Эпилог
Снежинки крупными, белыми кристаллами падали на белый зимний покров, и тут же разрушались, когда прикасались к нему. Все блестело, при чем столь сильно, что хотелось зажмурить глаза. Деревья в саду покрылись инеем, на них повсюду налип снег Садовник едва справлялся с уборкой его от дорог, пока поместье не настигла очередная метель. В окнах, бывало, даже днем горел уютный свет. Иногда из приоткрытых форточек вырывался запах лимонных пирогов, и предрождественских закусок. Туда-сюда сновали силуэты людей. Иногда раздавался громкий смех.
Бледные руки были сомкнуты в запястьях, и каким-то жгутом привязаны к батарее.
Правда, эта батарея не обжигала, а просто приятно грела. Глаза туго завязаны плотной тканью, которая раньше была ночной сорочкой. Голое тело в одних трусах чуть вздрагивало на полу, зубы сжимались от стыда. Рядом из стороны в сторону ходил человек, который смотрел на это зрелище. Полностью одетый, скрестил руки на груди и прохаживался взад-вперед.
— Теперь не обижайся на меня. — Он сузил глаза. — Я просил так не делать четыре раза. Что мне еще остается?
— Н-не знаю. — Одними губами ответила девушка, и попыталась повернуть лицо немного в сторону. Несмотря на то, что она не видела его лица, ей казалось, так он хуже рассмотрит её выражение.
— Нет, ты знаешь. — Мужчина нагнулся, присел рядом и тяжело, ядовито улыбнулся.
— Ты — знаешь. Ты знаешь меня. Зачем тогда так делать? Специально, чтобы меня разозлить?
— И что теперь? — Вновь тихий голос. — Убьешь меня?
— Еще чего. — Челюсти сжимались от такого предположения, хотя молодой человек понимал, что это очевидная провокация, все равно тело напрягалось само. — У меня всего одна жена. Убью жену — останусь без жены. Может, оставлю тут на пару суток, для профилактики. А может. — Он привстал, подошел к двери кабинета, и запер его изнутри, оставив ключ в замочной скважине. — Может ты просто извинишься передо мной, и мы забудем. — Губы снова начали расползаться в мерзкой улыбке.
— Ни за что. — Одними губами ответила она.
— Нет, ты извинишься. — Мужчина подошел ближе, и прохладными пальцами дотронулся до головы девушки. — Ты извинишься. И мы это забудем.
Рука скользнула ниже. Пальцы гладили ключицы, затем сжали грудь, и стали потирать соски. Девушка сжала челюсти, и вновь отвела лицо в сторону. Короткие мужские ногти чуть впивались в кожу, но то не было больно, скорее, остро. Пряно. И даже немного приятно.
— Я не стану с тобой спать при таком раскладе. — Голос дрогнул.
— Станешь. Ты — моя жена, станешь. А еще ты передо мной извинишься.
Он резко раздвинул ей ноги в стороны, и начал гладить внутреннюю сторону бедер.
Массировать, потирать шов с двух сторон от промежности. Кожа розовела под прикосновениями, а дыхание сбивалось само собой. «Я знаю, где тебе приятно, не пытайся сделать вид, что ничего не чувствуешь» — послышалось у нее практически над ухом, и девушка вздрогнула. Не могла понять, где он находится, как сидит, но отлично чувствовала то, что делает.
Снова вздрогнула, когда поняла, что руки сменил горячий, влажный язык. Мужчина целовал ей внутреннюю сторону бедер, и иногда поднимался слишком близко.
Настолько, что его выдох обжигал промежность через повлажневшую ткань.
Он невесомым прикосновением провел по стыку половых губ, которые прилипали к хлопку. Чуть-чуть надавливал, и проводил снова, чуть-чуть задевал клитор.
Мерзкие прикосновения. Мерзкие потому, что приятные. Тянущие. Даже хотелось, чтобы было сильнее. «Ткань мешает, да? Ты не заслужила того, чтобы её снимать».
Руки гладили ей живот. Затем вновь спускались вниз, чуть оттягивали, разводили в стороны половые губы сквозь мокрое белье. Горячий язык надавливал меж ними, поднимался вверх, едва ощутимо дотрагивался до клитора. Влага с трусов стекала и капала на пол, а девушка от стыда сжимала зубы, пыталась успокоить дыхание.
