— Но это ничего, что мы с тобой вчера?..

— У нас всё сложно. Очень, о-очень непросто…

— Сочувствую.

— Прорвёмся.

Что ему снилось утром, Войнов вспомнил только в машине, когда они с Вольфом стояли в глухой пробке по направлению к Москве. Выехали поздно, часов в одиннадцать — из-за ночных возлияний, конечно. Пришлось звонить на работу, предупреждать, что будет к обеду. Настроение было говённым, зато Вольф как будто бы ожил. Выглядел посвежевшим, не загруженным, вполне умиротворённым. Войнов, конечно, спросил Вольфа, как он, как самочувствие, — тот ответил, что всё в порядке, и Войнов как-то на этот счёт тоже подуспокоился.

Стоять в пробке было жутко тоскливо. Разговаривать Войнову не особенно хотелось, и поэтому он включил «Город и столп»: оставалась последняя глава, отчего бы не покончить с книгой здесь и сейчас? И вот Сашин голос — и Войнову сразу ударило в голову, перед глазами встала картинка того, что ему приснилось утром, отчего он кричал, что так его напугало.

Он вспомнил: ему снился Саша, снова лежащий в воде, на мелководье. Только в этот раз он лежал вверх спиной, лицом в воде. Войнов наклонился, повернул набок Сашину голову и заорал, ужаснувшись тому, что ему открылось. У Саши не было половины лица — как будто её сожрали рыбы или обглодали все мягкие ткани до самых костей какие-то другие морские твари. И видеть это было невыносимо страшно — белые остовы подбородка и сомкнутые зубы, торчащие в проёме верхней и нижней челюсти. Отвратительно! Ужасно! Глаза тоже не было, под бровью лишь оставалась пустая глазница, не кровоточащая, а просто — пустая, землистого цвета, без ничего.

Войнов с усилием сглотнул. Хотелось навсегда забыть этот кошмар. Зачем он только вспомнил?

— Что ты слушаешь? — поинтересовался Вольф.

— «Город и столп» Гора Видала. Ты читал?

— Кажется, нет. Интересно?

— Неплохо, — пожал плечами Войнов.

— У чтеца красивый голос.

— Это как раз Санечка. Мой так называемый парень, — пояснил Войнов.

— Ничего себе! Хотел бы я понимать русский.

Войнов на это только усмехнулся.

— Ты собираешься в командировку? — вдруг поменял тему Вольф. — Ренат сказал, что Артём не хочет тебя отпускать. Хочешь, я с ним поговорю?

— Не надо. Я сам всё улажу. Разве что он совсем упрётся...

— Тогда позвони мне. Обязательно. Ладно?

— А просто так звонить можно?

— Конечно. В любое время.

________________

¹ Мне очень, очень, очень жаль… Мне так жаль… (нем.).

² К. Кавафис «Город», пер. Г. Шмакова.

Глава 8. Сильнее! Ещё!.. Только этого мало...

Понедельник выдался просто блядским. Кому вообще могут быть милы понедельники? Босс, кто бы сомневался, навтыкал за опоздание. Не то чтобы прям навтыкал, но вёл себя как царь и бох, презрительно, через губу снисходящий до общения со смердами. Загрузил Войнова, казалось, всем вообразимым и невообразимым говном, какое только могло существовать в их конторе (не помогло даже то, что Войнов подогнал боссу Вольфа, и Тёмыч, раз такое дело, с большим удовольствием отбыл с последним на ланч).

Войнов охренел, но перечить не стал. Хотя мог бы припомнить сраные майские, на которых он пахал не поднимая головы, с одним выходным; мог бы упомянуть сраный декабрь, когда и ему и всему отделу приходилось не раз оставаться в ночь, когда они готовили размещение; мог бы высказаться по поводу вороха бесконечных переработок, которые не оплачивались от слова «никак». И так зарплата нормальная. Перетопчешься. Но в тот понедельник Войнов лезть на рожон не стал. Настроение было далеко не боевое. Он просто принял этот удар судьбы как неизбежное и стал разгребать — что-то сам, что-то перепоручил тем, в ком был уверен.

Часов в пять он сжалился над собой и перекусил каким-то холодным сэндвичем (опять!) и салатом. Открыл Вотсап — Саша больше не присылал сообщений — и написал:

«Сань, мне херово. Так хочется тебя видеть. Сил никаких больше нет. Хочу засыпать с тобой и просыпаться. Хочу видеть, как ты спишь. Как завтракаешь на моей кухне. Ты любишь авокадо? Хочу быть с тобой. Давай начнём хотя бы с того, что ты позволишь мне себя увидеть. Я не буду тебя трогать, если ты не захочешь. Обещаю. Санечка. Саня. Я что угодно тебе пообещаю. Только можно мы встретимся? Я так бо…»

На рубашку упал кусок помидора. Войнов раздражённо выматерился. Быстро затёр пятно влажной салфеткой. Помидор сожрал. Включил экран телефона. Посмотрел на недописанное сообщение — и стёр его. Вместо него набрал другое:

«Кавафис невозможно прекрасен! Космос просто! Ты открываешь для меня что-то новое. Хочу, чтобы ты начитал сборник. Только мне. Или не только мне. Как решишь сам. Я всё от тебя хочу, Санечка. Абсолютно всё!»

Ответ пришёл почти сразу:

«Рад, что тебе зашло. Я боялся, что Город покажется тебе слишком мрачным. Я люблю мрачное. А ты? Иногда идеально попадает в настроение. Ты как? Как выходные?»

Войнов написал:

«Бухал. Трахался. Снова бухал. Думал о тебе. Стоял под дождём. Не выспался ни хера. Башка в клочья».

«Уик-энд удался?»

«Я бы, знаешь, хотел кое-чего другого».

«Ты хотел секса — ты его получил. Вселенная нас слышит, Никита».

«Тогда я пошепчу ей ещё, чтоб наверняка».

«Про мир во всём мире?»

«А ты как думаешь?»

«Про меня?»

«Ха-ха! Самомнение у тебя, родной мой. На фига ты мне сдался?»

«Я позвоню сегодня вечером? Во сколько? В 11?»

«Если у меня к тому времени голова совсем не отвалится».

«Я тебя пожалею».

«Ну раз пожалеешь — тогда, конечно. Я тебе напишу. Надо работать».

Саша послал поцелуй-смайлик. Войнов посмотрел на него с тоской и перевернул телефон экраном вниз.

Домой вернулся около десяти. Сообразил ужин. Не стал ничего заказывать. Пожарил по-быстрому тресковую спинку, закинул в пароварку спаржу. Открыл ещё банку горошка. Всё это смолотил за три минуты. И остался голодным. Опять накрыло тоской. По Саше. По отпуску, который этим летом, похоже, ему не светит. По всей своей жизни в общем и целом.

Войнов пожарил себе ещё яичницу из трёх яиц и с тарелкой свалился на диван перед ящиком. Минут через двадцать отправил сообщение Саше:

«Во что ты одет?»

