Книга является художественным произведением и вымыслом автора, в ней содержится упоминание нетрадиционных отношений, но это не является пропагандой нетрадиционных установок и образа жизни

Город из воды и песка

Мелина Дивайн

Глава 1. Андрей Юрьич и Андрей Юрьевич

— Андрей Юрьевич? Добрый день! Никита Войнов. По поводу бондов. Меня попросили с вами связаться. Смотрите, ситуация следующая…

Едва Войнов услышал короткое сухое «слушаю» после гудков — пустил коней вскачь. Липатов был им нужен, а вернее, были нужны его деньги, в последний месяц особенно — когда ситуация на рынке по-прежнему оставалась далека от стабильной, а издержки только росли. Да ещё и с этим назначением! Чёрт бы его… Да не чёрт, конечно.

Войнов грезил о повышении — с одной стороны, с другой — не хотел его. Ведь это новая ответственность: все его косяки теперь, если таковые случатся (а они случатся как пить дать! Войнов же «не первый год замужем»), будут рассматривать под микроскопом, что в итоге приведет к вынесению приговора на «общем» и публичной порке. Поспешили! Не заслужил! Кишка тонка такими бабками ворочать!

От подобного рода перспектив Войнова бросало в пот. Натурально. Рубашки после назначения больше пары недель у него не жили. Разводы под мышками хрен отстираешь — легче выбросить. Шут с ними, с этими рубашками… Липатова бы взять тёпленьким. Очень быстро. Очень аккуратно. Не дать времени на раздумья. Промедление тут смерти подобно. Чуть задумался — и всё, прощай, рыбка! Фьють!

Войнов вещал, вещал, вещал. Втолковывал, вдалбливал, убеждал, приводил примеры. Сладко, сладко, сладко и быстро, быстро, быстро. Плыви, рыбка. Будет не больно. Разве что слегка. Но не сейчас.

На том конце отвечали по-прежнему коротко и сухо. «Это ясно». «Да. Я понял». «Конечно». «Естественно». И ответов Войнов, к слову, почти не слышал. Главное было не останавливаться. Гнать, гнать, гнать. Пока Липатов согласен. Пока не начал обдумывать и сомневаться.

— Ну так как, Андрей Юрьевич? На чём вы решили остановиться?

— Простите, я не хотел вас так… хм-м… обескураживать. Но придётся. Я не Андрей Юрьевич, — заявили на том конце. — Извините… Послушайте, мне очень жаль. Никита? Правильно? Я просто не хотел вас прерывать. Вы так говорили… Убедительно… На самом деле убедительно. Простите.

— Не Андрей Юрьевич? В смысле? — очень медленно, почти по слогам повторил Войнов. — А кто?.. А где… собственно? А вы?..

— Наверное, вы ошиблись номером.

По голосу казалось, что человек на том конце провода пожимает плечами и искренне сожалеет. Чёрт его знает, почему так показалось. Голос, что ли, был… Да каким он был? Ровным? Спокойным? С интонациями сочувствия? С интонациями, блин! Да Войнову теперь заново собираться с духом! Звонить этому сраному Липатову! Гнать пургу! Заново! Чё-ерт!

Войнов всё же выматерился вслух. На том конце всё равно был не Липатов. И что уж теперь? Всё просрано. Заводи шарманку заново. О боги, только не это!

— Никит, — осторожно начал голос. — Материться — это неплохо. В смысле — нормально. Знаешь, лучше материться, чем нет. Когда человек не употребляет, так сказать, с ним надо аккуратно. Хроник, шизофреник, высокоморальный идиот — вот кто это будет, с вероятностью сто сорок шесть. Так что с тобой всё в порядке, Никит. Можешь ещё… Если хочется.

— А хрена ли… — Войнов вдруг осёкся; отчего-то не захотелось больше нецензурной эквилибристики. Голос ли тому был причиной? Низковатый, приятный, очень какой-то… успокаивающий, что ли.

Фигли он тут про голос рассуждает?! Трубка в последний месяц к уху приросла! Голосов ему, что ли, мало?! В гробу он видал повышение это! Работу! Уродов этих жирномордых — мешков с бабосами на ножках! Липатова этого!

— А раньше ты не мог сказать? — всё же закончил Войнов. — Чтобы я всю эту канитель не разводил? Время не тратил. Твоё и своё.

— Ты вещал так вдохновенно. Я не мог, честное слово. Я не так воспитан. Думаешь, надо было заорать: «Какой ещё Андрей Юрьевич?! Да вы там ёбнулись все на отличненько! Какие бонды?! Что ещё за херня?! Да у меня мозг сейчас взорвётся!» Я так не умею, — подытожили в трубке и как будто опять пожали плечами.

А это типа с ним юморят, что ли? Стёб-постёб и ещё немножко? Случайному «Андрею Юрьевичу» по приколу? Повеселить некому?

— Я тоже когда-то не умел, веришь? — сказал Войнов с издёвкой.

— Верю, конечно.

А это, кажется, серьёзно. Или опять стебёт? Или что? Фиг разберёшь. Но голос такой интересный.

— А потом жизнь научила…

— И ты стал всем Кузькину мать показывать?

— Ага. Чудеса на виражах.

— По тому, как человек матерится, можно сказать о нём очень многое, кстати, — серьёзно, а ещё вроде немного задорно выдал незнакомец, — по меньшей мере, что он в данный момент чувствует. Черты характера кое-какие можно понять.

— Да ну! — Войнов поглубже уселся в кресло, гримасничая и округляя глаза своему отражению в погасшем экране монитора.

— Инфа сотка, Никит! — негромкий смех.

— Ну-ну… Давай про меня тогда. Прям щас. Без подготовки. Слабо?

— Да без базара. Уверен, что хочешь это услышать?

— Да блин! Давай жги!

— Жгу. Ладно. Окей, начнём с твоего первого «Бля-а-а!».

— Я весь внимание, о светоч истины!

— Это было так, м-м-м, вымученно и сокрушённо. Ну типа как, знаешь, ты заходишь в шайтан-магазин у дома. Ну такой, вшивенький, маленький, грязный. Там алкаши тусят по ночам. Он же круглосуточный. Ну и бухло им там отпускают. В обход закона. Представил, да?

— Ага. В красках. Прям Поленов. Ночной Поленов. Московский, мать его, дворик.

— Петров-Водкин, — засмеялись на том конце. — Но нет. Шагал ближе. Или нет, даже, э-э-э… Пиросмани! Во! Ну так вот. Забегаешь ты туда после работы. На улице душно. Ты пахал весь день. Босс тебя держал до последнего. Солнце село, а ты всё в позе зю стоишь — ему на ботинки дышишь. Боишься, но дышишь, куда деваться? И вот, наконец, после почётного пятого круга, объездив все близлежащие дворы в поисках, куда бы приткнуть свою тачку, ты находишь местечко через два двора от своего. И выползаешь в удушающий московский вечер. Уже, скажем, ночь. Ночевечер.

— Вечероночь.

— Без разницы. Потный, как скотина. Рубашка прилипла к спине.

— А чё кондишн, нэ?

— Нещитово. Когда ты был нищим задротом сразу после института, бабло тебе карманы не рвало. С первой нормальной зарплаты — с нескольких зарплат, окей — ты берёшь тачку: паршивенькую, в кредит. Понятно, что голую. В базовой. Какой кондишн, Ни-ки-та?! — произнёс голос так, что Войнов и правда невольно засмеялся. Позволил себе, потому что это «Ни-ки-та» звучит вроде: «Сынок, одумайся! Какой же ты у меня долбоёб, а?». — Тебе за неё выплачивать десять лет! Кондишн ему, бля! Харя треснет! А ты ещё с одним хреном накануне потёрся бамперами. А КАСКО ты не взял ваще, ай-яй! Нахрена тебе КАСКО, долбоёб? До-орого!

— Складно поёшь, — снисходительно одобрил Войнов.

— А то! Долго ли умеючи? Ну и вот, не мешай мне идти светлой дорогой — к самой, ткскзть, сути. Ты захлопываешь свою колымагу и тащишься мокрый, злой и уставший домой. В свой засратый, воняющий мусоропроводом подъезд, где каждая вторая квартира сдаётся хрен знает кому, а в соседней с тобой квартире с утра до ночи — ширк-ширк! бамц-бамц! — толпы всё время разных то ли таджиков, то ли узбеков, хер поймешь, мотаются туда-сюда. И жрать у тебя дома нечего. И смотреть нечего. И игрушки задолбали. Да всё задолбало! Жизнь мимо проходит! Это что, жизнь? А птица-молодость? И вообще это всё — где?.. Ты тащишься мимо шайтан-магазина и думаешь: за пивком, что ли, забежать? За холодненьким каким-нить пивком. Ледяным прям. Из холодильничка. Чтобы все печали, как в песенке, развело-развеяло, как рукой сняло. Пивка, в общем, хочется капец как. Заходишь, покупаешь. Берешь из морозилки. А оно — оп-па! Тёплое! Не холодное нихрена! Только поставили. И ты такой: «Бля-а-а!» Сокрушённо. Сечёшь? Твой мир рухнул. Прочувствуй этот момент, Ни-ки-та. Ну!

— Я уже прослезился, слушай, — выдохнул Войнов. — Вся моя жизнь в миниатюре.

— Ну вот. А ты не верил.

— Я сомневался.

— Стопэ. Давай всё же закончим со вторым твоим… хм… словесным экзерсисом.

— Сеанс психоанализа номер два.

— Что-то вроде того. Не перебивай, пожалуйста. Итак, что-то там про рот. Это было устало. Знаешь, очень устало. Я бы сказал — обречённо. Это, как… ну… представим, что тебе светит вышка, но ты вдруг понимаешь, что капец как боишься, не хочешь туда раньше времени. Ну вот страшно до жопы стало. И дело даже не в том, что ты чертей боишься. А страшненько подыхать — физически. Мандраж, понимаешь? Но преступления твои не предполагают другого наказания. Убийства, расчленёнка — вот это вот всё. Дополни сам, если что, ладно? Я вот тут не спец совершенно. И говорят тебе: так, мол, и так, Вася, оу, то есть Джон, у нас же только пожизненное. Джон, мы твою жопу двадцатого поджарим, ясненько? Без всяких уже там обжалований и апелляций. Финита ля комедия. Баста. Двадцатого, и точка. Ты даже в Бога поверил, прикинь? Но толку? Не помогло ж. И ты такой: «Ёбаный же в рот». Обречённо, понимаешь? Со всей высоты твоей обречённости. Тебе терять нечего. Не каждому понравится, когда его в рот… и вообще… даже когда изрекают подобное, возвышенное — не каждому зайдёт, ага. Но тебе терять нечего. Такие пироги.

— Понял. Прочувствовал весь ужас момента.

— Рад, что тебе зашло. Честно. Я старался. А теперь можешь идти дальше работать… И звони своему Андрею Юрьевичу. Теперь по правильному номеру, лады? И взгрей его хорошенько.

— Хах! Думаешь, это так просто? Ты же про меня уже всё вычислил.

— Ну не всё. Я не задаюсь. Я скромный. Так — кое-что. Местами.

— И местами у меня?..

— Местами у тебя жопа, Никит. Режим: Халк — крушить!

— Ломать…

— Ломать: работку свою заебавшую, жизнь, ну и так — по мелочи. Но кто тебя спрашивает, верно?

— А вот это совсем безнадёгой попахивает.

— Да нет… С каждым бывает. Пройдёт. Зуб даю. Всё течёт, всё изменяется. И это тоже пройдёт.

— Соломон?

— Гераклит, ну.

— Облом…

— Придёшь домой — возьми пивка холодного. Включи какую-нить хрень несусветную. Малахова. В записи, если поздно будешь. Не, лучше «Давай поженимся». Отличное приворотное. Рвотное, я хотел сказать. Запивать пивом. Неделю подряд по вечерам. А потом баиньки. Через неделю пройдёт.

— Да ладно?

— Инфа сотка… Давай, что ль, Никит, закругляться. Прости ещё раз за Андрей Юрьича. Не держи зла, не поминай лихом.

— Да забыто уже. Весёлый ты…

— Обделаешься какой весёлый… Пока, Никит. Не хворай там, ладно?

— Эй, стой! — улетело уже в пустоту. Конец связи. — А про характер мой? — выдохнул Войнов. — Обещал же… Обещать — не значит жениться. Вот такие пироги…

На контрасте с голосом «Андрей Юрьича» тишина ощущалась странно. Хотелось самому пожать плечами — мол, не судьба. Что поделать?

Но всё же — откуда он взялся? С чего вдруг Войнов ошибся номером? Он взглянул на цветной стикер, прилепленный на монитор. Помощница босса сегодня вручила.

Войнов открыл последний набранный номер в смартфоне и сравнил цифры. Ну конечно! Тройка вместо девятки. Почерк у Галки — говно! Зато какой офигенный Андрей Юрьич попался! Любо-дорого.

Но Липатову всё равно звонить надо. Придётся. Бля-а-а! Сокрушённо, обречённо — как там ещё? Войнов ругнулся (про себя в этот раз), но постарался сделать это со всем трагизмом и болью, причитающимися моменту.

Войнов развернул наборную панель на экране смартфона, вздохнул, прочистил горло и быстро набрал номер. Теперь уже с правильной цифрой.

— Алло! Андрей Юрьевич? Здравствуйте!..

Глава 2. Саша... Пусть будет Саша

Вечером босс отпустил в начале девятого. С Липатовым не срослось. Он оказался ещё тем говнюком.

Войнов о неудаче с Липатовым умолчал. Оставил неизбежное на завтра. Сегодня не хотелось. Мечталось — домой. Вот просто — домой. Затариться пивом в шайтан-магазине. Врубить какое-нибудь первостатейное говнецо по ящику и завалиться на диван, ни о чём не думая. До завтра хотя бы. Заказать какого-нибудь дерьма из Яндекс.Лавки с доставкой.

И это его жизнь?! Когда он до такого дошёл? Когда превратился в скучного, тупого дегенерата? С диваном, срачем в квартире, Яндекс.Лавкой, непотребством по ящику? Ни одной падле он не нужен. Ни одному, нахрен, бывшему. Которого, он, может, сейчас и нагнул бы, если б звёзды встали. Не раком. Но звёзды встали, именно что жопу отклячив. А у Войнова, кстати, не вставало ни разу за всю прошлую неделю! Вот те на! Ну а чего удивляться? Какая жизнь, такая и… сексуальная жизнь. Отлично! Заеби-ись!

Домой Войнов добрался только к половине десятого. По пробкам. Без пробок-то, ясное дело, ехать минут двадцать пять, а так — час пятнадцать. Он раньше пробовал в дороге слушать подкасты или какие-то книги полезные по работе, потом сдулся. Его и так-то от работы тошнило, ещё и в машине надо было, чтоб выворачивало? До отрыжки нажрался! Харэ.

Надо постоянно учиться, совершенствоваться, не стоять на месте, быть лучше, чем другие, больше знать, больше уметь, идти на шаг впереди. Ну вот он впереди, дождался. Вообще теперь света белого не видит. Лет через пять вдруг бац — инсульт. Или сопьётся. И нахера всё это было? Зачем? Боже, зачем? В чём смысл? Бежать. Бежать. Бежать. По кругу. Как крыска, хомячок или кто там ещё? Мерзко.

Припарковался Войнов не за два двора от своего, а всего за один. Удача! В шайтан-магазине взял пива. Оно, на удивление, оказалось холодным. Да он везучий сукин сын похоже! Заказал в Лавке плов, салат и гамбургер. Пожрал около ящика, поглощая какое-то зомби-кино по СТС. Было хреново. Хотя, впрочем, не так-то и плохо. С пивом. Терпимо.

Не стал мыть посуду. Не стал убирать даже пластик из-под жратвы и стекло из-под пиваса. А смысл? Дошёл только до унитаза, отлить, потом на диван обратно. Войнов слышал, ещё когда шёл из туалета, что дзынькнул Вотсап, но он его проигнорил. Не стал даже смотреть, от кого сообщение, вернувшись в комнату.

Телевизор по-прежнему что-то похрюкивал. Голова была тяжёлой. Того и гляди начнет болеть. Может, погода меняется? До изжоги не хотелось завтра идти на работу. И, напротив, до какого-то странно томительного, щекочущего чувства внутри хотелось думать о липовом Андрее Юрьиче. Хотелось вспоминать его голос (а Войнов запомнил, будьте покойны!) — мерный, успокаивающий, низкий. Приятно матерящийся. Приятно звучащий. Приятный, одним словом, во всех ипостасях.