Не получалось, рот открывался сам собой. Несколько пальцев скользнули вверх, и сжали меж собой клитор. Потирали кожу рядом с ним, и снова с ткани стекали капли. Хотелось сжать бедра, но он не позволял. Хотелось потереться о его руки, но они тут хватали её за ноги. Краснела кожа лица, шеи, груди. Очень нужна была разрядка, однако мужчина просто мучил. Массировал, надавливал, и резко убирал пальцы.
«Ты передумала?» — иронично спросил молодой человек, однако помимо иронии в голосе слышалось что-то еще. Тепло. Возбуждение. «Я могу так хоть весь день. Ты продержишься весь день? Давай посмотрим?»
Снова язык, о который хотелось потереться. Влажный, горячий, который надавливал на отверстие влагалища сквозь белье. Надавливал, слизывал смазку, но мужчина тут же отстранялся, словно себя одергивал.
— Ничего не хочешь мне сказать? — Хрипло спросил он. — Скажи, и я помогу тебе кончить. Не раз.
— Извини. — Со стыдом и обречением прошептала она. — Извини… меня.
— Сразу бы так. — Сказал молодой человек, хотя в интонации не было торжества.
Только облегчение.
В воздухе лязгнул звук перочинного ножа. Пальцы оттянули ткань трусов, и лязг тут же сменил треск рвущейся ткани. Мокрые обрывки белья теперь лежали на полу, мужчина откинул оружие, схватил девушку за бедра, и впился во вспухшие половые губы.
Послышался тяжелый стон. Самое горячие, самое долгожданное прикосновение за этот день. Язык скользил между складок кожи, а в промежности ощущался тяжелый, насильственный поцелуй. Темнело в затянутых обрывком глазах, тело охватывал долгий, сильный оргазм. Дышать становилось тяжело, руки и ноги вздрагивали сами собой. Немного легче. Легче.
Он нехотя отпрянул, и послышался торопливый звук расстегивающейся ширинки.
Настолько резкий, что снова казалось, что рвалась ткань. В следующую секунду девушка ощутила, как что-то горящее и плотное упиралось в скользкое, перевозбужденное влагалище, затем резко, беспрепятственно протиснулось внутрь.
Вновь стон.
Тут же раздались хлюпающие звуки, вслед за остервенелыми, быстрыми толчками.
Она закусывала губы и, казалось, слышала, как он дышал у нее над ухом. Тяжело, сипло, и казалось, что он скалился. Глубоко. Резко, но приятно. Настолько, что хорошо. После всего, что было, мягкие фрикции были бы слишком дразнящими. Ей хотелось, чтобы сильно. Чтобы даже чувствовать боль, но чем глубже, тем приятнее было. Вновь тело охватывал тяжелый экстаз, вновь мышцы сводило в сладких спазмах. Внутрь волнами вливалась горячая, вязкая жидкость. Однако, он не останавливался. Знала, что не остановится. Пока не успокоится. А сегодня был очень, очень зол. Успокаиваться придется долго.
— Ты специально со мной так. — Как-то сконфуженно процедил Рик, словно его использовали. Недоуменно уставился на чашку чая, затем с улыбкой выдохнул. — Скажи, тебе нравится меня злить, да? И почему ты не можешь просто извиниться, если видишь, что это для меня важно? Я на самом деле бы зол. Зачем это было нужно?
— Ты меня тоже разозлил вчера. — Нона сидела на полу, завернувшись в плед, и тоже смотрела на свою чашку с чаем. Возможно, это было не просто потому, что он разозлил…
— Я извился за это. Я вообще извиняюсь постоянно. — Холгард с ухмылкой подпер голову. — Вечно извиняюсь, чуть у тебя неловкое, недовольное лицо.
— Ну не извиняйся. — Девушка пожала плечами.
— Не могу, потому что у тебя неловкое, или недовольное лицо. — Мужчина грустно посмотрел на сидящую на полу жену, затем вновь вздохнул и с улыбкой поставил чашку. — Ладно, забудь, мне не сложно. Не сиди на долго полу, простынешь.