Вотсап пикнул:

«Футболка и шорты».

«У тебя есть футболка с Губкой Бобом?»

«Есть! Откуда ты узнал?»

«Я проницательный».

«Умный ужасно».

«Залезь под майку. Погладь себя. Проведи по животу, по груди. Сожми соски. Большим и указательным. Посильнее».

«Прям вот так? Без прелюдии? Ни-ки-та… Хочу тебя».

«Если бы я мог, я бы ласкал твои соски, пока они не заболели. Я бы их целовал, кусал и потом зализывал, пока бы тебе не надоело».

«Мне бы не надоело».

«Теперь засунь руку в шорты. Приласкай себя. Сделай это так, как сделал бы я».

«Можно я позвоню? Никита…»

«Нет. Ещё рано».

«Как бы ты это сделал?»

«Я бы сжал тебя посильнее и дождался, когда ты станешь просить, чтобы я двигал рукой. А сам бы тебя целовал всё это время. Истерзал бы тебе губы, и щёки, и плечи. Чтобы ты начал дрожать и умолять меня».

«Да, Никита! Двигайся, пожалуйста! Умоляю… Пожалуйста… Возьми меня».

Войнов видел, что строчка «печатает» лихорадочно дёргается, пропадает и появляется. Он ждал и ничего больше не писал. Саша позвонил меньше чем через минуту.

— Возьми меня, — простонал он в трубку, и это было самое потрясающее из всего телесно-ориентированного, что Войнов когда-либо слышал.

Сашин голос был настолько реален, осязаем, объёмен, текуч и желанен, что Войнов сам на секунду подумал: «Меня бы кто взял?»

Сашин голос был беспокоен и сладок. В его голосе Войнов чувствовал всё: бешеное биение сердца и запах кожи, покрасневшие щёки и губы, изгибающиеся в наслаждении и мольбе, ищущие пальцы и терпкий вкус семени.

— Тебя, мой хороший, — проговорил Войнов. — Ты такой узкий. И гибкий. Лучше тебя никого нет… Ты самый прекрасный. Самый удивительный. Саня мой… Санечка…

— Не надо, Никита… Не надо, — вдруг оборвал Саша.

— Почему? Что случилось? — не понял Войнов, потому что и голос Сашин вдруг стал другим, как будто выцвел, поблёк разом.

— Скажи, как ты трахал того парня… На уик-энде.

Войнов на короткий миг растерялся. Зачем? Почему? Отчего он просит рассказывать подобные вещи? Стало как-то горько, неправильно. Но потом, почти сразу, в мгновенье, накрыло колким разочарованием, мстительной мелочной злостью. И Войнов решил сыграть по Сашиным правилам.

— Сначала я смотрел, как он раздевается, — начал он собранно, чётко, но уже без эмоций. — У него отличное тело — подтянутое, гладкое. Проэпилированное везде-везде. Красивые ноги и славная задница. Нежный розовый член, который сразу хочется взять за щёку, поиграть с ним языком. И волшебная тугая дырка, которую хочется лизать и потом шлёпать.

— Он молодой? Красивый? Он тебе нравится? — простонал Саня.

— Для немца, наверное, красивый. Немного старше меня.

— Немец?

— Да. Мы с ним работали вместе.

Саша замолк на несколько секунд, но потом продолжил:

— Какой он внутри?

— Восхитительный. Узкий, — Войнов продолжал играть по правилам Саши. — Я ебал его с чувством и толком. Я всегда помнил, какой он замечательно узкий. Как его можно нагнуть и вставить. В гладкую, проэпилированную, нежно-розовую дырку. А он только будет просить: «Ник, ещё! Сильнее! Ещё!» Потому что у него тоже охренеть как давно не было секса. И ему так дико хочется получить внутрь член. Отдаться. Наполниться.

Войнов слышал, как Сашины стоны становятся интенсивнее, громче. То, как он рассказывал про Вольфа, Сашу явно заводило. Как будто даже больше, чем когда они просто «трахались», без привлечения «третьих лиц».

— Никита… Ещё…

— Когда он сосёт, он смотрит в глаза. И это так честно, знаешь? Можно запустить в его волосы пальцы и смотреть, как его губы полируют твой член. Это возбуждает не по-детски…

— Ах, чёрт… Говори… Ненавижу тебя… А-ах… Продолжай… Продолжай…

Войнов понимал, что Саша уже на грани, секунда — и кончит, и подхватил:

— Повтори ещё, что ненавидишь. Скажи, что хочешь мне врезать. Убить. Скажи, чтобы я не смел всё это тебе говорить. Чтобы заткнулся. Чтобы убирался.

Динамик молчал какое-то время. И Войнов ждал. Наконец динамик ожил:

— Я не хочу этого говорить… Я… я… я не имел в виду… Никита, я…

— Тебе было классно? — теперь спросил Войнов.

— Мне всегда с тобой классно, — осторожно, будто щупая ненадёжную почву, прозвучал Сашин голос.

— Вот и отлично. Тебе этого достаточно?

— Никита… Что?..

— А мне мало! Мне мало, Санечка! — сорвался Войнов. — Мне пиздец как недостаточно! Я думал о тебе, когда трахался. Когда смотрел на него. Когда лежал с ним рядом. Когда успокаивал и обнимал его. Я думал о тебе. Я представлял твоё лицо. И твои глаза. Твои волосы. Хотя ничегошеньки, совсем ничего о тебе не знаю. Я ехал на работу, дослушивал «Город и столп», и мне хотелось сдохнуть, провалиться сквозь землю… Я, может, придурок какой-то — но знаешь, чего мне не хватает? Простого. Обычного. Мещанского такого счастья. Семьи. Любимого человека. Мохнатой собаки. Чтобы знать, что они ждут меня дома. Чтобы просыпаться вместе и вместе выходить на работу. По выходным отправляться в кино. Ездить в отпуск. Навещать родителей. Вместе думать, что приготовить на ужин. Вот этого всего… Господи! Неужели это так много?! Я бы отдал всё, что у меня есть, всё, что внутри. Я бы отдал за двоих. За двоих и собаку. Меня бы хватило… И тут ты со своим Кавафисом… Знаешь, это было так больно, Сань. Пиздецки просто больно…

Из динамика донёсся всхлип, перешедший в рыдание.

— Сань! Саня! — успел крикнуть Войнов, прежде чем в трубке повисла тишина.