Теперь он думает о голосе — дожил! Войнов покачал головой и хмыкнул. Придурок! У которого херову тучу времени секса не было. О-хо-хо…

А ещё не было сил. Вообще ни на что. А секса хотелось. Совершая телодвижений по минимуму. Вставить Стёпке или Митеньке. Да вообще фиолетово. Он бы даже Митеньке позвонил, если бы только смог забыть, какой Митенька падла. Хотя можно ж глаза закрыть и уши — берушами. Да ну нахрен! Совсем не по-людски. Да и не такой Войнов урод, чтобы с любым в койку кидаться. Перебесится. Перемелется — мука будет.

Он взял в руки телефон, лениво провёл по нему пальцем. На экране высветилось последнее пришедшее сообщение в Вотсапе. С номера не из записной книжки — просто набор цифр: «Удалось уломать настоящего Андрей Юрьича? А то чот волнуюсь. Из-за меня же всё».

Времени было почти двенадцать. Но Войнов мигом взбодрился. Даже поменял позу, усевшись на диване с ногами, по-турецки. Чёрт! Что ж он раньше не посмотрел? Час назад мог ответить.

Войнов собрался было что-нибудь написать, но вспомнил про голос — так его не услышишь. Хотя в двенадцать? В будний день? Да кто в Москве в полночь ложится?! Пф-ф! Дети? Пенсы? И то не факт.

Войнов взял в руки смартфон и нажал сегодняшний неправильно набранный номер.

— Андрей Юрьич, — бодро выдал он, услышав лаконичное: «Алло!» — простите великодушно! Не спите?

— В такое время, батенька? Бога побойтесь! Ещё на ногах.

— Вот как чудесно…

— Как ваша сделка? Бонды? Или как это называется, голубчик? Мне в моём возрасте не уразуметь таких сложных слов. Помилуйте…

— Всё сорвалось, — признался Войнов. — Накрылось пиздою.

— Огорчён это слышать. Чрезвычайно, голубчик.

— Отымеют меня завтра по полной. При всём честном народе.

— Вы, главное, не забудьте про смазку. Это облегчит дело, послушайте совета.

— Моя любимая, мятная, закончилась. Вот незадача.

— Что же вы так, Ни-ки-та! Ай-яй, наперёд не подумали.

— Дырявая голова…

И вдруг:

— Никит, устал? Давно пришёл?

Голос стал участливым и как будто даже нежным. Таким густым, проникающим. Приятным. Опять — приятным. И уже волнующим. Вмиг без налёта всех этих хиханек и хаханек.

— Устал, — признался Войнов. — Чёрт, устал как собака, веришь? Не могу больше так. От всего устал. От работы. Неприкаянности этой. И от того, что не нужен никому.

Он не понимал, зачем признался. Случайному человеку, имени которого даже не знает. Которого не видел, а только слышал, по недоразумению, по телефону. Но ему, незнакомцу, оказалось отчего-то легко признаться. Естественно как-то. Сказал — и можно выдохнуть. Стало чуть легче. Пусть ненадолго. Но это уже немало.

— Мне, получается, нужен, — сказали на том конце. — Разговариваю с тобой, видишь.

— Польщён, Андрей Юрьич. До глубины души. Польщён и благодарен.

— Ну ладно, Никит. Уже можно без этого, — мягко выдохнули в трубке.

— Можно и без. А без этого — я просто устал. И хочу секса.

— Тут уж я тебе не помощник… Девушка? Женщина есть?

— Я не по девочкам, — неожиданно для самого себя выдал Войнов.

Вот уж не ожидал! И зачем? Кому нужен этот душевный стриптиз, а?

— Богохульственно это. И богопротивно, Никита. Ведь в Библии сказано…

— Да пошёл ты со своей Библией, — в сердцах кинул Войнов. Не то чтобы он ожидал, что «Андрей Юрьич» одобрит или скажет что-то… м-м-м… хорошее? Но вот от него не хотелось никакого жалкого дерьма и шуточек по этому поводу тоже.

— Прости, Никит, — вдруг повинились на том конце. — Я пошутил. Я ничего против… Я сам не по девочкам. Прикинь, совпало?

— Ты гонишь. Харэ. Ну правда, — устало отмахнулся Войнов.

— Да не шучу я больше. Разве этим прикалываются?

Повисло молчание. Неловкая пауза.

— У тебя голос такой офигенский. Я сразу отметил, — сказал Войнов.

— Голос как голос. Ничего такого.

— Включи ФейсТайм. Хочу на тебя посмотреть. Или хочешь, я перезвоню по Вотсапу, по видеосвязи?

На том конце замолчали. И не откликались довольно долго.

— Эй? — позвал Никита. — Я что-то не так сказал? Я даже имени твоего не знаю. Неужто и вправду Андрей Юрьич?

— Саша… Пусть будет Саша.

— Пусть будет? — переспросил Войнов.

— Тебе это важно?

— Я тебя не съем. Обещаю. Только оближу и поцелую.

— Не стоит… — Улыбнулся. Кажется, улыбнулся — услышалось по голосу.

— Почему не стоит тебя целовать? Саш? Давай включим камеру.

— Нет! — вышло резко, испуганно. — И ты не включай. Пожалуйста…

— Почему? Объясни.

— Не могу. Не допытывайся, пожалуйста.

— Я уверен, что ты классный. Такой классный голос может быть только у классного парня.

— Это ещё не доказано.

— Ты что, стесняешься? У тебя что-то с лицом? Это всё неважно, Саш…

— Я же тебя попросил, Никита.

Кажется, в его голосе столько страха, а ещё нотки разочарования. Ох, нет, только не разочарование! Куда уж больше разочарования?! Войнова в мире, и мира в нём. Больше — уже не поместится. Больше станет той самой соломинкой, что переломит хребет верблюду.

— Хорошо. Я больше не буду к тебе приставать. Обещаю. Включу только свою камеру, чтобы ты меня видел.

— Не надо, — чуть не выкрикнул Саша — в его голосе была почти паника. — Никита, не надо. Лучше опиши мне себя. Какой ты? Тебе понравится. Можешь сказать мне всё, что захочешь. Всё, что ты захочешь со мной сделать. — Голос опять стал успокаиваться, как будто поплыл — глубокий, волнующий, сильный.

— Ты ведь не будешь против, если я тебя трахну?

— Конечно нет, Никита. Только скажи мне сначала, какой ты? Какие глаза? Серые?

— Серые, — согласился Войнов.

— Я так и думал, что серые. Красиво. Ты красивый, Никита.

— Волосы зелёные. Цвета газонной травы от Мосзеленхоза…

— О-о-о, перестань! — взмолился Саша. — Зачем ты?.. Чёрт, всё портишь!

— Ладно, прости. Обычные волосы. Тёмно-русый блондин.

— М-м-м… Высокий?

— Среднего роста. Не маленький, в принципе.

— И там? Там тоже не маленький? Там большой.

— Крупный… Природа, так скажем, не обделила, Сань. Тебе бы понравилось. Инфа сотка.

— Мне уже нравится. — Голос становился податливым, ещё более глубоким и низким.

— Ох, твой голос… Мать твою! Да ты меня голосом выебешь. Тебе и делать ничего не надо.

— Голосом, языком, пальцами — по-всякому, как ты захочешь… Только скажи…

— Подожди… я… сейчас на громкую включу. Так неудобно.

— У тебя уже стоит?

— Вовсю, Сань. А у тебя?

— Как скала. Можно я тебя раздену?

— Я ещё даже… О-ох, бля! Голос этот твой… — застонал Никита. Так было хорошо, что он надавил на головку члена и потом зажал её пальцами, чтобы поумерить пыл. — Веришь, я сегодня даже рабочую не переодевал. Такой был заёбанный.

— Был? И скоро будешь ещё. В прямом смысле этого слова, — прошептал с придыханием, бархатно, Саня. — Значит, ты ещё в офисном дресс-коде?

— Угум. Без штанов только. Штаны всё-таки жалко. Рубашки — хер с ними.

— Рубашки нам тоже не понадобятся. Носки — долой. Трусы. Какие на тебе?

— Брифы. Уже так тесно. Пиздец, Сань. Сними их… пожалуйста.

— Хочешь, стащу зубами?

— Зубами, пальцами — как угодно. Стащи их.

— Ладно. Мне сначала хочется потереться щекой о твой член. Он такой охуенно упругий. Головка крупная. Губами чувствую через ткань.

— Саня… Возьми его в рот…

— Сейчас… Потерпи немного. Стащу твои брифы зубами и пальцами. Чтобы наверняка… Сокровище, а не член, Ни-ки-та! Большой. Шикарный. Как он стоит, только глянь!

— Возьми в рот, Санечка, — уже не простонал, — фактически заныл Войнов.

— Скажи ещё… Попроси.

Войнов услышал, как Саша зашёлся стоном. Дыхание стало сбивчивым, сложным.

— Тебе хорошо? Сань?

— Да. Супер. Очень… Давай же, попроси меня отсосать. Скажи ещё.

— Я так хочу трахнуть твой рот. И потом спустить в него. Чтобы ты проглотил.

— А-ах… Хочешь постучать мне по губам?

— Ужасно хочу.

— М-м-м… Я взял. Сначала за щеку. Мне нравится, когда щека оттопыривается… Какой он классный, Ни-ки-та! Вкусный. Большой и вкусный. Буду сосать его, как леденец… Ка-айф! А потом возьму в горло… Ты можешь направлять меня. Держать голову. Хочешь?

— Глубже, Санечка… Глубже…

— Так хорошо?

— Очешуительно! Погладь меня там… Мошонку и яйца.

— Я лучше возьму в рот. Поласкаю языком. Каждое яичко по очереди… И выпущу их с чпокающим звуком.

— С чертовски неприличным, Саня, — простонал, выгнувшись, вскинув бёдра, Войнов.

— А потом я опять обхвачу твой ствол губами. Сомкнусь так плотно, что тебе захочется орать от удовольствия.

— Ох, чёрт… Какой ты… Тебе только эротические книжки начитывать…

— Откуда ты знаешь, что я не начитываю? — вздохнул Саша.

— У тебя бы получилось… Оч-чень здорово, Саш, выходило бы.

— Теперь я хочу целовать твой живот. Целовать его, мять и гладить… Ты слишком напряжённый. Расслабься немного. Тебе хочется прям щас кончить? Не надо… Потом я сделаю тебе хорошо.

— Твой голос — это что-то с чем-то… Ладно, терзай мой сикс-пэк. Разрешаю. Только ствол сожми пальцами. Не оставляй его.

— Сикс-пэк? — Саша повторил с придыханием, глухо. — У тебя правда сикс-пэк? Как на картинке?

— Картинки бывают разные, Санечка. Но я занимался тяжёлой атлетикой раньше. У меня неплохой живот. Придётся тебе поверить. Я же говорил тебе — давай включу камеру, а ты…

— А… а-а-хм. Ник… Никит… — Саша застонал как-то заглушённо, рвано и ненадолго пропал.

Динамик молчал. Секунд семь или восемь.

— Сань, ты уже? — осмелился спросить Войнов. — Так быстро, котёнок?

Откуда выпрыгнул этот «котёнок»? Сорвалось с языка. Само по себе. Войнов не называл так любовников. Ему это казалось уж как-то слишком… слюняво, что ли. Или нежно слишком. Но тут, когда он понял, что Саня кончил, — накатило и захотелось слюнявостей-нежностей.

— Спасибо, Никит, — ожил динамик ещё через несколько секунд.

— Хотел бы я тебя видеть… — с сожалением протянул Войнов.

Он всё-таки ждал и в душе надеялся, что Саша скажет что-то вроде «может быть, когда-нибудь» или «я подумаю над этим». Наверное, что-то подобное хочется ответить любому нормальному человеку, с которым только что неплохо кончил. Пусть и виртуально. Войнову определенно казалось, что как-то так и стоит ответить. Но Саша промолчал. Засада.

— Скажи что-нибудь, — попросил Войнов. — Я тоже хочу небо в алмазах, Сань.

— Что-нибудь, — улыбнулся Саша. Войнов был уверен — улыбнулся так по-подлянски, засранец.

— С-сука ты, Саня… Натуральная. У тебя же голос — твой козырь.

— Прости, — почти сразу повинился Саша. — Из меня, бывает, вот

лезет такое, гадство.

— Кончил сам, помоги другому. Опиши мне себя. Я про тебя так ничего и не знаю, — взмолился Войнов.

— Ничего во мне нет такого. Каким ты меня видишь?

— Худощавым. Темноволосым. У тебя тёмные волосы?

— Для тебя — тёмные.

— И карие глаза? С длинными ресницами?

— Как у Бэмби. Хлоп-хлоп.

— Короткие волосы. Совсем короткие. Почти под машинку.

— Если тебе так нравится, — вкрадчиво отзывался‒соглашался Саша, и Войнов понимал, что млеет от какого-то своего собственного, созданного образа, от голоса, от того, что Саша ему не перечит.

— У тебя длинный член. Чуть загнутый влево. Не толстый.

— Пусть будет длинный и загнутый. И родимое пятно на лобке, маленькое, под волосами, треугольником.

— Санечка… Чёрт тебя раздери!.. И пальцы у тебя длинные. Ты в музыкалку ходил.

— На фоно.

— На гитару, Саня. Гитару.

— На гитару, конечно…

— Разведи ноги… Пожалуйста, разведи ноги и погладь себя. По бёдрам и промежности. Возьми в руку член. Он ещё мягкий?

— Он мягкий. Но я хочу ещё, Никит. Очень хочу.

— Просто сожми его рукой и не выпускай. Держи его так. А другой рукой гладь себя — по груди, животу и бёдрам… Ты гладишь?

— Я глажу. Это очень приятно… Это ты меня гладишь. Ты такой нежный.

— И сжимаешь член?

— Конечно сжимаю.

— М-м-м, господи, как хорошо, — выдохнул Войнов, наконец кончая в кулак несильными толчками.

— Ты кончил? — мягко спросил Саша.

— Я кончил, Санечка. У себя в квартире. На своём диване. Но лучше бы ты был рядом…

— Ложись теперь спать. Поздно уже. И не забудь заехать за смазкой. Но это утром.

— А? — не сразу понял Войнов.

— Ну чтобы завтра тебя на сухую не выебали перед всем коллективом. Из-за Андрей Юрьича, — напомнил Саша.

— Добрый ты мальчик, Сань. И память у тебя хорошая.

— Не жалуюсь. Спокойной ночи, Никит.

— Спокойной ночи… Позвонишь завтра?

— Зачем?

— Просто… Позвони мне, ладно?

— Давай доживём до завтра.

Глава 3. А некоторые ещё голосом и работают

Нельзя было сказать, что босс лютовал, но отчитал как мальчишку. И перед всеми. Как Войнов и думал. Приятного мало. Но пришлось потерпеть. А сколько ещё придётся? На этой работе. В этой жизни. До самой старости? До самой смерти?

Днём, в обед, позвонил Стёпка. Войнов в это время сидел с коллегами за ланчем в кафе. Стёпка опять начал орать в трубку, и Войнову пришлось выйти из-за столика.

Как ему надоели эти бессмысленные истерики! На работе так-то знали, что Войнов «иной» ориентации. Хотя он и не афишировал: подружек себе из статотдела и бухгалтерии не заводил, с секретаршами босса особо не знался. Личной жизнью не светил, не обсуждал и намерений таковых не имел. Относились нормально. Ну почти нормально. Кроме совсем ярых гомофобов, коих в конторе было немного. Контора была западная. Толерантность предполагалась. Как бы. Но какой бы продвинутой ни была фирма, а работали они таки в России, с российским персоналом. Держи ухо востро!

«Может, сойдёмся всё-таки?» ― эту шарманку Стёпка заводил не впервые. И это ужасно бесило. Войнов помнил, что ещё вчера подумывал про Стёпку или Митеньку и готов был одному из них присунуть. Но после Стёпкиной истерики понял с уверенностью сто сорок шесть, что никого из них ебать не будет — ни в рот, ни в жопу. Себе дороже. Потом вообще не отделаешься.