— Сейчас. — Она подняла светлые, блестящие глаза на мужа, и тот, казалось, завис, глядя в них.
— Все в порядке?
Нона медленно кивнула, однако, все равно не вставала. Рик так и сидел, затем встал с кресла, и сел рядом, на пол. Иногда косился на лицо жены, иногда переводил взгляд на её чашку с чаем.
— Ничего не болит? — Тихо спросил он. — Не ушиблась?
— Нет. — Вновь пожала плечами.
— Извини, если я перегнул.
— Ладно. — Дрогнули уголки губ. Девушка едва сдерживала улыбку. — Рождество скоро.
— Да. — Холгард оживленно кивнул. Он был рад перевести тему, и вообще рад, что жена заговорила. Потому что говорила она… не так уж и часто. Чаще строила разного рода лица, и общалась практически не вербально. По одним только бровям легко можно было понять, что она думает, чувствует, и как относится к той или иной затее. — Хочешь поехать куда-нибудь на Рождество?
— Ни за что. — Улыбка. — Дома хочу. Спасибо, что елку поставили. Люблю этот праздник.
— Три елки. — Мужчина с улыбкой склонил голову. — Повар пробует… тестирует блюда к рождественскому столу.
— Да? — Нона подняла брови, и улыбка становилась едкой. — Да. Я же позавчера была в городе. Он должен был делать торт, но куда-то его дел. Я… даже расстроилась. Пришла к тебе в кабинет вечером, стала смотреть камеры кухни, где он. И оставили мне хоть кусочек.
— И? — Рик прищурился. Меж бровей появлялась нервная морщинка.
— И. — Она склонила голову. — Узнала, что мой муж собирает домашнее порно с камер наблюдения. А потом сидит в кабинете, и…
— Мой кабинет — не кухня. — Холгард нервно улыбнулся. — Зачем он тебе понадобился? Да и потом. Ты была в городе. Я знал, что это до ночи. Я скучал. Со мной ты не хочешь в город ездить, в такие дни мне тебя не хватает.
— Это один день. — Улыбка становилась все более едкой.
— Я — мужчина. — Рик недовольно сузил глаза. — Закрыли тему, давай поговорим о ёлках.
— Ну давай. — Смех.
За окном порхал пушистый снег. На втором этаже шесть служанок прильнули к окнам, и с улыбками смотрели, как в небе взрывались фейерверки. Конюх смахивал капельки пота со лба, пока запускал их, и кутался в пуховик. В городе будет салют. У них тоже будет… свой салют. Потому что… почему бы и нет. Ведь хозяйка очень, очень любила Рождество.
Ран чесала затылок тыльной стороной ручки, и невольно вздрагивала, когда за окном раздавались хлопки. В конце концов с ухмылкой выдохнула, и подошла посмотреть.
Текучка на должностях горничных прекратилась. Но дом все равно молчал. И никто не выносил за его пределы то, что видел там. Или слышал. Даже если это просто спор молодых хозяев.
***
Густой туман опустился на лес, озеро, поле, сад… огромный, каменный дом, обвитый лозами терновника, угрюмо возвышался среди плодовых деревьев. Серая кладка местами порылась мхом, синеватым, плотным лишайником, нетронутой природой оставалась лишь пристроенная веранда из темного дерева, а тяжелые, двойные двери, ведущие внутрь дома и вовсе были новые, на них даже поблескивал лак, и не было ни одного грязного пятнышка.
Сквозь кованные ворота, которые были явно не моложе, чем дом, можно было рассмотреть сад. С холодных, синеватых листьев деревьев стекала влага, капли падали на цветы и каменистую дорожку. Множество разросшихся кустарников цвели, в основном белыми или сиреневыми цветами. Неуловимый запах чистого, мокрого воздуха, отчего-то давил, наводил отчуждение, грусть. Стекла дома отражали пасмурное небо, казалось, на территории не было ни души, но только казалось. Едва ощутимый ветер качал верхушки деревьев, порывами перенаправлял флюгер на крыше.
Туман трогал воду, небольшие искусственные озерца, в которых никогда не водилась ни рыба, ни лягушки, в которых не купались птицы, из которых не пили животные. Она, как будто, была мертвой, несмотря на свою прозрачность и чистоту.
