Эпилог

Я вижу его издалека.

Аномально жаркие первые дни лета, фестиваль по случаю Дня эколога в парке на озере, громкая музыка, шум, гам, полчища народу, но я всё равно моментально узнаю его в толпе — по широким плечам и отлично сидящей рубашке. Рядом с ним девушка — высокая, стройная, красивая. Перебирает авторские украшения из битого фарфора на одном из стендов местных мастериц, прикладывает понравившиеся серёжки к ушам, восторженно крутится на месте, а он терпеливо ждёт рядом, с явным удовольствием наблюдает за ней, любуется, улыбается.

Коротко усмехаюсь — пожалуй, я рада за него — и возвращаюсь в наш шатёр.

А он на сегодняшнем фестивале однозначно звезда программы: тент из плотного белого хлопка с выбитым узором, деревянные этажерки с цветами по периметру, барный уголок с кофе, чаем, фруктовыми коктейлями и десертами, ассиметричная стойка в форме сот с баночками мёда на любой вкус, несколько круглых столиков с мягкими креслами под вентилятором. И всё это можно трогать и пробовать, а если понравится — забрать себе. Оказывается, если три великие женщины — Надежда, Сонька и я — объединятся, они способны создать райский островок посреди провинциального фестиваля. Ну ладно, себя я великой не считаю, а вместо Надежды «Пенку» сегодня представляет вертлявая Рита, но шатёр всё равно хорош.

Обещаю покупательнице, что мы, конечно, с радостью подержим её нежнейшие голубые гортензии в нашей блаженной прохладе до конца дня, аккуратно вставляю в горшки таблички «Продано», закидываю за щёку медовый леденец — когда Сонька мужественно возглавила «Пчёлкин мёд» после ухода отца, она принялась расширять ассортимент, и эти конфетки стали моим личным фаворитом — и снова нахожу его в толпе глазами. В голове что-то назойливо свербит, и я гоняю леденец по зубам, а потом поворачиваюсь к Рите.

— Пустишь за кофемашину?

— Да пожалуйста! — бодро отзывается та, отпрыгивая вглубь шатра и взбивая рукой волосы, которые, если снять дреды, вьются мелким бесом, как выяснилось. — Ни в чём себе не отказывай, а я пока тикток сниму.

После того январского инцидента с Каталиной Лав Рита заявила, что этот наш инстаграм с зашкварными драмами слишком бумерский для неё, она оттуда официально самоустраняется, но так уж и быть, будет иногда помогать, если я очень-очень попрошу. Зато тикток — это просто и весело, а ещё там отлично продаются её чокеры, нужно всего-то надевать их по очереди и что-нибудь танцевать, вот и весь современный бизнес. Впрочем, не так уж сильно он отличался от нашего бумерского, потому что пока Ритку не озолотил, а мыть ноги в унитазе она всё ещё почему-то отказывалась, поэтому была вынуждена по-прежнему работать в «Пенке».

— Дети, — старчески кряхтит Сонька, подходя ко мне и кивая в сторону кривляющейся на фоне цветов Риты. — Сваришь мне тоже? Слабенький, с молоком и льдом.

— Минут десять потерпишь? Мне нужно отойти. — Снова нахожу глазами широкие плечи в толпе. — Дело есть. И присмотри тут за всем, пожалуйста. На детей никакой надежды, потерянное поколение.

— Я всё слышу! — уведомляет Рита.

Мы с Сонькой переглядываемся, а потом я подхватываю два бумажных стаканчика и храбро шагаю в праздничную круговерть. Уверенно плыву к цели, ловко уклоняюсь от случайных локтей, аккуратно обхожу застывших посреди дороги зевак, просачиваюсь между спин и стойко выношу внезапные громкие окрики прямо в ухо. Пока не добираюсь до него — высокого, привлекательного, заметного издалека, по-прежнему пахнущего выделанной кожей и кислыми ягодами.

— Привет, Кирилл, — говорю.

Он медленно оборачивается, смотрит на меня изумлённо, словно совершенно не ожидал когда-либо снова увидеть меня на расстоянии вытянутой руки, но удивление быстро сменяется кривоватой улыбкой.

— Ну привет, зая, — выдаёт он, засовывая руки в карманы брюк.

Вот сейчас плеснуть бы кофе ему в рожу за эту «заю», ух!

Но я не за тем к нему шла. И с кофейными экспериментами я подзавязала.