И пока он держал телефон с бывшим на проводе подальше от уха, чтобы не оглохнуть ненароком, в голову как-то сами собой закрались мысли о совсем другом голосе. Санькином. Этому голосу он был бы рад. Такому спокойному, размеренному — и невероятно волнующему, возбуждающему, как когда они занимались сексом по телефону. Войнов был бы рад с Сашкой потрепаться. Просто так. Не обязательно же только секситься? Хотя это и важно. Но если Саня пока не хочет показываться — ладно, Войнов подождёт. Москва не сразу строилась. Хотя пиздец как странно! Но что Сане скрывать? Чего бояться? Каких-то физических недостатков? Но Войнов же просил лишь включить ФейсТайм — что в этом такого? Саня мог показать только лицо. Или, если не хотел лицо, ну прислал бы хоть фотку члена или задницы. Войнову бы разрешил, в конце концов! Посветить фигурой и членом. Войнов собой был вполне доволен, хоть и немного потерял форму за последние несколько месяцев. Набрал не так много — может, килограмма четыре. Просто железо теперь тягал не так регулярно: времени не хватало тренироваться как раньше. До повышения. В жопу его! Повышение это!

Войнов мог позвонить Саше сам. Но всё же решил — лучше дождётся. Может, он уже вчера утомил Санечку своим напором и своим присутствием? Не хотелось его спугнуть. Отчего-то Санечка был Войнову важен. И важно было то, что он о Войнове думает. И важно было не лезть пока Санечке в душу, если тот не готов. Они так странно познакомились, и всё между ними шло странно. Но как иначе, если они так по-дурацки, случайным образом пересеклись? Войнову главное — не давить. Не настаивать. И не выпытывать у Саши больше, чем тот готов был поведать. Это как раз он понимал. Но держаться было ужасно трудно. По сути — не было у них никаких отношений. И зацепок не было. Войнов тоже это понимал прекрасно. Но ощущение не отпускало, что между ними уже что-то есть. И что-то может быть дальше — хорошее, классное. Почему нет? Войнов уже был готов молиться на Санькин голос. Это что-то да значило!

Саша позвонил в одиннадцатом часу. Войнов ждал его звонка. Так ждал, что сразу выпалил, едва ответив на «привет»:

— Хотел уже набирать тебя, Андрей Юрьич, дорогой мой. Думал, не позвонишь. Уж полночь близится, а Санечки всё нет.

— Неугомонный ты, Никит. Как сегодня вышло? Сильно досталось?

— Было больно, душа моя. Больно, но недолго.

— Вот и хорошо. Вот и ладненько.

— У нас сегодня четверг, да? А завтра пятница, и там выходные. Ты мог бы в субботу приехать ко мне. В кино бы сходили. Или в ресторан. Какую кухню ты любишь? И на воскресенье ты мог бы остаться. Мы бы весь день кувыркались в постели.

— Ты же знаешь, Никит…

Войнов хотел возмутиться: «Ну перестань! Это же бред какой-то! Так и будем в прятки друг с другом играть?! Бред! Бред! Глупо!» — но промолчал.

— У меня был бы стимул убраться в квартире. Сейчас там не очень. Депресняк. Лень шевелиться. Но, если бы я знал, что ты придёшь, навёл бы шик-блеск. Так, значит, не сподвигнешь меня на уборку?

— Нет, прости. Я не могу.

Войнов вздохнул — так глубоко, как только мог. И громко, нарочно, чтоб Сане, быть может, совестно стало.

— И потом, у меня работы много, — продолжил Саша. — Наверное, все выходные придётся сидеть.

— Тогда расскажи о работе, — с ещё одним вздохом сказал Войнов, не ожидая ничего особенно интересного. Интересно было бы, если бы Саня приехал. А так — работа? Уж точно не тема для разговора. У Сани тоже наверняка что-нибудь скучное, офисно-конторское.

— А я говорил тебе про работу. Вчера.

— Не говорил. Я бы запомнил.

Саша рассмеялся.

— Говорил. Ты сам догадался. Но не поверил.

— Да не было такого. Не помню.

— Я книжки начитываю.

— В смысле? Эротические?

— Всякие. От классики до современности.

— Ты за это деньги получаешь?

— Конечно. Это моя работа, Никит. У меня своя домашняя мини-студия. Если совсем что-то сложное сводить надо — тогда езжу в профессиональную. А так мне домашней хватает.

— Обалдеть! И где можно послушать?

— А ты хочешь послушать?

— Конечно хочу!

— Тогда я тебе ссылку пришлю. Можно на телефоне слушать или на компе несколько платформ есть. Только это всё за деньги. Присылать?

— Конечно. Давай то, что на телефоне. Я всё равно на нём слушаю. У меня и подписка в паре мест есть. Кидай, я посмотрю.

— Окей. Дай пять сек. Щас.

Саша зашуршал — слышно было, что что-то ищет в телефоне, и спустя пару минут прислал Войнову ссылку в Вотсап.

— Это мой профиль, — пояснил Саша. — Там всякое-разное. Смотри, что тебе захочется послушать. Но есть кое-что тематическое. Поищи по тегу. Я тебе щас тоже линкну.

— Да, я вижу. Спасибо.

Войнов надеялся, что в профиле найдёт Сашину фотографию. Хотя бы одну. Положено вроде как. По работе — вот это вот всё. Но хрен тебе, Войнов, а не фотография. Накося выкуси! В профиле была только одна, в круглом окошке, крошечная, не разглядишь. И там Саша со спины сфоткан. На море. Силуэт на фоне заката. Вот и всё. В куртке. Волосы даже непонятно — то ли светлые, то ли тёмные. Но не короткие, не под машинку, совсем нет, скорее чуть удлинённые даже.

— Я твою фотку видел, — угрюмо сказал Войнов.

— Мой инструмент — голос. Зачем мне фотки? Они мне ни к чему.

— Ты что, везде шифруешься? А с людьми ты тогда как общаешься? В парандже ходишь?

— Зачем в парандже? Нормально хожу. Обычно. Просто в соцсетях не свечусь. Фотки нигде не выкладываю. Чем меньше обо мне знают, тем лучше.

— М-м-м, — протянул Войнов. — По работе, значит, тебя каждый может увидеть. И кассир там в магазине. Запросто. А мне нельзя. Дискриминация налицо, — хмыкнул он, недовольный, оскорблённый даже такой несправедливостью.

— Потому что ты — это другое, — попытался объяснить Саша. Его голос стал мягким, вкрадчивым, таким — острожным, на цыпочках. Войнов просёк эту фишку, подметил. — Я не завожу близких отношений. Я ни с кем не встречаюсь, понимаешь? На то есть свои причины. И я же тебя не обманывал, Никита. Ты случайно набрал мой номер. Мы подурачились. Занялись сексом. Ты мне понравился. Я тебе, наверное, тоже. Но я не планировал… — Саша замолчал на какое-то время, видимо подбирая правильные слова, чтобы не обидеть или не сделать больно. — Я не думал, я не планировал чего-то большего, слышишь?

— Слышу, — обречённо выдохнул Войнов. Хотелось сказать: «Тогда не звони мне больше, пожалуйста», но вслух он сказал другое: — А если я хотел бы чего-то большего? Если бы что-то у нас получилось?

— Это невозможно. Ничего бы не получилось.

— У тебя кто-то есть? Кто-то влиятельный? Очень крутой? Он тебя ревнует? Никому не показывает?

— Нет у меня никого.

— Значит, ты просто так это всё… обрубишь?

— Почему «обрубишь»? Мы можем общаться. Только как сейчас. Виртуально. Если ты хочешь…

— Без фоток и видео, да?

— Да.

— Это немного сложно, знаешь? Сегодня сложнее, чем вчера.

— Прости…

— Я думал о тебе сегодня. Мне звонил бывший, который доводит меня своими истериками. А я думал о тебе. Я хотел, чтобы ты позвонил. А не он. Я хотел твой голос. И не только голос. Твоё тело. Всего тебя. Такого, какой ты есть… Я не боюсь… Я… Мне всё равно, Саня. Даже если с тобой что-то не в порядке или ты чего-то опасаешься. Дай мне шанс. Пожалуйста. Я заслуживаю хотя бы шанса.

Войнов шёл в наступление, готов был бодаться — он это умел. И хотел добиться. Любой ценой. Он прекрасно знал это чувство. Когда уже не можешь остановиться. Когда должен завоевать, победить. Это поднималось в крови. Так было в работе. И порой в личной жизни, когда ему кто-то был позарез нужен. Вот умри, но достань. Сдохни, но возьми себе. Костьми ляг, но добейся.

— Мне жаль, Никит, что ты хочешь того, что я не могу тебе дать. Мне правда жаль. Я пойду. Сегодня сложно разговаривать, ты прав. Пока, Никит. Спокойной…

— Нет, нет, нет! Стоп! Так не пойдёт, Сань! Я согласен. Ладно. Шут с тобой. Давай просто общаться. Мы всё ещё можем заниматься сексом?

— Если ты хочешь…

— Чудненько. Я не буду ни на чём настаивать. Мы будем виртуально дружить и иногда передёргивать вместе. По дружбе. Это отличный формат отношений, правда. За ссылки спасибо. Я послушаю что-нибудь. Ведь голос — это лучшее, что у тебя есть, верно?

— Верно.

— Я уже слышу, когда ты улыбаешься. Ты ведь улыбнулся? Только что.

— Думаю, да.

— Я учусь различать оттенки твоего голоса. Скоро буду знать всё, что ты делаешь. Лишь по тембру и по движению.

— Я впечатлён. Это круто.

— Сейчас опять улыбаешься. И чуть наклоняешь голову, верно?

— Верно.

— А вот теперь пошли спать. Мне надо кое о чём подумать.

— Так спать будешь или думать?

— Всё вместе. Утро вечера мудренее. Споки-ноки, Санечка.

— Ноки-споки, Никит.

Глава 4. Не сексом единым

Утро было мрачное. И всё такое же душное. На работе Войнов весь день огрызался. Его даже босс ни разу не пнул. Удивительно. Настроение, наверное, просёк. Решил — лучше не лезть. Отсидеться.

В обед Войнов закрылся у себя в кабинете. Ланчевать не пошёл. Попросил Галку купить сэндвич и бутылку воды в ближайшем мини-маркете (всё равно она туда за салатами бегала). Сжевал булку с тунцом, майонезом и консервированной кукурузой без аппетита. Запил какой-то цветной химией и уткнулся в Санечкин профиль. Посчитал — двадцать девять книг было озвучено. Санечке лет поди меньше раза в полтора... Когда успел?

Саня вёл свою страничку. Что-то вроде дневника. Записывал мысли по прочитанному. Анонсировал новые или будущие вещи. Что продолжает озвучивать вторую книгу в серии или что только вышла книга его автора (которого он уже начитывал), но она ещё не переведена. Какие-то интересные штуки про писателей вешал. И у него отзывов оказалось довольно много. От женских ников в основном. Писали, что Саша Мисаренко лучший. Что голос фантастический. Гипнотический. Что обязательно в его озвучке надо слушать, а не в чьей-то другой. Что он умничка и очень талантливый. Кто-то поинтересовался, сколько ему лет. На это ответили, что молодой. Лет двадцать с чем-то.

Потом Войнов перешёл по тегу в озвученное тематическое. Узнал Адэра, Видала, Каннингема, Холлингхёрста, Гинзберга. Остальных не признал — для Войнова это были новые, незнакомые фамилии. Наверное, какие-то на самом деле новейшие, так сказать, авторы десятых годов. Свежачок. Войнов поколебался несколько секунд и всё же выбрал «Город и столп». Он читал когда-то очень давно и, кажется, не дочитал. Сюжет помнил смутно. Ну вот, подвернулась возможность послушать.

Он нажал на «плэй». Сашин голос потёк плавно, смягчая углы, обволакивая. Заставляя погружаться вглубь этого голоса, как будто он был подводным гротом с прохладной тёмной водой:

«Гор Видал. Город и Столп. Посвящается памяти J.T.

Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом. Бытие 19:26.

Глава первая.

Странное это было мгновение. Всё в баре представлялось ему нереальным, казалось ненадёжным, неустойчивым. Предметы сливались друг с другом. Всё тут переходило из одного в другое. Время остановилось…»

Всё вниз, и вниз, и вниз, и вниз… Войнов откинулся в кресле и закрыл глаза.

«…Он поспешил в свою кабинку, сел, положил руки на стол и уставился перед собой. Память начала работать. Он помнил всё, что было вчера, позавчера, все двадцать пять лет жизни, что привели его в этот бар.

— Ваш виски, — человек смотрел на него. — С вами всё в порядке? Если вам нехорошо, лучше бы вы шли отсюда. Не хватало ещё, чтобы вас здесь вырвало.

…К счастью, реальность снова начала расплываться, а Джим Уиллард сидел за своим столом, в своей кабине, в своём баре, создавая озёра, реки, острова. А больше ему и не надо было ничего, только быть одиноким существом без памяти и сидеть в своей кабинке. Постепенно страх, владевший им, исчез. Он начисто забыл, как всё это начиналось…»

В машине по дороге домой Войнов успел послушать ещё несколько глав. Перед сном снова воткнул в уши наушники. В общей сложности послушал, наверное, треть или четверть книги.

С Сашей они в тот день не разговаривали. Войнов отключил телефон сразу, как только очутился дома. Часть его маленького смелого плана. Пусть. Теперь Сашкина очередь мучиться. Может, он совсем и не будет мучиться? Кто его знает? Но у Войнова не было вариантов. Перетерпит. И не такое терпел. Он обязан попробовать. Если хочет Сашку вытащить. Увидеть когда-нибудь. И если хочет убедить его доверять. Это будет непросто. Войнов жопой чуял. И сам еле держался. Но в Вотсап не залез ни разу. Молоток. Кремень. А звонки просто не проходили — можно было не волноваться.

Он не помнил, как уснул. Видимо, отключился под Сашин голос. Но очнулся в наушниках. За окном было темно. На фитнес-браслете высветилось 2:43. Войнов потёр глаза, остановил книгу, вытащил из ушей наушники, спустил ноги с кровати. Он сам не заметил, как уснул, зато прекрасно помнил, кто ему снился в эту короткую часть ночи. Санечка. Загорелый. Юный невозможно. Он лежал на песке, в зоне прибоя. Почему-то головой в прозрачной мелкой воде и на песке ногами, а светлые волосы взмывали и покачивались туда-сюда, медитативно, как будто танцуя. Соски у него поблёскивали розовыми жемчужинами, переливались на солнце, и Войнов в какой-то момент склонился и прикусил их, сначала один и следом второй, а потом лизнул. Соски были солёные и твёрдые. Как истинные жемчужины. Губы у Саши раскрылись, и между ними тоже сверкнула жемчужина, крупная, теперь — белая. Войнов хотел её забрать, вытащить своими губами из Сашиного рта — а дальше провал. Проснулся.

Глава 5. Береги жопу смолоду

Наступила пятница. Ударила, что называется, по башке без предупреждения. Как обычно, впрочем. Ничего нового. Никто никогда не бывает готов к пятнице-развратнице. Ах, если бы! Босс, по традиции, начинал вджобывать в пятницу. Раздавать поручения направо и налево. Последний рабочий день же! Надо успеть наработаться за неделю. Не расслабляемся! Веселее! Пашем!

Ещё утром Войнов проверил вчерашние сообщения. Саша звонил и писал два раза: «Не спишь ещё?» и «Уже лёг, наверное. Тяжёлый день? До завтра».

Днём, аккурат в обеденный перерыв, Саша набрал, но Войнов опять не стал отвечать. Кинул в Вотсап: «У нас сегодня дурдом. Пятница. Вечером созвонимся, ладушки?»

Ответом пришло: «ОК», «Только не загоняй себя. Ночером я бы хотел на тебе покататься».

Войнов отправил: «Звучит по-скотски соблазнительно. Постараюсь не слишком рвать ноздри и жопу».

Саша вернул: «Ноздри можешь рвать. Жопу побереги всё-таки. У меня на неё планы».

Войнов не мог не написать: «Наполеоновские?»

Саша уверил: «Тебе понравится».

