё лицо. И это так… не знаю…

Так, как любая женщина на свете мечтает, чтобы на неё смотрел мужчина. Будто она самая-самая — самая красивая, самая дорогая, самая родная. Будто ради неё он готов совершать подвиги и рвать пасти драконам, а она в это время будет в безопасности. Потому что в его поле зрения. Под присмотром. И у меня застревает ком в горле, потому что никто раньше так не меня не смотрел.

Пётр целует меня оглушительно бережно, словно мой рот — едва распустившийся бутон редкой розы, покрытый горошинами росы, и я чувствую, как подгибаются колени и дрожат пальцы.

— Иди, я догоню через минутку, — шепчу, и он кивает и выходит из ванной.

Мне просто нужно мгновение, чтобы законсервировать этот момент. Проиграть его в голове пару раз, изогнуть губы в дурной блаженной улыбке и аккуратно сохранить под кодовым названием «Счастье».

Провожу ладонью по запотевшему зеркалу над раковиной и встречаюсь глазами с собственным отражением. Обнажённая, только лишь чёрная полоска чокера на шее, с мокрыми спутанными волосами, опухшими губами, стёртой щетиной кожей на щеках и подбородке и тёмными разводами потёкшей туши под глазами. Раньше я бы поморщилась и отвернулась. А сейчас мне кажется, что я красивая. Потому что это лицо только что было обласкано таким взглядом, после которого невозможно думать иначе.

Потому что так смотрят, когда…