— Мы можем поговорить? — спрашиваю.

— Говори, если так хочется, — отзывается Кирилл. — Мне от моей невесты скрывать нечего.

Перевожу взгляд на девушку, она смотрит на меня настороженно, прижимается к Кириллу, цепляется за его локоть.

— Привет, я Ася, — дружелюбно улыбаюсь я.

— Эля, — представляется она.

— Хотите холодного чая? — протягиваю ей стаканчик. — Там клубника, мята, лайм и капля мёда с местной пасеки. И очень много льда. Наши гости от него в восторге, искренне рекомендую.

Эля бросает короткий взгляд на Кирилла, но тот занят, тот впился в меня глазами, будто собирается испепелить, поэтому, не дождавшись реакции, она всё-таки осторожно берёт стаканчик из моих рук, недоверчиво крутит его и вдруг восклицает, заметив логотип:

— «Пенка»? Это же та классная кофейня в центре, мы с подругами иногда туда заходим! Вы там работаете? Я обожаю ваш брауни с пеканом!

— Спасибо, я обязательно передам кондитеру. Сегодня мы тут в выездном режиме, вон наш шатёр, — показываю на райский островок за спиной. — Там кофе, свежая выпечка, мёд и куча цветов. А ещё вентиляторы, можете зайти и посидеть, если хотите.

Эля вновь смотрит на Кирилла, теперь откровенно просящим взглядом, но тот отчего-то хмур, угрюм и мрачен.

— А тебе я принесла двойной эспрессо, — говорю я, протягивая ему второй стаканчик. — Сама сварила. И клянусь, никаких приправ и дополнительных ингредиентов. Только свежемолотое кофейное зерно и монооксид дигидрогена.

Кирилл вдруг мрачнеет ещё сильнее, и когда мне кажется, что кофе вот-вот полетит уже мне в рожу, Эля произносит:

— Это вода. Монооксид дигидрогена — это всего лишь вода.

— Точно, — подтверждаю я. — Неудачная была шутка.

И стою как дурак со стаканом в протянутой руке, наблюдая, как между нами повисает тяжёлое молчание, а пауза с каждой секундой становится всё более неловкой. Но затем Эля спохватывается и берёт у меня стакан.

— Я это тоже с удовольствием выпью, — улыбается она.

— О чём ты хотела поговорить? — тут же рычит Кирилл.

Я немного топчусь на месте, размышляя, а стоит ли вообще разговаривать. Я так-то рассчитывала задобрить его кофе, немного рассмешить, а затем мило и между делом сказать главное, но что-то у него совсем другие настроения. Впрочем, мне нужно покаяться, потому что вина за этот грех разъедала меня с того самого дня.

— Кирилл, я хотела извиниться, — выдохнув, произношу я. — Я была неправа. Тогда в кофейне мне не нужно было… делать то, что я сделала. Это было непрофессионально и очень некрасиво с моей стороны.

На его лицо возвращается кривая ухмылка.

— Ха! Одумалась?

— Да. И сожалею. Извини.

— То есть ты решила, что можно раз за разом закатывать мне свои тупые бабские истерики, вилять хвостом, унижать перед матерью, чтобы потом вот так появиться из ниоткуда со своим «сожалею, извини»?!

Кирилл резким движением вырывает локоть из руки Эли — так, что она вздрагивает и едва не роняет стаканчики — и приближается ко мне, угрожающе нависает, злобно щурится.

— У меня, знаешь ли, играть в твои игры больше нет никакого желания, — шипит он. — Я не подписывался ждать тебя вечно!

— Да я, вообще-то, и не…

Кирилл что-то ещё говорит, но я не слышу. Вернее, не слушаю, мне совсем неинтересны его рассказы про женское предназначение и мужскую гордость. Ну сколько можно заводить одну и ту же шарманку? Надоело. У него вон живая невеста рядом стоит, смотрит на него ошарашенно, внимательно ловит каждое слово и медленно, сантиметр за сантиметром, отходит в сторону. На секунду наши взгляды пересекаются, и в моём наверняка читается явное «Не ходи за него замуж, подруга», а уж последует ли Эля этому совету — не моё дело.