Пятница Войнова выпотрошила. Ехал домой он снова долго. В машине продолжил слушать «Город и столп», и, если бы не Сашин голос, наверное, он бы уже свернул шею одному мудаку на дороге, который почитал ниже своего королевского достоинства пользоваться поворотниками при перестроении. И хорошо, что у Войнова тачка была почти новая, навороченная: тормознула сама, даже прежде, чем он успел среагировать. И повезло, что ему в жопу никто не прилетел. А дома повезло, что лифт не отказался его везти на нужный седьмой этаж, что бывало частенько. И тем более повезло, что жратвой Войнов накануне затарился — и пожевать в холодильнике было чем разжиться.

Войнов поужинал. Вымыл посуду, скопившуюся за несколько дней. Даже похвалил себя за это большой горстью орешков, которую прихватил с собой в комнату с кухонного стола. В комнате схватился за телефон, увидел сообщение от Саши: «Ты как? Дома?»

Ответил: «Уже поужинал. И посуду помыл. Я молодец».

Саша вернул: «Просто герой! Горжусь тобой невероятно!»

Войнов уточнил: «Позвонишь? Или я сам?»

Саша спросил: «Сделаешь кое-что для меня?»

Войнов набрал: «Даже луну с неба достану».

Но Саша написал: «Отправляйся в душ и подготовься. Напиши, когда будешь в спальне. Я тебе позвоню. Возьми смазку. Надеюсь, ты не забыл купить свою любимую?»

Войнов отправил: «Яволь, мой командир!»

В душе от усталости и следа не осталось. На прикосновения пальцев и водяных струй тело ясно отозвалось возбуждением и зудящим напряжением в мышцах. В паху тянуло. Член стоял как литой. Одно только предвкушение того, что Саша собирается ему сказать, с ним сделать, скручивало Войнову внутренности узлом желания и сладкой боли. О да, это определённо была боль! Войнов не был мазохистом — ни на йоту! Но от мыслей о Саше становилось и больно, и сладко. Войнов не хотел этой боли и был перед ней бессилен. Он пока не понимал, что ему вообще с этим делать, кроме как принять, смириться и, по возможности, наслаждаться той сумасшедшей радостью, что таилась, цвела внутри этой боли, как редкий, может быть, ядовитый цветок, который манит к себе прикоснуться — пусть даже обожжёт руку, оставит волдыри на коже. Пусть! Пусть… Даст бог, он найдёт лекарство прежде, чем боль станет нестерпимой, и прежде, чем чудесный цветок начнёт увядать и в итоге погибнет.

«Я на месте», — отправил сообщение Войнов, устроившись на кровати в спальне. Рядом на одеяле лежал флакончик с лубрикантом — не мятный, нейтральный, без запаха. Внутри всё натянулось до дрожи. Войнов прямо чувствовал, что пальцы стали непослушными, и да — подрагивали, заметно.

Звонок раздался минуты через две.

— Гражданин Мисаренко, — тем не менее бодро отрапортовал Войнов. — Рады вас слышать.

— Товарищ полицейский инспектор дорожного регулирования, сокращённо ПИДР, — затараторил Саша. — Я не превышал! И не употреблял! Мамой клянусь! Отпустите, дяденька! Я больше не буду…

Войнов подавился смехом. Забыл о своём нервяке.

— Санька… — только и смог сказать он. — Гхм, то есть гражданин Мисаренко, Александр, — поправился он через несколько секунд, — документики ваши, попрошу. И выходим из машины, выходим.

— Да я не совсем одет, гражданин полицейский инспектор…

— Для тебя просто товарищ майор, Мисаренко. А за рулём не одеты мы почему, можно узнать?

— Так на свидание тороплюсь. К дру… То есть к девушке.

— К девушке, значит? Как зовут? Где живёт?

— Ники… то есть Ниной… А живёт… Да она ко мне хотела приехать. Уже сейчас будет. А я тут с вами, товарищ майор…

— А штаны зачем в автотранспортном средстве снял?

— Готовился, товарищ майор. Ну, чтоб заранее.

— Хорошо подготовился, я смотрю. Все технические детали в исправности. В исправности же, Мисаренко?

— Обижаете, товарищ майор. Всё работает как часы. Проверять будете?

— Конечно. Выходи, проверим.

— У меня и смазочные материалы имеются…

— Смазочные материалы — это важно, это очень правильно, гражданин Мисаренко.

Войнов подумал: вот сейчас бы он ткнулся Саше в губы, сграбастал в охапку, подмял под себя, приник носом к шее, а ладонью повёл вниз по животу, отогнул резинку трусов, погладил крепнущий член, нырнул пальцами под мошонку, мазнул по промежности и наконец добрался бы до заветного места, обвёл края дырки и скользнул внутрь, сначала аккуратно, одним пальцем, только лишь пробуя и входя во вкус, но уже представляя, предвкушая, как будет двигаться внутри Сашиного тела, как сначала головка, преодолевая небольшое сопротивление, протиснется в анус, а потом Войнов задержится, не станет толкаться, давая Саше привыкнуть. И только затем, когда почувствует, что мышцы приняли, стали податливыми, плавно войдёт внутрь, заставив Сашу стонать и заходясь стоном сам.

Вот так бы они от так-себе-глуповатых шутеек перешли к делу. И потом бы бились друг о друга голодные, горячие, сумасшедшие. Исступлённо искали губы губами и сжимали бока и плечи руками до синяков… Но у виртуальных прелюдий другие законы. И в трубку Саша выдохнул:

— А вы какие смазочные материалы предпочитаете, товарищ майор? Дайте-ка угадаю…

— У меня только нейтральная. Мятную я не купил, — повинился Войнов.

— Ай-яй, а я-то думал… Я тебе поверил, Никита. Что твой любимый вкус — мятный. Пожалуй, я закажу тебе её на дом, с доставкой.

— Накажешь меня, Санечка? — выдохнул Войнов. — Отшлёпаешь?

— Грех не отшлёпать такой зад, Никитушка. Но как-нибудь в другой раз. Сегодня я добрый — пользуйся моментом.

— Мой добрый господин, — протянул Войнов. — Приказывай, мой повелитель.

Сашин голос звучал чётко и немного отстранённо. Он словно диктовал поручения, а Войнов записывал их, только не в блокнот, а на своём теле, и потом выполнял, одно за другим: «раздвинь ноги», «смажь себя», «войди пальцем», «погладь», «приподними бёдра», «согни палец», «двигай рукой резче», «что ты чувствуешь?», «добавь второй палец», «аккуратнее», «вот так… полегче», «чувствуешь, как хорошо?».

Потом Саша вернул свой голос, вкрадчивый и сексуальный, гипнотический, будоражащий, нежный, и стал шептать, а потом стонать Войнову такие вещи, которые никто никогда ему не говорил и с ним не делал. Он шептал, что сосёт его, целует и лижет — там, где никто никогда его губами и языком не ублажал. Он стонал, как берёт его пальцами и ласкает, растягивает стенки, гладит и массирует простату до тех пор, пока Войнов не начнёт умолять заменить пальцы членом и выебать его крепко, сильно, без пощады.

В этот раз оба кончили бурно и громко, и какое-то время после оргазма Войнов лежал в темноте, прислушиваясь к шумному дыханию, слышному через динамик, и дыханию собственному, глухому и загнанному.

В этот раз после оргазма Войнов чувствовал опустошение, такое сильное, давящее, что внутри подняла голову ярость и захотелось сказать Саше что-то обидное, резкое. Захотелось, чтобы Саша сам от него отвернулся, обиделся, бросил трубку, особенно когда Войнов вспомнил его слова: «Я не завожу близких отношений. Я ни с кем не встречаюсь, понимаешь?»

Что он должен был понять? Что усвоить? Что парень, который попал ему в самую печёнку, парень, которому он позволяет, хочет позволять делать с собой всё что угодно, парень, от которого его уносит и натурально рвёт крышу, — именно он по каким-то загадочным, непонятным причинам недоступен, недосягаем?

Это совсем, совсем хуёво. Это не просто невезуха. Это сплошнейший, мрачнейший пиздец. Почему так, на хрен, случилось? И какой урок — если это урок — Войнов должен из этого вынести?

Глава 6. Внутреннее и внешнее

В субботу Войнов проснулся с больной головой, совершенно не чувствуя себя отдохнувшим. То ли оттого, что проговорил с Сашей почти до трёх ночи, то ли из-за того, что неделя выдалась просто адская.

Минувшей ночью Войнов всё никак не мог Сашу отпустить. Несмотря на то, что внутри зудели боль и отчаяние. После их бурного телефонного соития Войнов сам его попросил: «Останься со мной. Пожалуйста, поговори со мной ещё». Саша остался. И тогда Войнов признался, что слушает «Город и столп». Саша улыбнулся, сказал, что не думал, что Войнов начнёт с этой книги, потом посоветовал, какую послушать следующей. Они поговорили о книгах, о любимых писателях. И Войнову было тепло и приятно обсуждать книги, узнавать Сашу с этой, профессиональной для него стороны. Саша обожал Набокова, Каннингема и Манна. Знал о них всё. Естественно, читал все книги. Не без гордости сообщил, что Каннингема видел лично, пообщался немного, взял автограф. Потом как-то плавно перешли к музыке, и, хотя у Войнова, по правде сказать, времени на музыку и знакомство с новыми группами совсем не оставалось, у них с Сашей и тут нашлось что-то общее. Саша даже кинул пару видео в Вотсап, а Войнов обещал их заценить. Ещё говорили про работу. Саша признался, что совсем не разбирается в том, чем занимается Войнов, и тот буквально на пальцах, в очень общих чертах объяснил основные моменты, пообещал, что всегда без вопросов проконсультирует, если Саша что-то куда-то соберётся инвестировать, на что тот только рассмеялся и сказал, что пока инвестировать ему нечего, но как только — так сразу, всенепременно.

От Сашиного голоса по-прежнему вело, колбасило и пёрло. Даже когда он просто прикалывался или поддакивал безобидными междометиями типа «угу», «ага», «хм-м», «ещё бы», «конечно». А ещё колбасило от абсолютной бесперспективности их вербально-оральных, сексуально напряжённых интимно-половых виртуальных взаимопроникновений.

Войнову нравилось с Сашей в сексе. Пусть и по телефону. В плане того, чего Саша хотел и чего хотел от Войнова. Он был предельно откровенен и изобретателен. Он будто интуитивно чувствовал, чего именно Войнову не хватает, чем бы он хотел заниматься например, но до сих пор не практиковал или ещё не решился. Ему нравилось, что Саша говорил о сексе без стеснения и зажатости. И, что самое главное, Саша был в состоянии дать ему то, что другие партнёры не дали, не смогли даже понять, что это было нужно.

Войнов всегда был заложником собственной внешности — его маскулинность бросалась в глаза, была той оболочкой, которая, с одной стороны, стала его визитной карточкой, одёжкой, по которой встречают, а с другой — не давала возможности, шанса быть ранимым, ведомым, нежным. Его прятала эта маскулинность — результат стольких лет, проведённых в качалке, — и он за ней прятался, чаще сознательно, чем неосознанно. Внешность была гарантией того, что он не облажается и не обманет ничьих ожиданий. От Войнова ждали, что он будет мужиком, — и он был. Он привык отдавать. Всегда отдавал больше, чем брал. По жизни. И в отношениях. В работе. В сексе. Отдавал не потому, что с ним было что-то не так. Не был он мазохистом. И про закон равновесия знал прекрасно. Но всё равно отдавал, потому что не мог по-другому. И ему это нравилось. Нравилось понимать, что работа сделана как надо. Это было приятно. Нравилось помогать матери и знать, что она ни в чём не нуждается. Это было хорошо и правильно. Нравилось разруливать для друзей какие-то вещи. Это было в кайф. В отношения Войнов вкладывался, потому что если не вкладываться, то нахрена такие отношения? Единственного не выносил и не прощал — когда садились на шею. А на шею залезали — раз за разом. Особенно в отношениях. Лгали, предавали, ложились под других. И это было больно. Каждый раз не отпускало — как, почему?

Мужская любовь — она такая, думал Войнов. А чего он хотел? Верности, поддержки, любви до гробовой доски? Не бывает. Только если ты не гей в стране с плохо скрываемой, а порой и совсем не скрываемой гомофобией. Если нельзя открыто, если нельзя честно и закон, этический ли, бумажный ли, не одобряет, то вот же будем делать назло — промискуитет и блядство. Действие всегда порождает противодействие. Запрет — желание из него вырваться — и сделать это максимально паскудно, демонстративно, грязно, вульгарно. И Войнов тоже не догонял — как этого можно не понимать? Таких элементарных вещей. Ему это было очевидно. Может быть оттого, что он слишком хорошо знал экономику? А там были те же законы. Одно цеплялось за другое, механизмы работали, шестерёнки крутились. Так было и с психологией, социологией. Сознание толпы и мощь масс, сила и слабость индивида. Всё шло по спирали, и никогда не бывало иначе. Подъём и стагнация. Угнетаемые и угнетённые. Богатые и бедные. Действие и противодействие. Запреты и жажда свободы. Давление и разрушение. Терпимость и ненависть.

Войнов не хотел в промискуитет и блядство. Содержать никого не желал и стелиться был не намерен. Войнов хотел нормального, человеческого, обычного. Простого какого-то счастья. И чтобы его ждали дома. Чтобы ему не срали в душу и не вынуждали быть тем, кем он не являлся. Он умел быть преданным и нежным. Он хотел быть заботливым и нужным. Он хотел. Он давал… Но каждый раз выходила какая-то хуйня. Ему садились на шею и ехали и то, что он делал, воспринимали как должное. А он не собирался везти. Игра в одни ворота — кому это надо? В отношениях всегда есть двое. И раскладка «один везёт, другой едет» — херовая раскладка, ущербная. При такой раскладке Войнова надолго не хватало, обесточивало, как отрезало. Игра в одни ворота — не его игра.

Иногда он влюблялся, достаточно сильно. Определённо был влюблён в Митеньку. До хера его любил всё-таки и до хера делал. Машину ему подарил на днюху. Да и чёрт бы с ней, с машиной! В машине ли дело? Не жалко. А жалко было только того, сколько вкладывался в их, так сказать, светлое будущее. Но когда Митенька его наебал — остыл мгновенно. Как умерло. Митенька хотел усидеть на двух стульях — и рыбку как бы не упустить, и с хуя не свалиться. И делал это ещё так по-паскудски, тайком. Не вышло вот. Рано или поздно всегда всё тайное, как известно…

Войнов помнил: когда всё открылось, он охренел, не мог понять — да какого же лешего ещё Митьке было надо?! Чего не хватало? Митенька объяснил так просто, совсем прям как дважды-два. Пожал плечами, сказал: «Ну это мой шанс, Ник. Может быть, последний. Я же не молодею». Продался. Не за тридцать сребреников, конечно. Подороже. Но, гад, продался. Старому козлу. Конечно, ничего из этого не вышло. Поигрались с Митенькой какое-то время. Какое-то время он даже пожил неплохи о: как сыр в масле катался, отказа ни в чём не знал. Но потом его просто выкинули — как надоевшую маленькую собачонку. Поддели носком ботинка и швырнули за ограду. Митенька, к его чести, назад к Войнову не просился, не умолял всё забыть и простить. За это Войнов Митеньку хотя бы снова стал уважать. Не любить, не принимать, но относиться стал нормально, нейтрально. Они снова стали общаться. Даже не как друзья, а скорее, как приятели. Пересекались на каких-то общих тусовках. Митенька был первым кандидатом на секс на безрыбье. Так, для здоровья, чисто механически Войнов с ним смог бы. Хотя иногда думал, что не смог бы. Даже с Митенькой.

Стёпка же ему не изменял, но крови попил! Больше, чем Митенька. Своими истериками и закидонами. Со Стёпкой Войнов отчего-то думал, что они будут на равных. Хотя бы примерно. Они были, можно сказать, на одном уровне, на одной ступенечке. Они даже внешне были похожи. Стёпка ещё побрутальнее. И в отношении мышечной массы побольше. Он так конкретно в зале вкалывал. Но там и стероиды были. Войнов знал. Из-за этого они и разбежались. Не только из-за стероидов, конечно. А вот вообще из-за этого всего: «на массе», «на сушке», КБЖУ, диета, белки, курогруди, соревнования, режим, можно, нельзя, нет времени, не сегодня. Соревнования были, конечно, полупрофессиональные, но всё же. И при всём при этом Стёпка был принцессой — ах, какая я красивая! И вся их недолгая совместная жизнь крутилась вокруг прынцессы и прынцессиных нужд и хотелок, вокруг Стёпушки, только это были не сумочки, духи и платьишки, а спортпит, качалка, эпиляция, плавки новые. И говорил Стёпушка исключительно о себе любимом. Войнов проходил рядом по касательной, фоном. Такие дела. Стёпка по-прежнему звонил и устраивал истерики — тоже ведь только о себе пёкся. Ему нравилось жить в квартире Войнова, иметь ёбаря в лице Войнова, иметь уши, в которые можно вливать и свистеть, приезжать с соревнований и знать, что тебе есть куда ехать, а там тебя встретит затаренный яйцами и курогрудями холодильник. Войнов же позаботится. Ему ж нетрудно.