Войнов сразу же стал набирать заново, но предсказуемо «абонент не абонент». Это вывело его из себя: он принялся остервенело стучать пальцем по экрану смартфона: перезвонить, перезвонить, перезвонить! Почему не перетерпел?! Ведь мог бы! Конечно же, мог бы! Какое Саше до всего этого дело? До того, что Войнову нужно, что у него внутри? Человек рождается одиноким и уходит таким же. Так говорил один его знакомый. В ответ на жизненные неурядицы. Рождается в слизи, крови и боли — и умирает так же. Что здесь можно изменить? Жизнь не даётся, чтобы чему-то научить или что-то показать, а смерть не приходит, чтобы проучить или за что-то наказать. Жизнь просто идёт, выливается, словно вода из бездонного кувшина, который в руках держит незрячая дева, вроде Фемиды. И ей всё равно — что ты есть, кем станешь, с кем будешь. Вряд ли можно увидеть более безучастное лицо где-либо ещё. Отсутствие желаний, эмоций и мыслей. Вода льётся и льётся — не искрящаяся, не звонкая, не студёная. Это уносятся мгновения жизни: минуты, часы, годы; расставания, встречи, события, лица. Остаётся лишь горечь и немного досады. За то, что прошло. За то, что могло бы быть, но не случилось. За то, что случится, но ты не знаешь где и когда, и произойдёт ли — тоже не знаешь. Весь этот круговорот воды и жизни в природе.

В детстве Войнов, сколько себя помнил, рисовал рисунки, где всегда были четверо: он, Денис, мама, собака. Все улыбались, конечно. Даже собака: коричневая, большая, лохматая, несуразная, с ломаными пропорциями, не соблюдёнными детской рукой; ростом с Войнова самого, а Дениса и вовсе крупнее. Мама в оранжевом треугольнике платья, на голове смешное «гнездо», рот огромный — от уха до уха. Рядом с ней мальчик, ужасно счастливый, в зелёных каких-то штанах, коричневой футболке или рубашке, и с ним ещё один мальчик, светловолосый, ростом поменьше — тоже весёлый. Могли быть вариации в плане машинок на фоне, деревьев, воздушных шаров, домов, города, магазинов и улиц, но его четвёрка оставалась на месте. Это была войновская мечта, видение счастья, пристань покоя.

Им, Войнову и Денису, было пять лет, когда они подружились. В детском саду. Вот так банально. В тот год где-то после новогодних праздников в их группе появился новенький мальчик — маленький (оказался ниже всех по росту), но жутко улыбчивый. Стесняшка, очаровашка. Дэн, Диньчик, Дениска. Они с Войновым подружились. Сразу. В первый же день. Войнов себя чувствовал старшим, хотя разницы между ними был всего месяц, и то в пользу Диньки. Войнов стал всё показывать, рассказывать, как и что, какие есть игрушки. Они, оказалось, прям фанатели оба по какому-то мульту — и не могли наговориться, на них грозно покрикивали воспиталки и шикали во время тихого часа. Так и закорешились. Началось всё это детское: прогулки, дворы, лазалки, дни рождения, гости, обмен игрушками, мультики, камешки, монетки, стрелялки. Им никогда вместе не было скучно. А тяга друг к другу была такая, что по выходным они родителям не давали покоя: «Мам, позвони маме Дениса. Когда он пойдёт гулять?» — «Мам, можно в гости?» — «Мам, можно с ночёвкой?» Потом была школа, но Войнова мать отдала в другом районе в школу «получше», а Дэн остался в той, что через двор от дома. Но видеться и дружить они не перестали. Просто теперь встречались реже. Появились новые забавы: лего, компьютерные игрушки, дурацкие какие-то смешные приколы, картинки. В средней школе они слегка отдалились. Войнов начал осознанно хорошо учиться, времени на шалости оставалось всё меньше, Дэн так и был раздолбаем, хоть и прикольным. Родители его по поводу учёбы особо не парились — всё равно же выучится, куда денется? Войнов с Дэном по-прежнему общались, но уже не так откровенно, хотя другим лучшим другом, помимо Дэна, Войнов так и не обзавёлся. Да, друзья в школе имелись, но всё это было не так, чтобы в душу, в общем — неглубоко. Разлад пошёл позже, с пятнадцати. Войнов тогда уже понимал: с ним что-то конкретно не то, в плане влечений и склонностей, и да, это было сложное время — пора было думать о будущем, о поступлении, а ему от парней рвало башню. Вылезло всё это подростковое, угрюмое, нелюдимое, взрывное. Ещё и склонности нездоровые. Войнов стремался, конечно. Никогда бы никому ничего не сказал. А с Дэном вышло случайно. Они как-то сидели у Войнова дома — матери не было — разжились пивом, бесились, ржали, угорали над чем-то, помутузили друг друга на кровати, так, в шутку, но кровать к этому, видать, оказалась не совсем готова, вернее, журнальчик, который Войнов забыл убрать из-под подушки. И вот он шлёпнулся на пол — с призывным полуголым мужиком на обложке. Дэн поднял журнальчик брезгливо:

— Это чо, Ник? Чо за херня? Ты ваще больной, что ли?

Войнову пришлось оправдываться, что, мол, накануне один друг приходил и поделился, так сказать, своей болью, что его штырит на мужиках — во, глянь, что делать? Спаси, помоги. Посмотри, тебя не штырит? Войнов, естественно, в отказку: «Сдурел? Я ж не извращенец какой-то!» А журнал друг побоялся домой нести, мать везде рыскает, стопудово запалит. Войнов сам хотел его выбросить. Забыл просто. Надо выкинуть тоже или сжечь лучше, а то вдруг и правда мать, теперь уже собственная, запалит. Подумает невесть что — а он ведь нормальный. Поди докажи потом!

Было не особо понятно, повёлся Дэн или нет, но с тех пор смотреть стал на Войнова странно, да и Войнов чувствовал себя как оплёванным. Сам в то время с собой не мог разобраться, было дико стыдно, хотел что-то поменять, стать другим. Как раз тогда, чтобы «перебеситься», «перебить нездоровые склонности», начал тягать железо, сначала дома, потом решился ходить в качалку. Стал слушать тяжёлую музыку, такую что прям совсем кишки наружу — мать от него вешалась, чуть не прибила. Видеться с Дэном почти перестали. После окончания школы — совсем разбежались. Потом Войнов и вовсе переехал в другую квартиру, к деду. Так пропал с рисунка Дениска.

Лет с пяти Войнов мечтал о собаке — непременно большой и лохматой. Мать как-то не выдержала (ему уже лет десять было, совсем достал своими просьбами) и сдалась: «Ну давай возьмём йорка или шпица. Отстань только! Сам будешь гулять и дерьмо за ним убирать. На меня даже не надейся». Но Войнов был непреклонен: «Маленькая собака — это не собака. Недоразумение. Не нужна мне такая». Однажды он нашёл добермана на улице — тот носился вдоль дороги: испуганный, потерянный, дрожащий, с верёвкой на шее. Войнов приманил его на пару сосисок. Притащил домой. Мать, когда пришла вечером с работы, чуть не поседела. Хотела выгнать — непонятно, что за собака, чья, может, вообще больная. Войнов упёрся: если выгонит, то с сыном вместе. Пришлось договариваться. Отмыли, развесили объявления по району, съездили в ветеринарку. На объявления никто не откликнулся. Так Чарли у них и прижился. Большой, хоть и не лохматый. «Ну хоть шерсть по дому клоками не летает», — говорила мама, смирившись. Она его полюбила. Не прям сразу, скорее постепенно. Хоть Чарлик и был со странностями: рвался с поводка, не умел ходить нормально, боялся выстрелов, забивался от них под стол и ссался. На Новый год, День Победы — квартира «плавала». Удовольствие то ещё. Но сам собакен был ужасно добрый, на рожу пугающий — большой доберманище канадской ветки с широченной грудной клеткой, а внутри — лапочка и бояка. Детям всегда давался погладиться. Никого не грыз, не обижал. Понятно, что они с Войновым были не разлей вода, обожали друг друга. Чарли прожил у них в семье пять лет. Но однажды его сбила машина (сорвался с поводка, сучёныш). И случилось это как раз чуть позже того позорища перед Дэном, с журналом. Мать два дня рыдала и уже потом, когда Войнов заводил разговор на тему: «Может собаку?» — она орала на него: «Никогда больше! Мне хватило!» Так с рисунка пропал Чарлик.