Вообще, я склонна видеть людей более красивыми, чем они есть на самом деле. А ещё — более чуткими, добрыми, отзывчивыми и человечными, что ли. Но, наверное, стоит признать, что не все такие, некоторые попросту неисправимы. И я могу изо всех сил стараться «сделать всё хорошо», но мои порывы так и останутся ненужными. Я верю, что кто-нибудь когда-нибудь найдёт подход к Кириллу. Это точно буду не я. Надеюсь, что и не Эля, она вроде как милая.

— Не понимаю, почему этот ваш хозяин тебя ещё не уволил, — скалит зубы Кирилл. — Спишь с ним, что ли?

— Ага! — весело отзываюсь я и поворачиваюсь к Эле: — Было приятно познакомиться, мы всегда рады видеть вас в «Пенке». И хорошего дня!

Разворачиваюсь на пятках и делаю несколько шагов в толпу, когда слышу её голос:

— Классная татуировка!

Машинально опускаю взгляд на левую икру.

— Спасибо! Мне тоже нравится, — широко улыбаюсь я Эле и иду дальше.

За последние полгода многое изменилось. Например, я решилась на татуировку — изящно вычерченный тонкой чёрной линией лист монстеры в форме рваного сердца со всеми замысловатыми узорами и кружевами, уходящий изогнутым стебельком к пятке. Очень простой и минималистичный, даже непримечательный, но такой важный для меня.

Или, например, я решилась носить платья и юбки — и плевать на не самые стройные ноги на свете, коленки с лицами младенцев и целлюлит на бёдрах. Я всё равно красивая — вся, целиком, и красота не имеет никакого отношения к сожранным углеводам. Как оказалось, надо просто однажды перестать жрать саму себя. А ещё в коротких платьях не жарко и видно татуировку, и мне это тоже нравится.

Или, например, я решилась согласиться на должность арт-директора в «Пенке» и теперь перманентно умирала от усталости, зато могла фантазировать сильно за пределами слов. А от нервов мне отменно помогала собака, которую я тоже решилась завести. И хотя эта непоседливая шерстяная задница уже сгрызла половину моей квартиры, восторгов она приносила куда больше, поэтому я не задумываясь отдала бы ей на растерзание и вторую половину.

Ещё я решилась…

— Ну где ты ходишь, давай фоткаться! — нетерпеливо врывается в мои мысли требовательный голос Риты, и она хватает меня за руку и тащит в шатёр. — Тебе же самой эти фотки потом и понадобятся, вечно ты витаешь где-то в облаках!

— Девчонки, встаньте поближе, — командует Матвей, прицеливаясь камерой. — Сонь, втяни живот, в кадр не влезаешь.

— Я бы ему, гаду, сказала, что именно надо было втягивать и вытягивать вовремя, — сквозь зубы бурчит Сонька. — И да настигнет его токсикоз… Слушай, я тут подумала, а что, если мне проколоть нос? Ну, я давно хотела, а в этом году столько поводов, надо расширять доску почёта…

— Я тебя всегда поддержу, — улыбаюсь я.

— Может, тогда ты и проколешь? Я звонила в салон, они сказали, что пузатых баб не обсуживают, хотя интернет говорит, что это вполне безопасно.

— Я могу проколоть! — вызывается Рита, всё это время активно позирующая Матвею, но не забывающая греть уши.

— С детьми не связываюсь! Вы вообще кровопийцы… Кофе мне кто-нибудь в этом шалаше сегодня сварит?

Сонька с Матвеем за последние полгода решились на ребёнка, и Сонька взяла со всех в своём ближнем круге письменное обещание любить её, даже если она превратится в мегеру и будет изводить своими капризами, а мы обещали и любили. Даня и Регина решились развязать войну с соседями и окончательно избавиться от уродливых лебедей из покрышек и прибитых к деревьям мягких игрушек в нашем дворе, заменив их аккуратными клумбами и альпийскими горками. Варя решилась переехать в Ниццу и иногда присылала мне открытки. Ритка решилась превратить свои милые кожаные чокеры в мировой бренд. А я решилась самозабвенно спать с ненастоящим хозяином «Пенки», и он совсем не возражал.