С сексом тоже выходила какая-то хрень. Да, Войнов привык отдавать. Ему нравилось видеть и знать, что он умеет делать партнёру по кайфу. Ему это было важно — понимать, что он доставляет. Удовлетворяет. В этом была своя отдельная прелесть. Но минусов тоже было до жопы. Привыкнув к такому отношению, его мужчины хотели лишь брать, а давать разучались. О желаниях Войнова либо и не догадывались, либо не помнили, либо не думали вообще. Внешность тут тоже сыграла не последнюю роль. В Войнове искали топа, сильного, неутомимого, всегда готового нагнуть по-взрослому. И никто не хотел поднапрячься, чтобы выполнить желания Войнова. С Митенькой-то ладно — он вообще был не активом ни разу: симпатичная попка для тугого кошелька. Мордашка тож ничего. Войнов с него никогда и не спрашивал. Но Стёпка-то мог. Вроде как. А всё равно предпочитал раскинуться морской звездой — берите меня, красивого. Максимум мог отсосать — уже одолжение. Вставал сзади лишь в качестве ещё большего одолжения, из ряда вон прям исключения, а трахал — как будто смену на заводе оттарабанивал. О том, чтобы попросить его ласкать там языком или пальцами и речи не шло. Принцесса же — а вдруг перетрудится? А вдруг испачкается?

А может, всё дело было в том, что Войнов не умел выбирать партнёров? Не просекал фишку, как всё устроено? Как работает? Всегда у Войнова всё происходило слишком быстро. Стремительно. Он оценивал по внешности, по оболочке, выбирал глазами. И брал того, кого хотел. Добивался. Налаживал отношения, где-то подстраивался, где-то на уступки не шёл. Но что бы ни делал — традиционно всё заканчивалось провалом. А может, он и сам не создан был для отношений? Прямо как Саша. Только Саша их не искал, отношений. А Войнов желал, жаждал, мечтал, хотел быть с кем-то рядом — поддерживать, заботиться, любить. Жить, одним словом, вместе — простой, обычной, по возможности, счастливой жизнью. Совместным досугом. Совместным хозяйством. Семьёй. Да, маленькой. Да, однополой и бездетной. Но семьёй. Небольшим островком любви и принятия.

* * *

Суббота прошла как в тумане. Войнов опять выключил телефон. Не хотел никого слышать. И не хотел, чтобы Саша дозвонился. Он понимал, что план его так себе, но другого у него в любом случае не было.

Во второй половине дня всё-таки выпинал себя в качалку. Всю тренировку продолжал слушать книгу. И теперь это уже определённо на мазохизм становилось похоже.

Тренировка не принесла ему ни удовольствия, ни удовлетворения. Домой не хотелось ужасно. Войнов оседлал велик и отправился вдоль по проспекту — куда глаза глядят. И несколько часов, до темноты, просто колесил по улицам, без какого-то определённого маршрута: Петровско-Разумовская, Фонвизинская, Тимирязевская. Потом нырнул в парк. Мимо проносились другие велосипедисты, мелькали прохожие: мужчины, женщины, дети, подростки, парочки, компании. Войнов выхватывал их лишь на краткий миг, но, казалось, успевал соприкоснуться, почувствовать их настроение — одних что-то беспокоило, кто-то торопился, кто-то просто мирно прогуливался, довольный, спокойный; подростки громко смеялись, говорили во весь голос, слушали музыку; дети бегали, играли, кто-то ехал на велосипеде, самокате или роликах, других родители держали за руку, третьих несли отцы или матери; пожилые, вооружённые палками для скандинавской ходьбы, поддерживали здоровье; парочки шли рядом и болтали, обнявшись или просто сцепив руки. Везде текла, шумела жизнь, неповторимая в своём многообразии. Чужие жизни проносились, едва касаясь, незнакомые, неблизкие, но за них было радостно. И только обращая взгляд на себя, внутрь себя, Войнов понимал, что его жизнь настолько далёкая, непонятная, одинокая, что её и не разглядеть. Не почувствовать. Не зацепиться.

Домой ехал уже с фонариком. По дороге остановился у магазинчика, чтобы купить воды. Пока стоял в кассу, достал телефон, чтобы проверить, не звонил ли кто. Увидел два пропущенных от Рената. Когда вышел на улицу, сразу перезвонил.

— Да, Ренат. Здорово. Как оно?

— Привет, Никит. Чего смурной такой?

— Домой еду на велике. Да неделя была пипец просто.

— Тёмыч замучил?

— Как всегда. Ничего нового.

— Слушай, я чего хотел… Приезжай ко мне завтра на дачу. Отдохнёшь. Будет весело.

Войнову ехать не особенно хотелось. Тем более в воскресенье. Чтобы из Подмосковья потом в понедельник с утра на работу. Опять по пробкам.

— Не знаю, Ренат. На работу потом…

— Да ладно, не ломайся. Ну хорошо же будет. И потом, захочешь реально только валяться и отдыхать — да пожалуйста. Поднимешься на третий — и спи себе.

— Приезжать к тебе, только чтобы поспать? Это сильно, конечно.

— Вольф будет. О тебе спрашивал.

— Он что, в Москве? Когда приехал?

— На днях. Позавчера, что ли. Он сюда. Ты туда. Так и не пересечётесь, — хохотнул Ренат.

— Это ещё, знаешь, вилами на воде, что я поеду. И что Тёмыч меня отпустит. Он на меня щас всё повесил — кто это разгребать будет?

— Ну вот пусть Вольф за тебя и замолвит словечко.

— Я не понимаю, ты, что ли, меня под Вольфа подкладываешь? — усмехнулся Войнов. — А тебе какой интерес?

— Или Вольфа под тебя? — прыснул Ренат. — Это вы уж сами решите. Дело молодое…

— Ох, Ренатик, в тебе сутенёр умер, — выдохнул Войнов.

— Ну почему же сразу «умер»? Я ещё могу всё переиграть. Начать другую жизнь. Что мне мешает, а?

— Тебе — ничего.

— Ну так приедешь? Я тебя тоже давно не видел. Соскучился. Не болтали, не секретничали с тобой туеву хучу лет.

— Не стряпали заговоры против Тёмыча.

— Ну, ха-ха, в том числе. Приедешь? Я баню сделаю.

— Какую баню? Тут без бани жара стоит.

— Ну ты же знаешь, какая у меня баня. Там в любую погоду благодать. И потом, идёт арктический фронт, не слышал? Ночью резко похолодает. Завтра не будет жарко.

— Наконец-то.

— Ну так приедешь? Давай, решайся.

Войнов всё ещё сомневался. Но с другой стороны — что он теряет? Баня и правда у Рената была шикарная, да и самого Рената он давно не видел. Сменить обстановку тоже не помешало бы. Хоть на денёк. С Вольфом надо было бы поговорить насчёт командировки. А то Тёмыч его и правда не отпустит. Ну а если они и решат с Вольфом друг другу подсобить, так, по старой дружбе за хуи подержаться — так, может, оно только к лучшему? Вольф — хороший мужик. Войнову он нравился, чисто по-человечески. Младший партнёр их немецкой фирмы-побратима, трудоголик с острым дефицитом времени не только на отношения, но даже на секс. Ну прям почти как сам Войнов. Ха-ха. Умора. Сдохнуть от смеха.

— Приеду. Чёрт с тобой, — решил Войнов.

— Вот и умница.

— Народу много будет?

— Да нет, ещё пара-тройка человек. Да ты почти всех знаешь.

— Раньше двенадцати не приеду. И не трезвонь мне, понял? Поспать дай хоть один день в неделю.

— Да всё, всё, Ник, иди спать. Прям щас приедешь — и в койку. А завтра ко мне.

— Давай, до свидания.

— Жду. До завтра.

Глава 7. Друзья и любовники

Рената Войнов знал уже лет пятнадцать, наверное. Ещё с Вышки. Учились вместе. Ренат только был на год старше, хотя учились они на одном курсе. Ренат брал академ, а познакомились они уже на втором и с тех пор так и зависали вместе. Пуд соли, можно сказать, съели. И, хотя по характеру были совсем разные — вместе им было как раз то, что надо. Свои люди.

Ренат был безбашенным. Сколько Войнов его знал — всегда таким был. Отжигал, ещё будучи студентом, — мама не горюй! Войнов был уверен, что и в школе он родителям спокойно спать не давал. Но в школьные годы они знакомы не были, а студенческие провели бурно! Вернее, как — Ренат отжигал, а Войнов его вытаскивал. Конечно, Войнов тоже порой приключался, но только без ущерба для учёбы. Он ведь был на бюджете и поступил своей головой, а удержаться в Вышке — это надо было по-настоящему вкалывать. Ренат же вкалывать не любил, впрочем, ему и не надо было — схватывал всё на лету, память феноменальная, только ему та учёба нахрен не сдалась. Сдалась родителям. И ничего с этим поделать было нельзя. У них с отцом был договор, что Ренат оканчивает Вышку, а дальше его ждёт тёпленькое местечко. Отец пристроит. Отец, на минуточку, сам профессор в Вышке. Поэтому всё было схвачено. И что бы Ренат ни творил, как бы ни забивал на учёбу, а без диплома таки не остался.

Зная характер и свободолюбие Рената, Войнов всегда удивлялся, как получилось так, что отец заставил того пойти по собственным стопам. Но на эту тему Ренат не откровенничал. Да, договор был. Где-то Ренат по-крупному накосячил, ещё будучи старшеклассником. Что там было, Войнов не знал — Ренат не распространялся, — но было ясно, что этот косяк позволил отцу долгое время держать сына на крючке.

Единственное, что Войнов знал, так это то, что у Рената был взрослый сын. К тому моменту, как они выпустились, сыну уже лет семь-восемь исполнилось. Но Ренат с ним не общался: ни с ним, ни с матерью ребёнка отношений не поддерживал. Войнов догадывался, что за всем этим скрыта какая-то семейная тайна, но никогда не допытывался, не в своё дело не лез.

А так, после выпуска Ренат очень быстро женился, так же быстро одного за другим настругал ещё двоих сыновей и так же стремительно развёлся. Опять же, зная характер Рената, это не было неожиданностью. Но, видимо, того хотели родители. И как знать — может, это тоже было частью договора? Сын обеспечивает родителей внуками, и на этом они оставляют его в покое, потому что Ренат и верность являлись вещами разнополярными. Вообще, Ренат и семья — это было последним, что следовало ставить рядом. Ренат и авантюры, Ренат и тусовки, Ренат и безбашенные идеи, Ренат и друзья — вот где стоило ставить плюсы, а семейная жизнь, очаг, забота, умиротворение — это было не про него. Кто-кто, а уж Ренат никогда не был образцом добродетели. Он заводил любовников и любовниц стремительно и расставался с ними так же — в мгновение ока. И всем это было прекрасно известно. Его неразборчивость в межличностно-половых, так сказать, связях поражала. А ещё поражало то, что при такой «ветрености» другом он как раз был что ни на есть разборчивым и настоящим. И человеком был настоящим, готовым всегда прийти на помощь. Да, не без подколов и приколов — но рядом оказывался всегда, когда был нужен. А для Войнова, понятно, именно это являлось в их отношениях самым ценным. За это он Рената любил до ужаса. Поэтому был готов и раньше, и сейчас прикрывать перед отцом. Да и вообще на край света за Ренатика был готов — чего уж там! Дружбу дружить — не поссать выйти, выражаясь словами Рената.

Естественно, Ренат о Войнове всё знал. Они вообще друг о друге всё знали. Но никогда вместе не спали. Нет. Дружба превыше секса. Да и как партнёров друг друга они не рассматривали. Дружба ведь появилась раньше. И дружба была священна.

А что касается Вольфа — тут было всё гораздо прозаичнее. Совместный проект. Два месяца в Гамбурге пролетели как один день. Войнов вспоминал их с теплом и радостью. Работы было дохрена, но какой Гамбург потрясающий город! Да и с Вольфом было работать одно удовольствие. Они понимали друг друга с полуслова. Верно, ещё и потому, что Вольф горел работой (тогда его только сделали младшим партнёром и он натурально «рвал жопу»), а Войнов привык всё делать на совесть (и ему в тот момент тоже, кстати, светило повышение). Войнов вообще любил работать с немцами. Ему была близка их педантичность и нравилось чёткое планирование. Он так же ценил качество и результат. А ещё ему нравилось, что с немцами он чувствовал себя свободнее, легче. Само то, как построена была работа, налажено взаимодействие между сотрудниками, делало Войнова увереннее. Никогда не возникало чувства, вот как с боссом, с Тёмычем, да и с доброй половиной тех, кто успел забраться на ступеньку выше Войнова: «Я начальник, ты дурак», «Молчи и делай. Вот когда дорастёшь, тогда и будешь разговаривать». Войнова это бесило. Субординация, слепое подчинение, авторитарный стиль руководства.

У Войнова за плечами была немецкая спецшкола, после института — стажировка в Германии. С работой там в тот момент не сложилось, но после, когда Войнов уже работал на Тёмыча, — пошло. Правда, Тёмыч бесился, когда «отдавал» Войнова, ну прям кусок как будто от ляжки отрывал, честное слово! Но кого было ещё отправлять? Босс знал, что Войнов справится лучше всех, но пальцы всё равно гнул — не мог упустить такой возможности.

Ренат Вольфа знал, ещё когда тот был студентом у отца (отец одно время преподавал в Германии), потом в силу того, что все они «сидели в одной лодке» под названием мир инвестиций, бондов и облигаций: камернее, разве что, мир кино, ― где волей-неволей все знакомы друг с другом, нет-нет да и пересекаются. Так вышло и здесь: Ренат знал Вольфа, Вольф стал работать с Войновым, а Ренат с Войновым были не разлей вода. Такие дела.

О том, что у Войнова с Вольфом случился секс, Ренат знал, естественно. Это не было чем-то суперсекретным. Ну переспали пару-тройку раз — с кем не бывает? Вольф в тот момент только расстался с парнем, Войнов тоже был один — почему бы, собственно, и не да? Обетов не давали, в верности не клялись. На совместной работе это вряд ли отразилось — там и так всё было зашибись. Укрепило, разве что, межнациональные связи. Отлично сработались, отлично ладили, пару раз переспали. Вот и вся история. Войнов всегда был рад видеть Вольфа. Вольф, как надеялся Войнов, тоже.

* * *

Воскресенье встретило шквалистым ветром и низкими тучами. Войнов еле проснулся. Ехать не хотелось, но он всё же решил собираться.

Смартфон показывал два пропущенных от Саши. Ужасно хотелось с ним поговорить, услышать голос, узнать, как дела, чем он накануне занимался. Поболтать — просто, без намёков, без секса. Хотелось, чтобы Саша рассказал, чем живёт, чем дышит, что ему нравится, что не нравится. Войнов поймал себя на мысли, что хотел бы знать про Сашину семью, родителей, друзей. Открылся ли он им? Поддержали ли они его?

Такие вопросы всплывают, когда уже знаешь парня, когда вы встречаетесь или даже начинаете жить вместе. С Сашей ничего подобного не было. Даже близко. А вопросы крутились. Желание знать Сашу лучше становилось едва ли не навязчивым. Вот только кто Войнов для Саши? И кто Саша для него? Случайный знакомый? Виртуальный любовник? Неразгаданный. Неуловимый. Ещё совсем-совсем непонятный. Странный. Далёкий. И всё же — так хотелось знать, что он любит. Вот, например, на завтрак. У Войнова в воскресенье были тосты и авокадо. Он не заморачивался, просто порезал авокадо слайсами, присыпал солью, закинул пару кусков хлеба в тостер. Было вкусно. С кофе — самое то. Интересно, что бы сказал Саша? Войнов был уверен, что все люди делятся на два типа: тех, кто обожает авокадо, и тех, кто терпеть его не может. Так что бы сказал Саша? «Фу, Никит, ну что за зелёная гадость! Не на-до нам ни-ка-ко-го а-во-ка-до! От одного вида выворачивает. Убери с глаз моих. Иди ты на фиг — пойду есть в комнату». Или: «М-м-м, а кто у нас тут сегодня? Зелёненький? Йями-и! Вкусняшка! Давай скорей сюда. А яичницу не пожарил? Ну бли-и-ин! Ни-ки-та! Ну чо ты зафейлил-то всё?!»