С мамой у них было по-разному. Совсем в детстве — слишком плотная связь. Они, по сути, были одни друг у друга (бабушка рано ушла, а у деда имелся невыносимый характер), поэтому и держались вместе. Войнов любил её до умопомрачения. Невозможно боялся потерять. Думал, если что-то случится — как же он останется? В подростковом было всякое: и скандалы, и слёзы, и ультиматумы. Он изменился, а мама всё искала мальчика, нежного, весёлого, ласкового, а тот стал сложным, замкнутым, грубым, со своими «скелетами», которые он никак не мог, да и страшился вытащить из шкафа. Они бесконечно мирились и ссорились, но потом, когда Войнов учился уже в вузе, стало полегче. Они снова притёрлись и принялись любить друг друга за все упущенные непростые годы, но уже не так сильно, безоглядно, как это было в детстве, а разумнее, умереннее, тише. Это уже была взрослость и мудрость, наверное.

Войнов признался только после выпуска, перед армией. Мать рыдала, естественно. Не то чтобы не приняла. Не сразу, но приняла. Куда ей деваться? Но огорчалась сильно. Вообще большой вопрос — поняла ли? До сих пор так до конца и не смирилась. Хотя ничего ему особо и не выговаривала. Просто иногда выдавала что-то вроде: «Насчёт девушки ничего не надумал?» «Нет, мам», — отвечал Войнов. «Потом совсем поздно будет», — вздыхала она и не донимала его ещё какое-то время, до следующего раза.

Маме было уже шестьдесят семь, и здоровье с каждым годом, как говорится, лучше не становилось. Войнов иногда с ужасом думал, что когда-нибудь он и её потеряет. И как тогда будет жить? Совсем непонятно. Один-одинёшенек с рисунка из четверых…

Ему станет сначала за сорок, дальше… даже думать не хочется. Ему придётся присматривать себе парней где-то за деньги. Дрочить в одиночку в своей квартире на какое-нибудь видео на порнхабе, выискивая по крупицам любовь и чувства по тегам «amateur», «kissing», «homemade», «married», «boyfriends», «lovers»¹, боясь оставить коммент на сайте вместе с десятками других: «Awesome! Sensual and intimate. Love to see these guys so much into each other. Fucking hot!»²

Хотелось завыть, побиться об стену. Войнов схватил мобильник, ключи и выскочил из квартиры.

У шайтан-магазина стояли привычные ночные зомби — местные алкаши. Он ворвался внутрь. Ему продали водки, и он стремительно распил её с кем-то из зомбаков в тени ночного скверика за домом.

_____________

¹ «Любительское», «поцелуи», «домашнее видео», «женатые», «бойфренды», «любовники» (англ.).

² «Потрясающе! Интимно и чувственно. Так нравится видеть, что эти парни влюблены друг в друга. Охуенно горячо!» (англ.).

Глава 9. Коленки, авокадо, коты и кактусы

Проснулся от того, что вороньё каркало на верхушке ясеня у Войнова под окнами. Он открыл глаза и потянулся за телефоном. Но телефона не было. Войнов пошарил глазами по комнате. Даже вращать глазами было не особенно-то… комфортно. Голова гудела, кружилась и болела, в глотке — сушняк. Что он бухал вчера за домом — он помнил, но с кем и как оказался в квартире — не вполне. Сейчас бы как раз в тему было поненавидеть себя и поистязать самоуничижением, но сначала нужно было найти телефон. Тут Войнов попенял себе на то, что убрал стационарный: набрал бы и, может, хоть по треньканью нашел. Но нет, он же, блядь, умный! Отрубил домашний. А на фиг он нужен? Он мог зайти в соцсети к Ренатику и попросить позвонить на его номер. Но только хрен Ренат в такое время будет зависать в сетях.

Войнов тяжело поднялся, добрался до унитаза, после туалета — до душа, а из душа приполз на кухню, выпил таблетку обезболивающего, поискал телефон на кухне — не нашёл. Поискал в комнатах — безрезультатно. С грустью решил, что накануне по пьяни выронил, а может, и спёрли. Вчерашний случайный собутыльник. Ещё бы, бухать так…

Но тут вдруг метнулась мысль о Саше. А если звонил? А если написал что-то? Войнов сам так хотел ему позвонить, извиниться. Пообещать, что больше никогда-никогда не будет его грузить, ни своими чувствами, ни вообще… И блин! Если телефон спёрли — там же осталась вся их переписка! Все Сашины слова, словечки, словечечки, все Сашины голосовые… Да бля-а-адь! Войнову как-то похер было на рабочее, на контакты, на всякие там штуки, заметки, оставшиеся в смартфоне, и даже по хрену было, если кто прочитает его секс-переписку. Но одно омрачало невозможно: Кавафис! Прекрасный Кавафис! Начитанный Сашей.

Нужно было срочно позвонить ему. Для этого найти телефон Липатова и только поменять в нём одну цифру. Нужно было срочно на работу. Войнов оделся минуты за три. Ещё через три уже сидел в машине, готовый сорваться с места.

* * *

По приезде Войнов сразу раздобыл телефон Липатова, заперся у себя в кабинете, негнущимися пальцами набрал номер со стационарного — заветную тройку вместо девятки. А что, если Саша не возьмёт? Городской же, незнакомый номер. Но в трубке послышалось: «Алло?» — и Войнов задышал, ожил.

— Саня, Санечка, — затараторил он, — Ты прости меня, идиота такого. Прости меня, миленький. Я больше никогда-никогда… Слышишь? Никогда никакой хернёй грузить не буду. Простишь меня? Прости, пожалуйста…

— Никит, ты откуда? С рабочего? Я звонил тебе вчера. Правда, поздно уже. Ты недоступен был.

— Я телефон просрал где-то. Выронил или спёрли. По пьянке.

— Бухал и трахался? — прозвучало грустно.

— Бухал только. Во дворе с каким-то местным бухариком.

— И часто ты так?

— Да вот впервой… Так получилось…

— Из-за меня? Никит, мне так жаль, что я делаю тебе больно…

— Сань, всё нормально. Правда. Я в норме. Ты только не расстраивайся больше, пожалуйста.