Впрочем, спали мы где придётся, потому что так и не смогли за полгода определиться, в какой квартире нам жить. У Петра — кот, который всё ещё размышлял, дружит он с Кешью или жаждет выцарапать ему глаза. У меня — цветы, которые требовали заботы и откровенно чахли в моё отсутствие. Поэтому мы метались между домами, засыпали там, где нас настигала ночь, и привыкли иметь самые важные вещи в двух экземплярах. Иногда, правда, это так надоедало, что мы всерьёз рассматривали вариант какого-то третьего жилья, достаточно большого, чтобы поместиться туда всей семьёй — с цветами, котами, собаками и Петькиными костюмами. Но где это жильё должно располагаться — так и не могли решить, потому что среди банальных «центр», «спальный район», «загородный посёлок» вдруг проскакивал какой-нибудь мечтательный «домик у моря» и всё ломал.

Однако полгода метаний никак не мешали нам ежедневно засыпать в одной постели, хотя попытка переночевать поодиночке как-то всё-таки была предпринята. Я тогда доделывала важный проект, забравшись с ноутбуком под одеялко, Пётр задерживался на работе и позвонил сильно за полночь со словами, что только добрался до Платона, покормил его, и на этом силы иссякли. Я уверила, что ничего страшного, я всё равно буду занята ещё несколько часов, так что он может спокойно отсыпаться дома. Мы поболтали пару минут, попрощались, и через полчаса он уже звонил в мою дверь. Сказал, что не смог без меня заснуть, поцеловал, лёг на кровать, закинул на меня ногу и мгновенно вырубился. Потому что наша зависимость от прикосновений уже перешла в неизлечимую стадию.

У нас случались и недопонимания, конечно. Мы даже ссорились, как все нормальные пары. Но потом просто подходили друг к другу, сцепляли мизинцы и произносили кодовое слово «Расскажи». И рассказывали: кто что имел в виду, кто что подумал, что кому показалось, кто как понял. И выяснялось, что всё это глупое, неважное и суетное, если говорить. А искусством разговаривать друг с другом за полгода мы овладели в совершенстве.

Возможно, потому, что ещё я решилась на терапию. Решилась вытащить всё то, что случилось со мной в детстве, заново это пережить, конструктивно проработать и отпустить. И это было мучительно, невыносимо тяжело. Настолько, что каждый раз я возвращалась полумёртвой и могла только лежать и молчать, но Пётр тянул меня на прогулку с собакой, прижимал к себе, и мы так и стояли, пока Кешью наматывал круги, обвивая наши ноги поводком и напоминая, что мы навеки в коконе. А ночью Пётр держал меня так крепко как никогда, жертвуя собственным сном, но выполняя когда-то данное мне обещание.

И постепенно мне начало казаться, что если раньше я была монстерой дикорастущей, застрявшей где-то там, на границе сельвы и саванны, то сейчас стала одомашненной, спокойной, холёной, окружённой заботой и любовью, вот-вот готовой зацвести.

Пётр приезжает на фестиваль к окончанию бурной торговли, впереди лишь концерт на главной сцене, и мы уже позволяем себе расслабиться и полениться, наблюдая, как рабочие разбирают шатёр и грузят всё по машинам. О его приходе я узнаю по мокрому носу, ткнувшемуся мне под коленку, а потом на меня прыгают, радостно повизгивают, энергично машут хвостом, двадцать раз обнюхивают и предпринимают очередную неудачную попытку повалить, сесть сверху, тяфкнуть «Моя!», а потом зализать до смерти. Пётр ведёт себя куда приличнее, лишь обнимает сзади, целует в щёку и замирает так ненадолго, пока Кешью разрывается между желанием обниматься третьим и пойти понюхать ещё вон тех людишек.

— Как дела на работе? — спрашиваю я, накрывая его руки на моём животе своими.

— Ммм, нормально, поработал на десять дней вперёд.

— Ого, у тебя какие-то планы?

— Может, и планы… Пройдёмся до леса? Собакен ещё толком не набегался сегодня.

Мы пересекаем по-прежнему оживлённую лужайку, соскакиваем с асфальтированной дорожки на лесную тропинку и немного отходим от толпы, прежде чем спустить Кешью с поводка и синхронно хмыкнуть, глядя, как тот оголтело уносится в лесную глубь, лишь пятки сверкают.

Какое-то время мы мирно прогуливаемся по тропинке, рассказываем, как прошёл день, обмениваемся новостями и прикосновениями, а потом я срываю с куста жёлтой акации нераспустившийся бутон, кручу его в пальцах и спрашиваю:

— Вы в детстве называли эти штуки бананами?

— Угу.

— И ели их? — С этими словами я закидываю бутон в рот, задумчиво жую и пожимаю плечами. — Ничего общего с бананами.