Он бы пришёл на кухню взъерошенный, немного сонный, слегка недовольный (потому что в выходные, тем более в воскресенье, лучше вообще не вставать, ни во сколько, ну!), в какой-нибудь яркой дурацкой футболке (да хоть с Губкой Бобом) и широких трусах. Сел бы за стол, вытянув ноги (а может, скрестив), и утро бы из наливающегося, пасмурного превратилось в лёгкое, прозрачное, дымчато-голубое. Он бы хотел побурчать, совсем немного, чуть-чуть, в самый раз для воскресного утра, но Войнов бы лишь улыбнулся, обнял Сашку сзади за плечи и прижался губами к его растрёпанной макушке.

Они бы позавтракали и стали собираться куда-нибудь (на выставку, встретиться с друзьями, а может быть, надо было заехать к Сашиным родителям или к Никитиной маме, ну или к тому же Ренату на дачу). И уже в прихожей, одетые, вспомнили бы, что что-то забыли: мобильник, наушники, кепку, что-нибудь, что обещали взять друзьям, — в общем, неважно. И когда Войнов вышел бы снова в прихожую, прихватив забытое, Саша бы уже бил копытом у входной двери: «Ну где ты, Ни-ки-та!» — но Войнов, увидев его, как будто сто лет не видел, накинулся бы, прижал к двери, притиснулся, вплавился, шепча Саше в щёку, упираясь пахом в бедро, уже не в себе, а совсем в нём, в Санечке, в Сашке: «Всех к чёрту. Останемся, слышишь? Никуда не поедем». «С ума сошёл, Ни…» — Сашка бы не смог закончить, воскликнув от возмущения или счастья, когда Войнов бы вдруг махом подхватил его под бёдра, вскинул, заставив ухватиться ногами за Войнова, повиснуть на нём, обвившись жимолостью или клематисом… Гибкий, тонкий, проворный, словно юркими птичьими лапками, вцепившийся пальцами Войнову в волосы, в плечи: «Дурной… балбес… ненормальный… любимый…»

Солнце прорезалось ненадолго, когда Войнов нёсся по шоссе к Ренату на дачу. Казалось завораживающим видеть, как лучи, нити света, прорезая тяжело-сиреневое тёмное нервное небо, косо ложатся тонкой сетью на поля, деревья, дорогу. Как рядом несутся машины, такие механически правильные, бездушные, многолошадные, и им плевать на солнце, на ветер, на макушки туч и деревьев. Да и Войнову было бы тоже плевать, если честно. Но он опять думал, что Саша сидит рядом на пассажирском, в коротких шортах, и его ноги заливает этим внезапным, невыносимым, ослепительным солнцем. Волоски на коленях и бёдрах вспыхивают медвяно-жёлтым, а кожа кажется волшебной, шёлковой, сливочно-вкусной, как топлёное молоко. И даже если её не гладить и не пробовать языком, всё равно понимаешь, даже почти чувствуешь, как во рту собирается тепло и тонко — вкус, запах, наслаждение от прикосновения — такое вот странное, осязаемое, обоняемое счастье.

Саша бы, верно, лазил в своём смартфоне и читал Войнову что-нибудь вслух, новенькое про книги, обзоры, отзывы или что-то другое, что ему интересно. Его голос и обласканные солнцем ноги — это было бы невозможное сумасшествие, прямым попаданием в темечко или сразу в печёнку. Впрочем, побоку остальные части тела — сердце уже разодрано и кровоточит зелёно-сиреневым, какой-то странной кровью моллюска или осьминога, ну или кальмара — хер его знает. Но Сашка такой, оторвавшись от чтения, говорит недовольно-довольный: «Эй, за дорогой следи всё-таки, ладно?»

И Войнов готов сдохнуть, прямо там, под колёсами собственной тачки или тачки чужой, головой в искорёженной раме, лишь бы этот момент, мгновение осталось с ним навсегда — осязаемым, суперреальным, в формате 3D — во вспышке беспощадного солнца, когда он выжимает сто десять на летящем вперёд, прямо в пузатое брюхо сиреневой тучи, подмосковном шоссе.

* * *

Ренат встретил его на террасе, демонстративно и бойко чмокнув в губы. Там же был Вольф и ещё двое друзей Рената, одного из которых Войнов знал, а второго видел впервые.

— Что за вольности, Ренатик? — пожурил его Войнов, хлопнув по спине, без всяких там нежностей.

— Соскучился. О-ох! Сколько зову тебя — а ты всё никак! Неуловимый Джо!

— Ага, ну как же. Сказал бы, что ли, Тёмычу, что я тебе нужен дозарезу. Похлопотал бы за друга.

— Ник, рад тебя видеть! — Это уже был Вольф, улыбающийся, как всегда собранный, невозмутимый, даже здесь, вдали от дел, работы и чужих глаз.

— Дружище! — Войнов сразу перешёл на немецкий. — Как дела?

— Хорошо. Я надеялся, что ты приедешь. Ренат обещал.

— И обещание сдержал, заметь! — сказал Ренат на немецком.

— Но ты не был уверен! — рассмеялся Вольф, сверкнув белыми зубами.

— Если Ренат обещает — выполняет, — пожал плечами Ренат.

Потом они все вместе посидели с пивом. Правда, Ренат всё больше зависал со своими друзьями, а Войнов с Вольфом говорили за жизнь, за дела, за работу — всё-таки почти год не виделись. Вольф был всё таким же, аккуратным, сдержанным: безупречная голубая рубашка, светлые, зачёсанные назад волосы, чем-то едва уловимо вкусно пахнущие, внимательные прозрачно-голубые глаза, высокий лоб, уже прорезанный морщинами, ухоженные ногти на красивых гладких руках. Вольф был на семь лет старше Войнова, и это замечалось, чувствовалось — не столько внешне, сколько по тем отличиям, что между ними были: в мировоззрении, в какой-то внешней и внутренней невозмутимости, в отношении к жизни в целом. По крайней мере, Войнов это видел и отмечал — каждый раз оказываясь с Вольфом рядом. Вольф казался каким-то не то чтобы взрослым, а выросшим, переросшим всякие глупости, неожиданности, нежданности, странности, которые происходили или всё ещё могли произойти в его жизни. Он ощущался мудрым, самодостаточным, прочно стоящим на отнюдь не глиняных, скорее уж каменных, крепких ногах; не подверженным чужому, порой предвзятому мнению. В общем, для Войнова именно Вольф виделся большим и взрослым, а сам он, в противоположность, представлялся себе импульсивным, незрелым, слишком зависимым от других людей, взглядов и мнений.

Они проговорили минут сорок, а потом их прервал звонок. Вольф извинился и ушёл в дом. Войнов понял, что его дёрнули по работе. Ну конечно. Вольфа? Неудивительно. Он по-прежнему жил работой, отдавал ей слишком много. Жертвуя другими вещами, личными, не менее важными.

Ближе к вечеру Ренат растопил баню. Они ждали Вольфа, но тот всё не появлялся. Рената делегировали узнать, когда Вольф освободится, и Ренат вернулся со словами: «Это, похоже, надолго. Вольф сказал начинать без него. Освободится — придёт». Ну и они вчетвером: Ренат, Войнов, Гарик, Володя — попарились на славу. Сначала Ренат и Гарик охаживали веничками Володю и Войнова. Войнов, быть может, и рад был бы, чтобы его отхлестал кто-то другой, но это всегда был Ренат — и никто иной. Незыблемая, можно сказать, традиция. Ренат делал это нещадно и самозабвенно, реально хорошо, со знанием дела, но бо-ольно! И потом, собственную экзекуцию он доверял только Войнову, и тогда уж тот отрывался будь здоров! После того, как сам сначала выл под душистым дубово-смородиновым веником: «Бля, Ренатик, полегче! Уй, да чтоб тебя! Твою ж мать!» А после «экзекуции» — в ледяную купель — благода-ать! Ну и там опять холодного пива на терраске — вот это жизнь! Ка-айф!

Вольф появился, когда они перешли к заключительной стадии — пенному. Ренат развёл руками: «Кто не успел — тот опоздал», сказав по-немецки:

— А всё! Поезд уехал! Цигель-цигель, ай-лю-лю!

— Не будь сукой, Ренатик, — покачал головой Войнов и засмеялся.

У Вольфа было такое лицо, что хотелось и смеяться, и плакать одновременно. Как правильно взращенный законопослушный человек и гражданин Вольф понимал, что «цигель» и сам виноват, но как простой немецкий парень, обожавший русскую баню, он был в отчаянии, безмолвном и безутешном. Его растерянное лицо, разочарованно-невинное, где боролись покорность и надежда, напоминало лицо ребёнка, которого уже пообещали оставить без сахарной ваты, но пока не увели от ларька, ― на лице Вольфа можно было прочитать всю полноту этой кинематографично-яркой гаммы чувств и эмоций.

— Пойдём, я тебя попарю, — сжалился Войнов.

— Не нужно. Если это неудобно… Не хочу тебя беспокоить. Я думал, получится раньше закончить, но…

— От таких предложений не отказываются! — заржал Ренат и подмигнул Войнову. — Жару подбавить? — спросил он у него по-русски.

— Не, не надо. Нормально.

— У вас и так там сейчас всё возгорится, — уже не заржал, а прям-таки взгоготал Ренат.

А Вольф переводил взгляд с Рената на Войнова (те, конечно же, последними репликами обменялись на русском), такой забавно-беспомощный, не понимая, что их так веселит.

— Что он говорит? — улыбнулся Вольф, обращаясь к Войнову.

— Что очень тебя любит.

— А-а-а!

Войнов поднялся, прихватив с собой начатую бутылку пива.

— Там допью, — пояснил он. — Пойдём.

— Ник, ты не должен… — начал было Вольф.

— Ох, да помолчи ты, — махнул рукой Войнов. Он был уже немного пьяненьким, добрым и вполне умиротворённым. Он приобнял Вольфа, всё ещё чувствующего себя неловко, за плечи, и они скрылись за дверью предбанника.

И там уж Войнов его… попарил.

В предбаннике он опустился на скамью, наблюдая, как Вольф раздевается. Он потягивал из бутылки пиво длинными большими глотками и не отводил взгляда от Вольфа. Смотрел, как тот освобождает манжеты на рукавах, расстёгивает пуговицы и, сняв с себя рубашку, аккуратно вешает её на деревянный крючок; как потом распускает ремень, и лёгкие брюки спускаются по бёдрам и икрам, как он, наклонившись, вытаскивает из штанин сначала одну ногу и потом другую и, оставшись только в носках и трусах, оборачивается к Войнову, глядя как-то по-прежнему смущённо и по-детски невинно (как будто Войнов до сих пор не видел его во всех позах и ракурсах).

— Ты же не собираешься париться в трусах и носках, — заметил Войнов.

Вольф слабо пожал плечами и снял носки, а потом трусы.

Войнов протянул ему полотенце.

В парной уже не было так нестерпимо, но достаточно жарко, чтобы хорошенько попариться. Вольф улёгся на лавку, повернув набок голову, следя за Войновым глазами: как тот берёт веник, смачивает, несколько раз хлещет себе по предплечью, проверяя, и потом — как Войнов подходит к нему, опускается рядом на корточки и, погладив по голове, тихо спрашивает или уточняет:

— Я не сильно…

— Нет, ты сильно. Как раз лучше сильно.

— Ну как знаешь…

Войнов провёл Вольфу ребром ладони по позвоночнику, почувствовал, как тот вздрогнул, и потом, убрав руку, примерился, размахнулся и ударил первый раз — показалось, что переусердствовал, потому что Вольф застонал, но не от боли, а так, будто долго ждал этого удара, так долго, что все чувства в край обострились. И, даже если бы Войнов хлестнул не в полную силу, Вольф бы всё равно застонал или вскрикнул, наконец получив то, чего так мучительно желал.

— Слишком? — спросил Войнов.

— Нет, — отозвался Вольф. — Хорошо.

Безволосая спина и ноги, покрытые тонкими светлыми волосками, — Войнов хорошо помнил, что ему нравилось в Вольфе. Вот эта его гладкость — совершенно свободные от волосяного покрова грудь, лобок, подмышечные впадины. Вольф был чистым и аккуратным, тонко пахнущим лосьоном для тела.

Войнов стегал его снова и снова. И хотел бы во всю силу, но жалел. Отчего-то не мог на полную. Он видел, как натягиваются мышцы на спине и подхватываются ягодицы, как вздрагивают плечи, как кожа становится красноватой от жара и ударов веника. А в какой-то момент — Войнов даже не успел понять, как это произошло, — вместо Вольфа распростёртым на лавке он увидел Сашу. Его губы были закушены, брови хмурились, волосы мокрыми кольцами прилипли ко лбу и вискам, и он не просто вздрагивал, он всхлипывал, но так, что становилось понятно: Саша знал — пощады не будет. Он был худым и бледным, и его руки и ноги вытягивались на лавке, словно были лозами, но безжизненными, вялыми, будто кто-то их сломал, обездвижил, лишив энергии жизни и возможности сопротивления.

Войнова прошибло потом, раза в два хлеще. Он остановился и вытер со лба пот, сказал Вольфу:

— Прости… Я, кажется, слишком увлёкся.

— Всё нормально.

— Хочешь, пойдём окунёмся?

— Нет… Подожди…

Вольф приподнялся и сел, взял Войнова за руку и потянул на себя. Какое-то время они просто смотрели друг на друга: Войнов — сверху, стоя над Вольфом, Вольф — снизу, и никто из них не делал ни шагов, ни движений. Войнов шумно дышал, ещё потрясённый тем, что вместо Вольфа представлял себе Сашу. Как это было непонятно и… и… по-дурацки — представлять себе того, кого никогда не видел, а только слышал, на месте другого человека. С Войновым никогда такого раньше не случалось. Он ощутил невольно какой-то неяркий, но стыд перед Вольфом, как будто обманул, хотя ничего не обещал. И потребность загладить, искупить эту непонятную вину. И поэтому, когда Вольф снял с его бёдер полотенце, Войнов лишь подался вперёд, позволяя. И дальше, когда Вольф ощупал и приласкал его, а потом взял в рот, Войнов лишь сжал в горсти его волосы и поменял положение ног, чтобы Вольфу было удобнее сосать, а Войнову — легче толкаться в податливый рот. Войнов смотрел, как ствол раз за разом погружается до основания и появляется, входит и выходит, внутрь и наружу. И когда Вольф время от времени открывал глаза и смотрел Войнову в лицо, обхватывая губами и вбирая в себя его член, Войнов (что за нахер?!) мог разглядеть в зрачках Вольфа Сашин силуэт, тонкую мальчишескую фигуру. Это было похоже на какую-то медитацию — ебанутую, глючную, и ощущалось настолько странным, что сам секс начинал походить на мистерию. Или истерию? Или помешательство? Или бред? Войнов не мог подобрать сколько-нибудь внятного или понятного хотя бы ему самому определения. И не мог, к слову, этим «чем-то» вполне насладиться, потому что это была чертовщина, натуральная плотская фантасмагория.

В какой-то момент Вольф перестал сосать, поднялся и обвил Войнова руками. Войнов осторожно обнял его спину, и они так стояли некоторое время, только различая прикосновения рук и дыхание друг друга. А потом Вольф вплавился в Войнова поцелуем, полупустым, обречённо-жадным. Войнов чувствовал собственный привкус сквозь запах и вкус Вольфа, его ищущие голодные губы и отчаявшийся язык.

Вольф выдохнул ему прямо в рот, быстро и резко, без надежды как будто:

— Трахни меня.

— У тебя есть презерватив? — спросил Войнов.

— В брюках. В кармане.