— Никит, ты думаешь… — Голос, кажется, сорвался.

— Не надо, Санечка…

— Я тоже хочу… Я хотел бы… Быть с тобой. Увидеть тебя… Я даже не знаю, как это… У меня никогда не было. Ничего подобного не было… Я хотел бы, боже мой… Но я не могу. Не сейчас… Я не готов. Я не могу сейчас.

— Славный мой, маленький, — повторял Войнов, не слыша себя, не понимая, сердце колотилось как бешеное. — Хороший мой, ласковый. Ты только не плачь больше, ладно?

— Ты сам со мной не захочешь…

— Т-ш-ш, не надо, Санечка. Сашенька.

Войнов жалел, что не мог прикоснуться, утешить. Так хотелось взять в ладони Сашино лицо, утолить все его страхи, все печали поцелуями, прижать к себе его голову и шептать, шептать в волосы бесконечный поток глупых ласковых слов. А внутри всё пело и рвалось вылететь — Саше не всё равно! Он отказывается только потому, что не готов, только потому, что не может. Господи, всё получится! Не сегодня. Не завтра — но будет! Обязательно! Войнов дождётся, чего бы ему это ни стоило!

— Я не хочу потерять тебя…

— Не потеряешь. Не думай об этом. А я хочу назад своего Кавафиса, — сменил тему Войнов. — У тебя же осталась на телефоне копия? Пришлёшь мне, когда я раздобуду себе новый? Мне без Кавафиса совсем крышка. Не жить мне без греческого поэта. Поэта греческого происхождения, — улыбнулся Войнов.

— Пришлю, конечно.

— Улыбаешься. Слышу, что улыбаешься.

— Так и есть.

— Тогда до вечера? Надеюсь, уже буду с новым телефоном.

— Да. Ты уж будь, пожалуйста.

— До вечера, маленький.

* * *

Войнов несколько раз звонил на свой телефон — бесполезно, выключен. Пришлось заказать новый, с доставкой. Прямо на работу. В обед смотался в салон связи, чтобы восстановить симку. Весь остаток дня вджобывал как не в себя. Кое-кого по жесткачу построил, чтобы шевелили булками, не спали. Себя тоже построил — и сделал до фига всего вялотянущегося и дурацкого, что вечно оставлял на потом.

Уехал, на удивление, в восемь и даже успел заскочить на час в качалку, поэтому домой попал почти как всегда, в районе десяти. Не стал ничего мудрить с ужином. Заказал картошку с бифштексом, порезал помидор и огурец. Быстро в себя закинул, запил холодным квасом, сел разбираться с новой приблудой. Сделал несколько фоток, проверяя, как работает камера. Со всех ракурсов запечатлел старого друга Мишаню (кактус), который наконец-то решил на днях зацвести. Три года никак, бобыль бобылём — и вот те на! Внезапный розово-жёлтый цветочек. Няшный во все поля.

Войнов отправил фотку Мишани Саше. На картинке было видно только кактус в горшочке с весёлыми разноцветными ромбиками и руку Войнова, треплющую Мишаню по буйной цветущей голове. Под снимком написал: «Это мой питомец Мишаня. Наша дружба началась года три назад в подъезде, где я его нашёл. С тех пор мы неразлучны. Мишаня всегда был очень суровым парнем, за что я его и полюбил. А сейчас впервые решил зацвести. Правда, он милый?»

От Саши через несколько минут тоже прилетела фотка с подписью — чёрный с белым носом и белыми «носочками» на лапах кот, сидящий на подоконнике на фоне темнеющего окна: «Это мой питомец Сильвер. Я нашёл его котёнком в подъезде уже лет девять назад. Он тоже очень даже зайчик. Когда в хорошем настроении. Ха-ха!»

И следующее: «Мишаня крут! Милый ужасно!»

Ещё спросил: «Ты уже с нового телефона?»

Войнов ответил: «Угу. Я позвоню?»

Саня подмигнул смайликом: «Конечно».

Войнов сразу же набрал:

— Сань, почему Сильвер? «Остров сокровищ»?

— Догадливый, — улыбнулся Саша.

— Любимая книга в детстве была?

— И мультфильм, и книга. Обожаю. А твоя?

— «Великан-эгоист». И «Соловей и роза».

— Правда? Она же ужасная. Ужасно печальная, — удивился Саша.

— Там соловей был влюблён в юношу, — вздохнул Войнов.

— А юноша — в девушку, и пташка погибла зря.

— Ну что же делать? И так бывает.

— Ты у меня прям последний романтик.

— Какой есть, — усмехнулся Войнов.

— Никита, ты носишь бороду? — внезапно спросил Саша.

— А как ты думаешь?

— Вообще без понятия. Честно.

— Тебе нравятся бородатые?

— Да. — Войнов уловил как-то, что Саша кивнул. — Это сексуально. Красиво.

— Я сейчас тебе пришлю фотку. Не бойся, меня не будет видно. Только ма-ахонький кусочек. Можно?

— Можно, — голос скользнул мягко, так, будто ямочки на щеках заиграли.

— Ща. Погоди. Пять сек.

Войнов настроил камеру. Так, чтобы был виден только уголок рта и небольшой кусок челюсти. Щёлкнул. Нажал «отправить».

— Чё-ёрт! Ни-ки-та, — Саша вытянул имя по слогам, переливчато, плавно, словно морская вода, обваловывающая гальку; так, как Войнову нравилось, от чего он терял голову. — Как теперь спать-то?! Такой красивый. Се-екси.

И через несколько секунд ещё и Вотсап разразился градом сердечек.

— Теперь моя очередь вопросов. Угу?

— Валяй. Ладно.

— Сань, ты любишь авокадо?

— Что?.. Авокадо?

— Ну да, авокадо. А что?

— Как ты думаешь?

— Без понятия. Честно.

— Обожаю! В салатах, слайсами просто, гуакамоле. Как угодно, — казалось, Саша даже облизнулся. — У меня есть значочек. С авокадкой. Он классный.

— Божечки! — прыснул Войнов. — Ладно. Можно ещё вопрос?

— Куда деваться? — вздохнул и вроде бы пожал плечами Саша, смиряясь с неизбежным. — Давай.

— Какие у тебя ноги?

— Ноги? — послышалось удивлённое. — В каком смысле?

— В эстетически-эротическом, радость моя. В каком же ещё?

— Короткие, толстые и кривые. — Смешок.

— И волосатые, конечно?

— Как у шимпанзе, Никит. Не повезло, — вздохнул Саша. — В генетической гонке я пришёл последним. Меня Дарвин бы мог изучать. На предмет атавизмов. Не шучу ни разу.

— То есть в цирке уродов ты был бы самый красавчик?