— Ась, — мягко произносит Пётр, долго и пытливо меня рассматривая. — Ты это… придумала?

— Неа, — мотаю головой и улыбаюсь. — Вспомнила.

Он находит мои губы мгновенно, и я обвиваю руками его шею, встаю на носочки, тянусь, прижимаюсь, делюсь этой маленькой радостью и каждой клеткой своего тела чувствую ответную.

— У тебя во рту трава, — тихо смеётся Пётр.

— Это бананы! — возражаю я.

— Фу, какая гадость! — кричит проносящаяся мимо Рита с веткой в руках, а за ней, закинув язык на плечо, мчится Кешью. — Снимите уже себе номер!

— Кстати, Ась, об этом… — Пётр неохотно ослабляет объятия. — У тебя какие планы на следующие десять дней? Нет, подожди, по-другому. Ты можешь отложить все свои планы на следующие десять дней?

Я непонимающе вскидываю бровь, и он поясняет:

— Просто я действительно снял номер.

— В гостинице? Зачем?

— Не знаю. Вид из окна хороший. — Пётр пожимает одним плечом и лукаво улыбается. — На Невский проспект.

— В смысле? — тут же таращу глаза я. — Невский проспект — это как Невский проспект в Петербурге?

— Он самый.

— Ты снял номер в отеле в Санкт-Петербурге?!

— Ну, я подумал, что зимой у нас с тобой поездка не сложилась, а сейчас лето, погода классная, белые ночи опять-таки… Почему бы не съездить деньков на десять?

— Серьёзно? А работа?

— У меня отпуск. У тебя тоже.

— У меня отпуск?

— Да, Надя в курсе и не возражает. А «Травы» ты же можешь отправить на каникулы в любой момент, так?

— Так, но… Кешью?

— Сонька с Матвеем возьмут его к себе, я договорился. Будут привыкать к маленькому метеору, который крушит квартиру, но всё равно клёвый.

— А Платон?

— Уже отвёз его к Наташке, она счастлива. Осваивает швейную машинку и обещает сшить ему пару ночнушек.

— А?..

— Это всё, Ась. Всё под контролем и нас дождётся. Ты поедешь со мной в Питер?

Конечно, я поеду с ним в Питер.

И мы пройдём пешком весь Невский от Московского вокзала до Дворцовой площади, отстоим очередь в Эрмитаж и съедим по пышке, зависнув на середине Троицкого моста. Мы будем кидать монеты на постамент у скульптурки зайца Арсения на Заячьем острове, посидим на массивных ступенях здания биржи и поднимемся на колоннаду Исаакиевского собора, чтобы долго любоваться закатом. Мы будем есть шаверму, передразнивать крикливых северных чаек и отправлять всем открытки с рисованными котиками.

Мы будем долго перешёптываться в усыпальнице Петра Первого, рассказывая ему о жизни в двадцать первом веке — про выборы, космический туризм и свадьбу Сири и Алексы. А потом отправимся на поиски какого-то особенного «Василеостровского» пива, которое у нас не продаётся, и по пути встретим две синие бетономешалки в ромашку — на целых два желания. А в один из вечеров приедем на безлюдный пляж в Сестрорецке, займёмся сексом прямо на капоте «Туарега», и я взберусь на Джомолунгму, а потом буду хитро хихикать, так и не признавшись, что раньше него вступила в «Клуб семи вершин».

Вернувшись в отель, он пойдёт в душ смывать с себя песок, а я надену его рубашку — и она с лёгкостью застегнётся у меня на груди — и закажу бутылку Moet & Chandon в номер, и мы будем пить шампанское и любить друг друга всю ночь. И уже на рассвете, лёжа в огромной смятой постели и наблюдая, как колышется занавеска и как по потолку проносятся огоньки машин с Невского, он задумчиво скрутит из мюзле кривое кольцо и наденет его мне на палец. Я возмущённо ткну его в плечо, а он опомнится, разнервничается и, с трудом подбирая слова, возьмёт с меня клятву обязательно сообщить ему, когда я буду готова стать Морозовой. Я улыбнусь, кивну и поцелую его в сердце.

А когда он уснёт, привычно прижав меня к себе, я бесшумно расплачусь в подушку.

Впервые в жизни — от счастья. От всепоглощающего истинного счастья.

Потому что даже во сне он будет держать меня крепко.

Как и обещал.

Конец