Войнов сам сходил в предбанник, выудил презерватив из красивых, аккуратно повешенных Вольфом брюк и вернулся в парную. Он нагнул Вольфа над лавкой и, прежде чем войти, растянул, бережно и осторожно. Вошёл тоже бережно, не сразу, придерживая Вольфа за талию. Вольф внутри был охуительно тугим, он всегда сжимал как надо, на десятку. Это Войнову было по кайфу, конечно. Но причину он знал — отсутствие личной жизни, нехватка времени. А вот это уже было невесело. Поэтому и Войнов старался на десятку, чтобы Вольфу запомнилось. Вольф вскрикивал и стонал под ним: «О, фак! Ещё! Ник, сильнее!» — и Войнов ебал самозабвенно. Кончил тоже с большим вдохновением, но в гордом одиночестве. Вольф, казалось, был далёк от оргазма так же, как Земля — от туманности Андромеды.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Войнов. — Я сделал тебе больно? — Они же уже спали с Вольфом, и с «физикой» всё было в порядке.

— Нет, всё было замечательно, — торопился объяснить Вольф. — Дело во мне. Я… Мне сложно кончить. Я на антидепрессантах. Такая побочка. Я почти год вообще не думал о сексе. Первый раз вот с тобой… захотелось…

Войнов глубоко вздохнул. Ужасно хотелось извиниться. И хотелось как-то поддержать, что-то сделать для Вольфа, но Войнов только сказал:

— Послушай, мы можем попробовать ещё. Чуть позже. Это не проблема… В смысле всё нормально. Я просто хочу как-то помочь.

— Ты уже помог, — слабо улыбнулся Вольф. — Мне было с тобой очень хорошо. Мне всегда с тобой хорошо, Ник.

Войнов обнял Вольфа, прижался, поцеловал куда-то рядом с ухом, прошептал:

— Хочешь, я сделаю тебе мега-минет? Ты же знаешь, я умею.

— Я знаю, Ник. Я знаю… Но сейчас не надо.

— Тогда пойдём наверх. На третий. Просто поваляемся вместе. Просто вздремнём. А?

Войнов боялся, что Вольф откажется, но тот лишь кивнул, уткнувшись Войнову в плечо.

На третьем располагались гостевые спальни, и именно там обычно Ренат размещал друзей и знакомых. Войнов с Вольфом поднялись в комнату, и Войнов в буквальном смысле уложил Вольфа в кровать. И сам лёг рядом. Они ни о чём не говорили. Вольф просто закрыл глаза, и Войнов смотрел на него какое-то время. Он видел уставшие веки, короткие светлые ресницы — не вздрагивающие, абсолютно спокойные, темнеющие подглазья, прямой правильный нос и скупые, жёсткие губы. Морщины на лбу перестали быть такими заметными, и привычное выражение сосредоточенности как будто ушло, покинуло лицо Вольфа.

Войнов поколебался, но всё же протянул руку и коснулся лица Вольфа. Положил ему ладонь на щёку — не гладил, просто на несколько минут задержался, чувствуя тепло и принятие.

— Я так давно не спал с кем-то в одной постели, — признался Вольф.

— Я тоже, — сказал Войнов. — А знаешь, Рената раздражает, когда остаются на ночь. Выгоняет из кровати. Только представь.

— Ренат, он независимый. Одиночка, — вздохнул Вольф. — Ему это не нужно. Не то что нам с тобой.

— Думаешь, нам не повезло?

— Не знаю. Это тяжело, Ник… Когда тебе уже сорок, и ты видишь, что у твоих друзей семьи, дети. А тебя приглашают на барбекю или очередную свадьбу одного… Я не знаю…

— Можно подумать, что тебе девяносто, когда ты говоришь эти «уже сорок», — усмехнулся Войнов.

— Сорок один.

— Разве это возраст?

— Но чувствую я себя внутри на девяносто.

— Это просто депрессия. Ты же знаешь?

— Болезнь нашего времени?

— Что-то вроде того.

— Я бы предпочёл что-то менее ментальное. Хронический бронхит, например…

— Или аденому простаты, — подхватил Войнов.

— Гастрит.

— Язву.

— Геморрой.

— Нет, геморрой не надо, — покачал головой Войнов, приподнялся на локте и, подвинувшись к Вольфу ближе, навис над ним, всматриваясь тому в глаза, а потом запустил пальцы ему в волосы. — У тебя восхитительная задница. И терять бы её не хотелось, — рассмеялся он.

— Ты бы хотел со мной остаться? — вдруг спросил Вольф. — Я имею в виду, со мной можно захотеть быть рядом? Вместе?

— Конечно. Почему нет? — как можно мягче ответил Войнов.

— Но ты бы со мной не остался…

— Потому что я тебя не люблю, — честно сказал Войнов. — Я знаю, что ты замечательный человек. Привлекательный мужчина. Но для того, чтобы быть вместе, нужно больше. Мне нужно больше.

— Да. Я знаю, — поспешил поправиться, чтобы не быть неверно понятым, Вольф. — Это чисто гипотетически. Я спросил чисто гипотетически… Но некоторые же живут просто… Всю жизнь. И у них получается.

— К сожалению, это не про меня, — вздохнул Войнов.

— И, наверное, не про меня, — согласился Вольф.

— Но это же не помешает нам отлично провести вечер? — Войнов поцеловал Вольфа в плечо и немного потёрся носом. — Мне всегда нравилось, как ты пахнешь. И твоя кожа. Меня это заводит… Я хочу, чтобы ты расслабился и ни о чём не думал. Хотя бы на этот вечер. Хочу, чтобы тебе было хорошо, — сказал Войнов, проходясь поцелуями по внутренней стороне предплечья, плеча, по подмышечной впадине Вольфа.

— Буду думать только о тебе. Тем более это не так сложно, когда ты…

— Когда я буду тебя ласкать, вылизывать и сосать. М-м-м… такого вкусного… такого чистого… такого прекрасного. — Войнов повёл носом Вольфу по рёбрам, по безволосой груди, подул, звонко причмокнул, лизнул пупок и потом спустился к паху.

Член у Вольфа уже был полувставший, нежно-розовый, славный, так и манивший приласкать его, приоткрыть кожу и подразнить обнажённую головку языком, пропустить в горло и сосать глубоко и сильно, втягивая щёки. Войнов не стал предаваться эротическим раздумьям, а просто сделал то, чего ему невозможно хотелось. Вольф застонал и выгнулся, вцепившись Войнову в плечи, как только тот взял в рот и начал двигаться. И продолжал стонать и всхлипывать, пока Войнов от него не оторвался и, приподняв под колени, согнув восхитительные, с тонкими светлыми волосками ноги, не открыл себе доступ к не менее восхитительной, светлой, розовой дырке, которую он принялся ублажать с особым трепетом и рвением. Через пару минут Войнов заменил язык пальцами, а орально вернулся к жаждущему ласки члену Вольфа. Он сосал и массировал, толкался и гладил до тех пор, пока его рот не наполнился семенем, которое он сразу сглотнул, чувствуя себя счастливым и удовлетворённым не меньше самого Вольфа.

— Господи, Ник, как это было хорошо! — выдохнул Вольф первое после оргазма.

— Таблетки — это всё херня, — сказал Войнов, ложась с Вольфом рядом. — Совсем они тебе не мешают. Ты чудесный. Горячий. Супермужик.

— Нет. Это ты. Спасибо, Ник. Спасибо, — Вольф потянулся и накрыл губы Войнова поцелуем. — Давай я тебе тоже…

— Не, я норм. Давай лучше спать, Вольф. Обнимешь меня?

* * *

Понять, что происходит, сон это или явь, Войнов смог не сразу. Его разбудил вой или плач, какие-то глухие удары — всё это вместе, сливавшееся в странный, пугающий шум.

Войнов обнаружил себя в постели, в доме Рената. Он сел на кровати и не мог сообразить, что ему делать, откуда доносятся эти звуки: вой или плач. Он, видимо, проснулся в глубокую фазу сна и чувствовал себя словно оглушённая браконьерским взрывом рыба. Встал, вглядываясь в темноту. Тут вспомнил, что засыпал рядом с Вольфом, но Вольфа в постели не было, и только тогда до Войнова, кажется, дошло, откуда слышались звуки. Он бросился к двери в ванную комнату и дёрнул вниз ручку. Заперто. Войнов заколотил в дверь, позвал:

— Вольф! Что случилось?!

Но ответа не получил.

Войнов метнулся и зажёг свет в комнате, прошипел: «Чёрт! Блядь!» — задев большим пальцем ноги за комод. Но думать об ушибе было некогда. Он пытался понять, что происходит в ванной, что с Вольфом и почему тот не отвечает.

Войнов постучался и позвал опять, но по-прежнему безрезультатно. По звукам он догадывался, что с Вольфом случилась истерика или нечто подобное, что он, скорее всего, не совсем в себе, а может, ему стало плохо, в смысле — физически.

Войнов испугался, потому что когда, пусть заглушённо (будто с прикрытым ладонью ртом), но как-то абсолютно безнадёжно, безумно рыдает взрослый мужик — это страшно. Это значит, что дело совсем дрянь и надо действовать быстро. Поэтому Войнов начал ломиться и рвать ручку. Навалился на дверь, двинул плечом, ещё раз, с размаху. Он знал, что нужно выломать лишь шпингалет. Благо дверь была деревянная, без всяких хитростей и открывалась внутрь большой ванной комнаты, а запиралась с внутренней стороны только на шпингалет — по экологичному фен-шую.

С третьего раза дверь поддалась, и Войнов, выбив задвижку, влетел внутрь. Он кинулся к Вольфу, который скрючившись сидел на полу, между ванной и раковиной. Его трясло, крупно, припадочно. Он рыдал, подвывал, вцепившись одной рукой в волосы, а второй зажимая себе рот.

— Вольф! Что с тобой?!

Войнов первым делом обхватил содрогающееся непослушное тело как можно крепче, попытался разжать пальцы, впившиеся в волосы. Не допытывался, не повторял бесконечное: «Что случилось?» Ему и так было понятно — накрыло, держаться не было никаких сил, потому что слишком больно, невозможно терпеть. Войнов только приговаривал, сначала успокаивая, а потом поднимая Вольфа с пола: «Тише, тише, тише, всё в порядке. Не будешь же ты здесь сидеть всю ночь? Давай подниматься. Тихо. Вот так».

Придерживая Вольфа под руки, Войнов помог ему добраться до кровати. Там усадил и сам хотел опуститься рядом, но сначала вынужден был впустить Рената, который стучал в комнату.

— Что у вас происходит? — отыскивая глазами Вольфа, спросил Ренат. — Ник, что за…

— Нормально всё. Вольфа просто накрыло. С кем не бывает, — пытался объяснить Войнов. — Паршивый год. Нервы не выдержали. Вот это вот всё, понимаешь? Мы сами разберёмся. Не надо сейчас его трогать…

— Ты дверь, что ли, высадил?

— Ну пришлось. Я чо-т пересрал…

— Ты уверен, что…

— Всё, Ренат. Иди. Ты видишь, никто никого не убил. Я сам справлюсь. Не надо здесь толпу создавать.

— Слушай, может, надо скорую? Или чего?

— Какую скорую? Ты соображаешь? Иди, а… Слушай, а какое-нибудь снотворное есть? Ну или, там, успокаивающее нормальное? Ему бы поспать сейчас.

— Надо в отцовских колёсах посмотреть.

— Посмотри, а? Только прям щас, Ренатик. Давай дуй. Мне к Вольфу надо.

Ренат убрался, а Войнов наконец смог вернуться к Вольфу. Он опустился рядом с ним на постель и осторожно положил руку на спину, которая уже не вздрагивала и не колотилась, но выглядела сжавшейся, сгорбленной, поникшей.

— Ты можешь мне ничего не говорить, — тихо сказал Войнов. — Мне просто надо убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Mir ist es so, so, so, so leid… Tut's mir so leid¹… — принялся повторять и повторять Вольф.

— Всё в порядке. Тебе не за что извиняться… Ложись, я тебя укрою. Я буду с тобой, не волнуйся. Я рядом.

Войнов не был уверен, что Вольф послушается. Припадок, вынудивший его выбить к херам дверь, мог быть только началом тяжелой ночи. Но Вольф позволил себя уложить, позволил снова обнять, и, прижимаясь губами к его виску, Войнов начал чувствовать, что Вольфа понемногу отпускает, успокаивается дыхание и пульс. И если бы не вернулся Ренат, быть может, Вольф так и заснул бы у Войнова на плече, а может, и нет — Войнов лишь сам себя утешал подобным образом, чтобы не соскользнуть в тягостные, мрачные мысли.

Ренат протянул Войнову упаковку «Ивадала».

— Не знаю, насколько они хорошие. Отец пьёт, когда у него бессонница.

— Эти хорошие, — кивнул Войнов.

— Ты пил?

— Приходилось.

— Вольфу лучше?

— Уже успокаивается. Сейчас поспит, и утром всё будет путём.

— Думаешь? — с сомнением уточнил Ренат.

— Конечно. Тебя никогда так не срывало?

— Очень давно. Но я тогда ещё подростком был. А потом уже не позволял себе.

— Ну вот видишь.

Когда Ренат ушёл, Войнов закрыл за ним дверь и вернулся в постель к Вольфу. Протянул две таблетки снотворного. Вольф даже не спросил, что это. Послушно проглотил и лёг в объятья Войнова.

— Знаешь, это не стыдно, когда тебе хреново. И не стыдно просить помощи, — тихо говорил Войнов, поглаживая Вольфа по волосам. — Не нужно держать всё в себе.

— Я не хотел жить, — глухо признался Вольф. — Когда мы расстались с Петером. Он уехал, а я остался. Я не думал, что он мне так нужен. Я отпустил его… почти легко. А потом понял, что не могу один. Не могу без него.

— Почему вы расстались?

— Я постоянно был на работе. Его это злило. Потому что он никогда не работал так…

— Когда от тебя много чего зависит и ты не можешь всё просто так бросить?

— Да. Он художник. Ему это никогда не было понятно… И когда его пригласили во Францию — он решил уехать.

— А ты?

— Я подумал, что и к лучшему. Пусть едет. Я тогда, кажется, не особенно расстраивался. Через несколько месяцев только понял, как сильно мне его не хватает. Я должен был всё бросить и ехать с ним. Я должен был дать ему понять, как он мне дорог.

— Но ты не поехал? Потом?

— Потом было поздно. У Петера завязались отношения. Он постит фотки в сетях. У него всё отлично. Пишет. Готовится к выставке… Я до сих пор захожу к нему. Смотрю и хочу сдохнуть. А он думает, что всё нормально, что мы остались друзьями.

— Делать тебе в его профиле нечего. Надо просто переболеть. И станет легче.

— Мой психотерапевт говорит то же самое. Или поговорить с Петером откровенно… Но я не могу. Ни того, ни другого… Один раз я наглотался таблеток, а потом, когда понял, что отрубаюсь, успел позвонить подруге. Испугался… Я трус, Ник. Ничего не могу сделать правильно.

— Наоборот, — тяжело сказал Войнов. — Ты позвонил потому, что не побоялся продолжать жить. Жить всегда тяжелее.

— У меня ведь есть только работа. Эта чёртова работа. Кто я без неё? У меня внутри пустота. Ничего нет.

— Поэтому ты так пашешь? Это тоже путь в никуда.

— А что остаётся?

— Остановиться и подумать. Взять передышку.

— Если бы я был кому-то нужен, Ник.

— Мне нужен. Ренату. Своим друзьям. У тебя же куча друзей, ты сам говорил.

— Друзья — это другое.

Вскоре Вольф крепко уснул, а у Войнова сон как рукой сняло — ни в одном глазу. Он поднялся, надел футболку и шорты, спустился вниз, на кухне выпил воды и потом вышел из дома на улицу. Снаружи было темно, светились только маленькие фонарики вдоль дорожек и четыре больших фонаря по бокам от беседки. На небе не было видно ни звёздочки — всё заволокло тучами. Арктический, мать его, циклон!

Войнов прошёлся по дорожке и остановился в нерешительности около беседки. Всё-таки зашёл внутрь и сел на скамейку. Достал телефон из кармана, на экране высветилось 3:34. Он провёл пальцем вниз и увидел несколько сообщений в Вотсапе, два пропущенных от Саши. Войнов сдвинул заставку и вошёл в приложение. Саша поменял иконку — теперь это был Патрик из Губки Боба, дебильная весёлая рожа. Войнов усмехнулся. Начал читать:

«Не могу до тебя дозвониться. Ты занят? Или отключил телефон? Я соскучился. Позвони, когда освободишься».