— Да давно б уже заработал на особнячок в викторианском стиле, на жену, детишек и прочее. Жаль, не в том веке родился…

— Врёшь как дышишь, Сань. Непризнанный гений, — рассмеялся Войнов. — Но, кажется, я уже завёлся. Упс. Хотел бы твои волосатые ноги у себя на плечах. Как же меня от этого штырит…

— Я тут скинул, конечно, пару десятков кг. Теперь всего сто тридцать. Я просто зверюга!.. Но всё равно не балерина…

— Крошечка моя, хаврошечка! А я за бодипозитив, знаешь? Не отстаю от общемировых тенденций. Я толерантен, Сань, до самого кончика копчика.

— Блин, я попал…

— Ты попал! Ха-ха! И потом, — тихо и загадочно добавил Войнов, — ты забываешь, я видел твою фотку. И там ты строен аки кипарис. Это-то уж я понял точно, будь спок.

— Уверен, что она моя?

— Уверен, котёнок. Конечно, я уверен. Хоть в чём-то в этой жизни я должен быть уверен?

— Или самоуверен?

— Одно другому не мешает. Пришли мне фотку. Хочу твои коленки. Только коленки, сладкий. Это не слишком самоуверенно?

— Ещё есть время передумать. Один… Два…

— Три! Хочу твои коленки. И больше ничего.

— Ты прямо не оставляешь мне выбора. Тоже ведь спать сегодня не будешь. Как и я… — рассмеялся Саша.

— Коленки. И точка.

— Ладно. Сам виноват.

Через минуту пришла фотка: худые, почти безволосые колени, выглядывающие из бежевых шорт. Трогательные ужасно! Войнов чуть не прослезился. Саня из кусочков фото-пазла. Войнов обязательно соберёт их все.

— Мой золотой, — улыбнулся в трубку Войнов. Он, кажется, понимал, чего это стоило Саше, и он это правда ценил. — Точно не засну ночью. Буду вздыхать точно влюблённая институтка.

— Ты тянешь разве что на учителя, Никита, — хохотнул Саша. — Так что роль институтки достанется мне.

— Институтец… Мисаренко, Саша. Мне нравится, — сказал довольный Войнов. — А теперь мне надо идти. Готовиться, так сказать, к завтрашним урокам.

— Значит, секса сегодня не будет? — уточнил Саша.

— Сделаем брейк. Хочу очень-очень соскучиться.

— Вот ты извращенец, Никита!

— Ещё какой! Я тебе приснюсь. Во сне разрешаю делать со мной всё что угодно. Потом расскажешь, оки?

— Оки-доки. Спокойной ночи, Никита.

— Спокойной ночи, Санечка.

Глава 10. Прекрасная жизнь

Подсознание не подкидывало никаких знаков и откровений — Войнов спал чисто, без сновидений. Душа уже спела, во всю ширь, и теперь, когда Саша наконец потихоньку, но стал открываться, успокоилась. Войнов не думал (разве что где-то совсем на задворках сознания) про причины, следствия, что с Сашей так или не так, отчего он говорит: «Ты со мной сам не захочешь» и «У меня никогда не было», а главным пылало: «Я тоже хочу», «Быть с тобой», «Увидеть тебя» — и это наполняло такой невероятной силой, энергией, радостью, что Войнов даже внешне весь как-то подобрался, засветился, пел утром в душе, пел в машине по дороге на работу, пел про себя на работе. При Тёмыче, конечно, не стал (не настолько же двинулся!).

Утром его встретило: «Утречка», — от Саши, с сердечком.

«Доброго», — подмигнул на это Никита.

Утречко от Сашиного «утречка» сразу заиграло свежими красками. На все лады.

«Я еду в студию. Знаешь, что у меня сейчас играет?»

«Вообще без понятия».

Саша скинул видео — Wonderful Life¹, Black. Войнову даже не надо было слушать: он, конечно, знал её преотлично. Одна из лучших песен форева. В голове само заиграло прекрасно-пронзительное, горестное, но с обязательной выстраданной огромной надеждой, что не нужно скрываться и никуда убегать — ведь жизнь так чудесна! И ни смеяться, ни плакать не надо — жизнь восхитительна! Даже если сейчас ты совсем один. Но как же не хватает рядом близкого человека, как не хватает друга, который бы сделал тебя счастливым…

Как он узнал?! Саша? Господи! Вот именно этим утром. Сейчас. Когда он становился таким близким… Тем самым человеком… Войнов чуть не разнюнился. Он поставил мысленно большую жирную зелёную галочку на этой песне, на этом клипе, на этой Прекрасной жизни. Он мысленно окрестил её — «нашей песней».

Набрал в ответ: «Ох, Саня! Ты это специально?»

«Конечно нет».

«Шедевр на все времена. Хочешь она будет нашей песней?»

«Хочу. Но она грустная».

«Она честная. Она о надежде, Саня. О большой-пребольшой, огромной надежде».

Ни с кем из войновских бывших невозможно было поговорить о музыке, да ещё о такой, не из «нулевых», а всякой, разной, потрясающей, дикой, провокационной, олдовой, не популярной, забытой. О книгах вообще можно было не заикаться. Понятно, что никто не обязан, да и не судят человека по… Хотя, с другой стороны, это же наполнение, кругозор как-никак, это то внутреннее, за что приходится, за что все привыкли цепляться. Войнов невольно вспомнил: Стёпка не знал английский, слушал русских рэперов (что это? гспди!), Митенька, кажется, вообще ничего не слушал, Глеб (был он давно, но под категорию «отношения» всё ж таки подходил) потреблял что-то ванильно-попсовое, то, что из каждого утюга. Как и о чём с ними было говорить? Ведь надо как-то к человеку прикоснуться, чтобы состоялся этот контакт, чтобы процесс пошёл. И чтобы не сексом единым. Не протеиновыми коктейлями и не модными штанцами в облипку, не баблом, не тачками, не тунц-тунц вечеринками, не гламурными подружками, не турциями с египтами. Не всем вот этим вот: наносным, статусным, показным, бессмысленным. Другим же чем-то, правильно?

С Сашей — удивительно — всё выстраивалось само, на подкорке. Было легко и понятно, как с самим собой. Порой понятно совсем по мелочам, по намёкам, отдельным словам, фразам, интонациям в голосе. И это так быстро случилось. Сразу же. С первого разговора. Со всех этих хохм и шуточек. И вот теперь они где-то, на каком-то этапе их уже ― теперь можно сказать абсолютно уверенно — отношений. Какие они будут? Что с ними будет? Всё начиналось как внезапное, несерьёзное, странное. И стало выливаться во что-то всё ещё не до конца понятное, но уже такое прекрасное, трепетное, нужное. Теперь только бы ничего не испортить, не подгонять, не форсировать. Ждать. Как это сложно! Просто уметь ждать.