Вечно холодная, на ее гладь иногда опускались лепестки, листья…
Страшная, давящая тишина плотным полотном лежала на земле, стелилась вдоль одиноких дорог по которым, примерно раз в час, проезжали случайные автомобили. Быстрый, безумный мир, казалось, существовал где-то далеко, за границей этого леса, этих мрачных, антрацитово-серых полей, зарослей и одинокого, далекого поместья, умело прячущего среди них. Складывалось впечатление, что до него невозможно добраться пешком, уж очень далеко от государственных трасс и любых других дорог он находился. Петляющая, каменистая дорога подводила, практически, к его воротам, но эту дорогу сперва нужно было отыскать, заметить. И, не теряя терпения двигаться по ней около получаса, на обычном, обывательском транспорте, типа машины или велосипеда.
Одинокие фигуры иногда проходили по саду. Словно призраки, они умело лавировали среди колючих шиповников и старых, ржавых, заросших качелей, которых было несколько, хотя их почти никто не замечал. Они скрипели по ночам, поддаваясь порывом ветра, но никого это не беспокоило. Создавалось впечатление, будто рассветы здесь не наступали, просто ночь постепенно, сменялась днем, и происходило это незаметно, тихо.
Тонкие лепестки яблонь и вишен срывал легкий, прохладный ветер. Этот ветер поднимал их к белому небу, где они практически растворялись. Белый ковер покрыл каменные дорожки, и запах цветущих деревьев, казалось, доставал аж до третьего этажа.
Молодой человек со странной улыбкой высунулся из верхнего окна. Прикидывал взглядом, стоит ли стричь кустарник, и всякий раз приходил к выводу, что еще рано.
Ему нравилось, когда сад был чуть-чуть не причесан. Чуть-чуть неказист, и буйно разрастался туда, где его уже не должно быть.
Иногда он щурился и оборачивался, но потом снова возвращался взглядом к двору.
— Как думаешь, нам нужен бассейн? — В итоге выдал хозяин, рассматривая «снегопад» обильного цветения. — Нужен или нет? Можно выкупить еще сотню метров впереди, и заняться этим. — Он, все же, отошел от окна. Прошел внутрь кабинета, и оперся на стол. В его рабочем кресле, подперев голову рукой сидела девушка, и часто щелкала мышкой перед монитором компьютера.
— Любишь плавать? — Она подняла на мужчину голубые глаза, чуть-чуть улыбнулась и встала. Тут же распрямились складки на плотном, ярко-синем платье на толстых лямках, которое легко закрывало колени. — Не знаю, смогу ли я плавать, и кода теперь смогу. — Нона вышла из-за стола, как-то напряженно глядя вниз.
— А почему нет? — Рик удивленно вскинул брови. — Я где-то читал, что беременным вообще рекомендуют плавать. — Он со странной улыбкой наклонился, затем коснулся лба жены своим лбом, приобнял её и прикрыл глаза. — У тебя такое растерянное лицо. Все в порядке? Тебя что-то тревожит?
— Да нет. — Вздох. Она сомкнула веки, затем положила голову мужчине на грудь.
Стук сердца. Частный, слышный даже сквозь мышцы, ребра, и белую рубашку.
Настолько частый, словно человек, что стоял рядом с Ноной, много лет решался пригласить её на первое свидание и, вдруг, решился. Словно они не были два года женаты, и не ждали ребенка через семь с половиной месяцев.
— Иди сюда. — Холгард тепло, мягко улыбнулся, и начал задирать жене сарафан.
Прохладные, сухие губы коснулись лба, отчего она вздрогнула, но тут же выдохнула. Вздрогнула, скорее, от холода, нежели от его действий. Его руки скользили по телу, чуть его сжимали, забирались под хлопковые трусы. Нона сдвигала брови, и отворачивала в сторону покрасневшее лицо. Внизу что-то, начинало приятно потягивать, но нервный взгляд бесконтрольно носился по кабинету.
— Что тебя беспокоит? — Взгляд мужчины становился то ли грустным, то ли пытливым. — У тебя все написано на лице. Скажи мне, в чем дело?
— Рик. — Девушка опустила глаза. — Девять месяцев… довольно долгий срок.