«Я знаю, что всё это выглядит по-уродски. Может быть, ты вообще не хочешь со мной говорить. Но блин! Я так хочу тебя слышать».

«Ты на меня сердишься? Я бы тоже на себя сердился. И вообще выпорол бы себя. Дубовым веником».

«Прости меня. Я правда не могу по-другому. Я думаю о тебе целый день. Ничего не могу с собой поделать».

— О-ох… — выдохнул Войнов больно и горько. — Чёрт! Чёрт! Твою-то мать!

Оставалось ещё одно сообщение, голосовое. Войнов длинно выдохнул, потёр переносицу, убавил громкость, нажал треугольник воспроизведения и поднёс телефон к уху. Засеребрился, тихо полился Сашин голос:

— Ты твердишь: «Я уеду в другую страну, за другие моря.

После этой дыры что угодно покажется раем.

Как ни бьюсь, здесь я вечно судьбой обираем.

Похоронено сердце моё в этом месте пустом.

Сколько можно глушить свой рассудок, откладывать жизнь на потом!

Здесь куда ни посмотришь — видишь мёртвые вещи,

Чувств развалины, тлеющих дней головешки.

Сколько сил тут потрачено, пущено по ветру зря».

Не видать тебе новых земель — это бредни и ложь.

За тобой этот город повсюду последует в шлёпанцах старых.

И состаришься ты в этих тусклых кварталах,

В этих стенах пожухших виски побелеют твои.

Город вечно пребудет с тобой, как судьбу ни крои…

Вдруг где-то справа полыхнуло, высветилось оранжевым, и потом, спустя пару секунд, оглушительно прокатился раскат грома. Войнов отнял телефон от уха — стало ничего не слышно.

— Отлично. Заебись просто!

Он дождался, пока всё утихнет, вернул ползунок чуть назад и включил запись снова.

— Город вечно пребудет с тобой, как судьбу ни крои.

Нет отсюда железной дороги, не плывут пароходы отсюда.

Протрубив свою жизнь в этом мертвом углу,

Не надейся на чудо:

Уходя из него, на земле никуда не уйдёшь².

— Это Кавафис. Греческий поэт, — продолжал Саша. — Поэт греческого происхождения. Жил в Египетской Александрии. У нас не очень известен. Хотя его боготворили Бродский и Оден. Не знаю, слышал ли ты? Мне кажется, он охуенен чуть более, чем полностью… Прекрасен на все сто сорок шесть. Хотя я поэзию не очень. Вообще в ней не разбираюсь. А ты? Он писал об античности и про античность. Когда истории привычнее помнить победителей — он писал о побеждённых. О горечи и достоинстве проигравших. Он хотел перебраться из Александрии в Грецию, которой отдана была его душа, но так там и умер, в Египте. В семьдесят, от рака горла. Он любил юношей, а любить их было нельзя. Ну ты понимаешь…

Снова вспыхнул гром, и на этот раз только потом грянула молния. Изрезала, порвала небо яркими лоскутами и исчезла. Войнову пришлось снова поставить на паузу. Через несколько секунд включить.

— Я начитаю целый сборник. Тот, что про юношей. Хочешь? Там очень красиво. И очень грустно, конечно. Хочешь, для тебя одного? Или выложу, если позволишь. Но кто тогда будет сомневаться, какого цвета сам гражданин Мисаренко? Впрочем, по херу же. От себя не убежишь, верно? Надеюсь, ты спишь уже… Никита… И не слушаешь это всё в ночи… Спи. Да хранят тебя боги.

— Сука, блядь! Сука! Да какого же хуя?! Так издеваться! Скотина… — Войнов зажал глаза пальцами. Под веками собиралась влага. С неба полило. Нещадно. Стремительно. Очень обильно.

Войнов вышел из беседки под дождь. Встал, запрокинув к небу лицо, раскинув в стороны руки. По лицу, по плечам, по груди, по ногам хлестало и било; он промок почти сразу. И это как будто отрезвляло, лишало его чего-то, но делало сильным и свободным. От того, чтобы не думать о Саше, как он говорил это последнее: «Спи. Да хранят тебя боги» — будто был рядом, у его лица, на его подушке, он сказал это так ласково, с огромной, размером с Вселенную, но умерщвляющей, усыпляющей ядовитым соком цикуты любовью. И чтобы не думать о Вольфе, о его упорхнувшей, проигранной жизни, слишком понятной, и этим пугающей, и слишком близкой, чтобы не напоминать Войнову о его собственной. И чтобы не думать о себе самом — неприкаянном, непринятом, до безбрежности одиноком.

— Никита! Ты охренел?! — Голос был явно Рената. Войнов обернулся и по-дурацки растянул губы в улыбке. — Давай в дом! Быстро!

Уже дома — как с неразумным:

— Давай вытирайся. А если бы в тебя молния жахнула?

— Можно подумать…

— Петух тоже думал — и в суп попал. Щас найду тебе майку и штаны какие-нибудь. Придурок конченый.

— Ну вот, видишь, если уж ты считаешь, что я конченый…

— Завали, а? Вытирайся нормально! — Ренат выхватил у Войнова полотенце и давай вытирать ему мокрые волосы.

— Ай, больно, Ренат! Чо ты делаешь? Я сам, ну.

— Да завали ты. Вольфа мне мало. Ты ещё хернёй страдаешь. Что с тобой происходит?

— А что, так заметно?

— Кризис среднего возраста начался?

— Ха-ха! Кризис! Ну да, кризис.

Ренат ненадолго удалился, вернулся уже с чистой футболкой и шортами на поясе-резинке, так что Войнов в них прекрасно поместился, несмотря на то что был заметно крупнее Рената. Футболка была точно отцовская — Войнов её видел на Шуруфутдинове-старшем (с возрастом тот раздался, особенно животом и боками), с эмблемой Эл-Эй. Наверное, притащил из Штатов, какое-то время он и там варился. А теперь эта футболка, поблекшая от стирок, валялась в шкафу на полке «домашнее», «дачное». Шорты хрен знает чьи, но Войнову было неважно. Он с удовольствием влез в свежие, пахнущие порошком с цветочной отдушкой вещи. Он любил чужие вещи. Ему нравился запах, ощущение чужой одежды на коже. Нравилось думать, что она принадлежит кому-то другому, и у этого другого всегда есть своя история, свои страхи и, конечно, свои тайны.

Войнов с Ренатом расположились на кухне. Дождь продолжал стучать по крыше и в стёкла, только уже выдыхался, становился слабее и тише.

— Налей мне чего-нибудь, — попросил Войнов. — Только нормального чего-нибудь.

— Нормального чего? Водки, коньяка, текилы? — уточнил Ренат, поднимаясь со стула.

— Да без разницы… Коньяка.

На стол встали два пузатых бокала, бутылка. Ренат на четверть бокалы наполнил.

— Ладно, рассказывай, что происходит, — потребовал он после того, как «первый пошёл».

— Да что происходит? Жизнь происходит. И ничего больше.

— С Вольфом что?

— А ты сам не видишь? Он же на твоей даче, не в моей квартире, Ренатик.

— Но я-то с ним не кувыркался.

— Подъебнул типа? Молодец! Хорошо получилось.

— Да ладно. Вольф всегда тебе доверял больше.

— Хреново ему. Депрессия. Работа на износ. Тоскует по бывшему, а тот уже с новым мужиком и всё у них в шоколаде.

— Он всегда казался таким правильным. Не то чтобы оптимистом — реалистом, я бы сказал. Холодноватым вообще-то. А он вот такой…

— Типа с тонкой душевной организацией?

— Ну да. Что нам с ним делать? — серьёзно спросил Ренат.

— Женить. Что?

— На тебе, Войнов, если только.

— Я по расчёту не могу, — помотал головой Войнов. — Только по любви.

— Так по симпатии. Не по расчёту.

— Иди-ка ты в жопу, — беззлобно сказал Войнов.

Они опрокинули по второму.

— Ладно, подумать надо… А с тобой что? — спросил Ренат.

— Со мной всё зашибись, Ренатик.

— Что-то мне так не кажется…

— Правда хочешь докопаться? Окей… Ща, подожди. — Войнов полез в Вотсап, открыл последнее голосовое от Саши. — На, слушай.

— Это что?

— Да слушай. Потом будешь спрашивать.

Пока слушал, Ренат смотрел на Войнова, и тот видел, как у друга меняется лицо. Из ничего не понимающего делается изумлённым, потом встревоженным, потом — Войнов даже не мог определить — каким-то задумчивым? Слегка опечаленным?

— Что это? — Ренат повторил вопрос, когда запись кончилась.

— А ты сам как думаешь? На что это похоже?

— Хрен знает. На признание? Я не знаю. Заморочено, конечно. Но вот прям по-твоему, по-войновски. Ничо не понятно. Что за парень? Где ты его откопал?

— Если бы я сам знал, — вздохнул Войнов.

— В каком смысле? — не понял Ренат.

— Я его никогда не видел. И он меня не видел. Мы только разговариваем по телефону.

— И?

— Ну и всё. Он не хочет встречаться. Говорит, что не может. Я без понятия, по каким причинам. Как будто боится… А у меня от него крыша едет. Я думаю о нём постоянно. Представляю, каким он может быть. Как выглядит. Что любит, чего не выносит. Чем живёт. С кем общается. Я просто с ума по нему схожу. Натурально.

— Да ладно, — не сразу поверил Ренат. — Гонишь. Так не бывает. Чтобы ты втрескался в парня, ни разу его не видя?

— Сам в шоке…

— И что ты собираешься делать? — спросил Ренат, наливая по третьему.

— Вообще без понятия, — пожал плечами Войнов.

— Он чем занимается? Этот твой Саша.

— Начитывает книги.

— Книги? В смысле? А работает где?

— Это и есть его работа. Не хобби. Начитка, озвучка.

— Охуеть работка.

— Ну ты же слышал его голос.

— Да, голос запоминающийся.

— Даже ты отметил.

— Такой же филолог-философ-переросток, как и ты, Войнов. Душнила.

— Заткнись, Ренат. И без тебя тошно. Тебе вообще на всех насрать. Не нужен никто. Как ты так можешь жить? Не понимаю. Тебе даже дети собственные не нужны. Вспоминаешь раз в пятилетку.

— Да, блядь, Никит, ты мне нотации читать, что ли, будешь? Они с меня бабосы тянут. Всё у них зашибись. Всем обеспечены. Нигде не жмёт. И бывшая моя тоже. До конца жизни палец о палец не ударит.

— Хорошо, когда нет потребности кого-то любить… Это, наверное, здорово. Очень удобно.

— Откуда ты знаешь, что я никого не любил? — взвился Ренат. Было похоже, что он вот-вот вскочит и наваляет Войнову, ну или просто разъебёт что-нибудь из посуды или мебели, взбесится — и тогда мало не покажется. — Ты что, сука, думаешь, так хорошо меня знаешь? Лучший друг, бля! Нихрена ты меня не знаешь! Долбоёб сраный…

— А ты расскажи! — пошёл в атаку Войнов. — Ты же ничего не рассказывал! Ты же прятался! Из тебя ни полслова было не вытянуть.

— А не твоё потому что дело…

— Это твоя первая девушка? От которой у тебя старший сын?

— Отвали, Войнов, — на этот раз устало и как-то обречённо выдал Ренат. — Не хочу об этом.

— То есть уйдёшь в несознанку. Даже сейчас.

— Ну чего ты от меня хочешь?! — заорал Ренат. — Мне было четырнадцать, ей на два года больше. Аня Глаголина… Я тогда думал, что всегда буду с ней. Умру, а не отпущу. Никому не позволю её обидеть, нас разлучить…

— Ромео и Джульетта, Ренат. Обалдеть, — выдохнул Войнов. — Родители были против?

— Конечно. А как ещё? И её были против. Все были против. Весь мир против нас. Я должен был жениться на своей…

— На татарочке?

— На алеутке, Ник! На татарке, конечно. Ты отца моего, что ли, не знаешь? Сделать ему правильных внуков. Продолжить род. Вот это вот всё… Я ему всё обеспечил. Меня только не трогает пусть больше.

— Ты не пытался её найти?

— А смысл? Столько лет прошло… Я думаю, её запугали, Анютку. У отца же всякие связи, делишки. Девяностые были. И потом, её родители меня ненавидели люто. Вообще не выносили.

— Оно и понятно. Ты ж ребёнка ей сделал. Я хуею, Ренатик.

— Ну, блядь, извини, тебя не спросил, когда мне, что и с кем было делать.

— А сына ты никогда не видел?

— Конечно нет. Откуда?

— И не хотел?

— Какая разница, чего я хотел или не хотел?! — опять завёлся Ренат. — Чо ты докопался?

Войнов на какое-то время оставил Рената в покое. Они ещё выпили. Потом всё же спросил:

— С парнями после Ани начал мутить?

— После неё вообще не хотел больше с женщинами. И отцу назло, наверное.

— Причудливая сексуальность у тебя получилась…

— Да уж поинтереснее, чем твоя, Ник.

— Тут не поспоришь.

— Она его тоже Сашей назвала, кстати. Ну, старшего.

— Жалеешь, что всё так вышло?

— Живу свою жизнь, и всё. Что ещё я должен делать? Давай уже закончим сеанс душевного стриптиза, а? Заебало. Ну честно.

— Давай закончим, — согласился Войнов. — Как скажешь.

Войнов не жалел, что развёл друга на откровенность. Ренат был теперь совсем-совсем до конца ему понятен. Причины его поступков, того, как он жил и почему делал те или иные вещи. Откровенность — это всегда больно, но необходимо. Даже тогда, когда вы знаете друг друга сто лет. И даже тогда, когда съели вместе пуд соли.

В конце, когда Ренат и Войнов, почти в хламину пьяные, расходились по спальням, Ренат решил поделиться «мудростью»:

— Если хочешь вытащить своего Сашу, — сказал он, грозя указательным пальцем войновскому носу, — сделай так, чтобы он сам захотел тебя увидеть. Он должен испугаться, что может тебя потерять. Не всё же ебать тебе мозги по телефону.

— Что мне делать? Притвориться, что умираю?

— Придумай что-нибудь. Ты же у нас умный. Скажи, что уезжаешь.

— Куда? На Южный полюс? В хижину в предгорьях Анд? Сотовая связь везде есть. Какая ему, на хрен, разница, где я? В Лиме или в Вашингтоне?

— Ну не скажи-и. Он всегда знает, что у него есть возможность тебя увидеть. Всё равно он этого хочет, как ни крути. А так — если ты далеко, то ты далеко. Вдупляешь? Возможности уже нихт. Капут. Ты же в Гамбург опять поедешь? Сказал Вольфу, чтобы он с Тёмычем перетёр?

— Сам разберусь, — махнул рукой Войнов.

— Хули ты тогда с ним трахался? — пьяно заржал Ренат.

— По дружбе. По симпатии, как ты говорил, помнишь?

— Погубит тебя твоя доброта, Войнов. Ох, погубит.

— Захлопнись, Ренатик.

— И вообще, Ник, — вдруг продолжил Ренат про Сашу. — Игнорь его. Не давай понять, что ты в него по яйца втрескался. Не звони. Не пиши. Он сам потянется. Говорю тебе…

— Я и так ему два дня не отвечаю. Выключил телефон.

— Два дня — это мало. Вообще ни о чём.

* * *

Войнову удалось поспать часа два или чуть больше. Разошлись с Ренатом только в шестом часу. Поэтому, когда он проснулся утром, его тормошил Вольф, а Войнов не мог понять, где он находится, за каким хером его трясёт Вольф и что вообще происходит.

— Что? Вольф? Мы так вчера с Ренатом ужрались.

— Ты кричал во сне.

— Я? Ох, чёрт!

— Болит голова?

— Ещё как… Чего я кричал?

— Звал кого-то. Санечка — это кто? — Вольф так забавно выговорил это «Санечка», особенно «ч» в серединке, что Войнов улыбнулся даже вопреки своей отвратной головной боли.

— Мой парень, — ответил Войнов. — Вообще-то не совсем парень. Я даже не знаю, кем мы друг другу приходимся…