* * *

На работе, когда выдалась минутка, Войнов залез в сеть, нашёл одного художника, на которого был подписан. Naolito рисовал комиксы, которые можно было обозначить одним словом «cute»². Да у него и страничка так называлась — The cute side of life³. Картинки были умилительные, славные, ми-ми-милые. И Войнов отлично помнил, что у Naolito есть няшные авокадо, просто до отсыхания печёнки ми-ми-мишные, а ещё помнил, что можно заказать мерч. По ссылке он перешёл в магазин и накидал в корзину всего: брелок с авокадой, авоську с авокадой (Санька в магазин будет бегать, чо; ну или книжки в ней таскать), магнитик с авокадой, футболку с авокадой (размер Санин Войнов теперь представлял: ну если вдруг не угадает — пусть в ней спит, чо). Оформил, оплатил, блаженно откинулся на спинку кресла. Уверенность в том, что они с Сашей встретятся, уже так окрепла, что стала ни много ни мало железобетонной. О-хо-хох, Саня, Санечка, дорогой ты мой человек! Звёздочка моя ненаглядная! Ведь не вечно же виться верёвочке…

Ближе к обеду послал Саше голосовое, что-то вроде ответа на то голосовое с Кавафисом:

— Он вышел из конторы, где работал кем-то

довольно незначительным, за мизерную плату

(лир восемь в месяц, вместе с премиальными),

убийственное завершив корпенье,

до вечера, согнувшись, просидев:

он вышел где-то в семь часов и медленно

по улице поплёлся. Интересный,

красивый парень: по нему заметно было,

что он достиг расцвета чувственности.

Он в прошлый месяц двадцать девять лет отметил.

Слонялся он по улице, по жалким тротуарам,

ведущим к дому, где снимал он что-то.

С витриной поравнявшись магазинчика,

где продают поддельные вещички,

так, разные дешёвки для рабочих,

увидел он лицо, увидел тело

и, будто кто толкнул его, вошёл

и стал платки рассматривать цветные.

О качестве платков спросил он

и о цене, но голосом придушенным,

почти захлёбывающимся от желанья.

Такие ж точно были и ответы,

рассеянные, приглушённым голосом,

согласье подразумевающие.

Они всё говорили о покупке — но

с одним намереньем: чтоб руки их касались

поверх платочков, чтобы лица их и губы

сближались как бы невзначай

и бёдра сталкивались на мгновенье.

Урывками, тайком, чтоб не заметил

владелец магазинчика, сидящий в кассе.

Ответ пришёл не сразу, а только где-то через полчаса (наверное, Саша был занят):

«Хочешь оставить меня без куска хлеба? — Подозрительный смайлик. — Не думал сменить профессию? Отлично получилось. Очень красиво. — Сердечко. — Мне казалось, ты выбрал бы что-то другое. Перевязанное плечо, например».

«Слишком много крови. И любви. Никогда ничего не нужно слишком. Нужно в самый раз. Посерединке».

«Почему выбрал именно это?»

«Потому что оно тоже очень честное», — написал Войнов.

«Сложно быть всегда честным».

«Сложно, но необходимо. Я позвоню вечером? Часов в 11. Как обычно».

«Я очень-очень соскучившийся».

«М-м-м, я понял. Намёки ловлю на лету. До связи».

* * *

Вечер, правда, пошёл не совсем по плану. Войнов отчалил с работы примерно в половине девятого и в очень даже неплохом, надо сказать, настроении. Внутри после суматошного дня уже не пело, но зато мысли целиком были заняты предстоящим уже почти ежевечерним разговором с Сашей. Он ожидаемо попал в пробку на Третьем кольце и там же, на Третьем, застрял в ДТП. Какой-то гоповатый мудень на Солярисе норовил вклиниться перед ним из правого, но Войнов принципиально не пустил — итогом мудень въебался ему в бочину. Войнов чуть его не прикончил. Очень жалел, что на днях вытащил из багажника огрызок металлической трубы, который последнюю пару месяцев болтался там без дела. Пока приехали гибэдэдэшники, пока оформились, пока разбирались со страховой, время критически приближалось к одиннадцати. Жизнь, конечно, охрененная просто! На работу к десяти, домой тоже к десяти, и то, если повезёт. Пожрал, поспал, утром опять на работу. Саша был единственным лучиком света. И в прямом, и в переносном. Во всех смыслах. Войнову пришлось настрочить сообщение:

«Не уверен, что успею к 11. Я тут в небольшое ДТП попал. Не по своей вине. Ничего серьёзного. Позвонить тебе, когда приеду?»

Саша тут же перезвонил, взволнованный:

— Никита, ты как? Ты в порядке?

— Нормально всё. Не волнуйся. Мне только бочину помяли. Надеюсь, скоро разъедемся.

— Сильно?

— Да нет, не особенно. Просто бесит. Ездят, всякие, блядь, обезьяны. Поубивал бы нахрен.

— Не надо. Ты мне нужен. Без уголовного прошлого.

— Не буду. Только ради тебя. Так позвонить, когда приеду?

— Конечно звони. Я ещё не буду спать.

Войнов набрал где-то в районе двенадцати. Саня взял трубку только гудка с шестого, наверное. Голос был сонный, такой тёплый, домашний, что у Войнова побежали по рукам мурашки. Он представил, что Саша уже в пижаме или в какой-нибудь смешной футболке для сна. Ждал, миленький, да так и заснул с телефоном в обнимку.

— Я тебя разбудил, маленький? — спросил Войнов бережно.

— Я случайно… Уснул немножко… — Войнов почти видел, как Саша трёт глаза.

— Может, тебе лучше пойти дальше спать? Устал сегодня, набегался? Завтра тогда по…

— Нет-нет! Я нормально. Не уходи… Ты же, наверное, сам пришёл только что. Сколько сейчас?

— Двенадцать почти.

— Ты поел хоть чего-нибудь?

— Да не хочется уже со всеми этими приключениями.

— Похудеешь, Никита. Осунешься. Что мне с тобой тогда делать?

— Приезжать придётся. Откармливать.

— Я приеду. Ты не думай, — упрямо так.

— Специально тогда есть перестану. Чтобы тебя увидеть скорее.

— Нет, ты уж питайся, пожалуйста. Ты мне здоровый нужен. Большой и красивый.

— А если бы не был большой и красивый — ты бы разлюбил меня, значит, сразу же?

— Фу, Никит, неверные выводы.

— Как в студии? Что ты озвучивал? — сменил тему Войнов.

— Книжку одну детскую. Там на несколько голосов. И со звуковыми спецэффектами всякими. Поэтому в студии делаем.

— Дашь потом послушать?

— Детскую? — удивился Саша.

— Ну, знаешь, говорят, мальчик становится мужчиной, только когда обзаводится потомством. А нам с тобой не грозит — не видать нам Нобелевки, как первым родившим мужикам, ну. Поэтому детские книжки — самое то для нас.

— Дам, конечно. Если тебе хочется, — сжалился Саша.

Вроде и не было в голосе каких-то особенных изменений, Саша говорил ровно, привычно, но Войнов всё же что-то почувствовал — будто дёрнули за ниточку, и она так и осталась натянутой. Может быть, он слишком заморачивался и всё это были, как Саша сказал только что, неверные выводы, но ведь у Войнова по-прежнему в доступности, в его полном распоряжении был лишь голос, вот он и цеплялся за любой, еле слышный звоночек, за каждую звучащую чуть иначе мелодию.