Растяжки, живот, и все прочее. Я… буду тебе нравится такой? Мне неловко думать о том, как будет выглядеть мое тело. Неловко, и страшно. Ты собираешь мои фотографии, но после беременности я буду выглядеть не так, как до. Поэтому…
— Ты переживаешь из-за этого?! — Холгард вскинул брови. — И только-то? Боже. — Он широко улыбнулся, затем чуть склонил голову. — Думаю, тебе пойдет округлый живот. Это красиво. А еще. — Молодой человек нагнулся, и прошептал на ухо. — А еще каждый раз, когда я буду на него смотреть, я буду думать о том, чье потомство ты носишь. Ты не представляешь, насколько приятна эта мысль. А растяжки, и все прочее… это будут твои растяжки. На твоем теле, и я буду их любить вместе с тобой. Не уверен, что смогу смотреть на тебя по-другому, даже если завтра у тебя вырастет третья нога. А тут такая мелочь. Не стоит ни секунды твоих переживаний, правда.
Она подняла голову, и раскрыла глаза. Румянец на щеках становился все больше, сосудистой сеткой расползался на уши, шею.
— Я… мне… — Нона неловко отвела взгляд в сторону.
— Больше скажу. Я жду, пока у тебя появится этот живот. Можно будет его погладить, а всем в поместье будет видно, что у меня беременная жена. — Молодой человек зажмурился. — Я люблю тебя. Вспоминай об этом, если когда-то решишь, что мне в тебе может что-то не понравиться. — Он приподнял девушку, и осторожно прижал к себе. Зарывался носом в светлые, мягкие волосы, чуть-чуть улыбался, и тяжело дышал. — Пойдем в спальню? На ранних сроках, думаю… все еще можно. На поздних… уже с осторожностью.
Она кивнула, и чуть приобняла мужчину в ответ.
Теплый. И пахнет… как всегда. Собой. Казалось, этим запахом пропиталось все вокруг. Спальня, одеяла, кровать, и даже кабинет, в котором Нона сейчас стояла. За окном пролетали розовые лепестки. Стучало сердце.
Знакомый звук, который успокаивал. И оставлял сладкое, тянущее чувство внизу живота.
— Так что, нам нужен бассейн? — Рик сдвинул брови. — Это полезно. И я ни разу с осени не видел тебя в купальнике. А так будет возможность делать это чаще. — Взгляд становился пристальным.
— Не знаю. — Девушка рассеяно пожала плечами.
— Давно пора. — Вновь улыбка. — Ну что, идем?
— Да. — Она прикрыла глаза.
Казалось, стук его сердца до сих пор раздавался у нее в висках. Её сердце в ответ сжималось, но больше не болело. Практически никогда. Лечение было очень успешным, ведь муж берег жену от любых стрессов. Стрессов, которые сильнее всего разъедали сосудистую систему. Раньше.
Разве имело значение, сколько на лице, с возрастом, появится морщин? Будет она набирать вес или сбрасывать, и какие на теле появятся шрамики от родов? Разве имело, если это все еще будет она? Будет все так же смотреть. Так же прикрывать глаза, и отворачивать голову чуть в сторону. Подпирать рукой щеку и поднимать одну бровь. Слово «Она» было для Рика комплексным определением. Тембром голоса, взглядами, частотой дыхания, эмоциями. Мимикой и жестами. Чем-то знакомым, любимым, родным. Настолько близким, насколько близким для человека ‘был его любой внутренний орган. Как можно расстаться с органом? А никак.
Никогда.
Ветер продолжал гонять дождь из лепестков.
Прохладный, пасмурный апрель существовал внутри роскошного сада автономно, серо, но светло. Про огромный особняк ходили разные истории, мол, там мучаются беспокойные призраки, или что живет там проклятый дух старого хозяина-домовладельца, и его печальная память отталкивает всех на многие и многие километры. Однако, эти сказочники забывали, что в жизни многие люди стали намного страшнее бестелесных приведений.
Страшнее. Нона погладила по щеке мужа, и тот продолжал улыбаться. Кто-то его боялся? Их дело. Их проблемы. Девушка смотрела перед собой, и видела самого мягкого и заботливого человека на земле. А остальные… пусть.
Легенды всегда останутся легендами.