— У тебя всё в порядке? — на ощупь спросил Войнов. — Ты как будто… Ты ничем не расстроен?

— Всё в порядке. Мне сейчас мама приснилась, — сказал Саша, и Войнов сразу понял: вот что случилось, вот что расстроило. И пусть он пока не знал подробностей, но чувствовал безошибочно, по одному только неправильно стукнувшему где-то глубоко молоточку, по одной неверно звучащей клавише.

Теперь Саше нужно рассказать, выговориться. Не ляпнуть бы ничего! Не спугнуть бы!

— Не помню, когда последний раз видел её счастливой. А тут она улыбалась. Даже не знаю, чему именно. Улыбалась просто.

— Твоя мама… — не решился продолжить Войнов.

— Умерла. Мне шестнадцать было. Я, наверное, никогда не смогу смириться. Сколько бы времени ни прошло.

— Мне очень жаль, маленький, — прошептал Войнов, подумав сразу про свою маму. Невозможно было не подумать. Он был так далеко от Саши: можно ли подобрать слова, чтобы утолить горечь утраты самого дорогого человека, когда ты не рядом? Будут ли слова эти правильными? — Ты расскажи мне, если хочешь, — аккуратно, словно ступая по краю, сказал Войнов. — Или не рассказывай, если не готов, если тебе это не нужно. Я буду рядом, я здесь, Санечка.

— Она говорила знаешь как? Бери книгу, когда тебе грустно, и бери книгу, когда тебе радостно. Открывай и читай. Там ты найдёшь ответы на все вопросы.

— Она была права.

— Я не успел ей сказать… Тогда я не мог. Не до этого было. Я так хотел, чтобы она знала. И чтобы она была со мной, когда… Не только для этого, конечно. А чтобы просто была со мной. Сейчас тоже. Так её не хватает. Я ни с кем не могу об этом говорить. Совсем. Вообще. Какой я. Что чувствую. Не могу.

— Я понимаю. Мама всегда остаётся мамой, сколько бы нам лет ни было… Ты сейчас с кем живёшь? Один?

— С отцом… Мы с ним хлебнули, конечно, после того как мамы не стало. Выплыли как-то.

— Он про тебя знает?

— Знает. Пару лет назад я признался.

— И он как? Нормально?

— Смирился вроде бы… Но он не волнуется. У меня же нет никого. То есть я гей как бы только в теории. Так это выглядит.

— Ты думаешь, если он узнает про меня?..

— Да нет, я же совершеннолетний всё-таки. У меня своя жизнь. Он лезть не будет.

— Это хорошо. Моя мама пока до конца не смирилась. Она знает, да, уже давно, но, кажется, ещё на что-то надеется. На жену, там, на девушку. Так что у нас с ней в этом плане вроде как нейтралитет получается. Иногда чем-то поделиться хочется, но каждый раз останавливаешься — а, лучше не надо.

— Знакомо…

— Саш, а ты где-нибудь учился? Учишься? — решил поменять тему Войнов. Нужно было переключиться. И поскорее.

— Учился. Кафедра английской филологии.

— Да ладно? Правда? Мне Ренат, это друг мой, так и сказал — филолог, мол, твой Саня.

— Я бросил после третьего. Не видел смысла… И там причины были. В общем, считай, что неуч. Обломовщина.

— Это не главное, — сказал Войнов.

— А что главное? — спросил Саша.

— Какой ты есть. Что из себя представляешь. Что умеешь и знаешь. Насколько ты цельный и мудрый внутри. Насколько ты готов жить и учиться, не стоять на месте, видеть и впитывать. Отдавать и получать. Любить и быть любимым.

— Возможно, как раз со всем этим у меня и проблемы, Никит…

— Я так не думаю. Правда, не думаю.

— Ты слишком добрый, Никита.

— Дело не в этом. Я просто знаю. Я тебя вижу. Я чувствую.

________________________

¹ Прекрасная жизнь (англ.).

² Милые, ми-ми-мишные (англ.).

³ Ми-ми-мишная сторона жизни (англ.).

4 К. Кавафис «Спросил о качестве», пер. В. Некляева.

Глава 11. А в радужных единорогов влюбляются? В Амстердаме если только...

Было около девяти, когда Саша прислал своё первое утреннее сообщение. Войнов вышел в полотенце из душа и, взяв в руки телефон, увидел уведомление.

Он открыл Вотсап и не сразу поверил глазам: Саша прислал фотку! Свою! Ладно, ладно, не целиком, конечно, только картинку на футболке, принт на груди. Но это такой шаг — ого-го! Можно сказать — шажище!

Войнову ничего не оставалось, кроме как снова умилиться до самых пяток. Он прям почувствовал, как рот разъезжается в глуповатой, но ужасно счастливой улыбке — от уха до уха. На Саниной футболке мультяшный единорог с радужной гривой выделывал дэб¹. И у Войнова помимо умиления возникло и ещё одно, совсем-совсем непреодолимое желание — затискать, зажамкать, зацеловать, уткнуться в эту футболку носом, втягивать Сашин запах и целовать его плечи прямо через футболку, мурлыкать и урчать в эту футболку с радужным единорогом.

«Бодрого утра! — прислал Саша в качестве подписи под снимком. — Месяц гордости, как-никак».

«Санечка! Пур-р-р! Можно я не пойду на работу? Приезжай ко мне, а? Я затащу тебя в кровать всеми правдами и неправдами и не выпущу до самого вечера».

«Так, значит, ты там ещё валяешься? А я тут весь уже на ногах. Еду в студию».

«Ты в метро?»

«Угу».

«Не боишься в таком пропагандирующем виде по метро шастать?»

«Я же сказочный единорог. Кто меня обидит?»

«А если дети приставать начнут?»

«Им нельзя ко мне подходить. 18+. Пусть держатся на почтительном расстоянии».

«Хорошо быть ребёнком…»

«Это ещё почему?»

«Потому что когда ты вырастаешь и однажды утром видишь своего парня в футболке с радужным единорогом, то мысли у тебя только об одном. И это не мультики».

Войнов послал рыдающий смайлик.

Войнов написал «своего парня» — и мог бы удалить, исправить на что-то более нейтральное (он же видел, что отправляет!), но не стал. Он хотел это обозначить. Хотел дать понять и себе, и Саше, что вот — то, что между ними, он чувствует именно так. Он готов, он уже совсем созрел — для отношений. Он как авокадо с мягкой, маслянистой, податливой серединкой — и что ты хочешь с ним делай: выскреби ложкой, соли, перчи, нарезай, мни вилкой — только уже что-нибудь делай! Пожалуйста…

Саша уточнил:

«Э-э-э… Сходить с ним на гей-парад?»

«Лучше, Санечка. Быстрее, глубже, сильнее. Раньше это называлось — валить и трахать. Как сейчас — без понятия. Но я согласен и на гей-парад, и на гей-параде, и на Марсе с Венерой, и на краю света, и у чёрта на рогах. Где угодно».

Строчка «печатает» затрепетала, запрыгала туда-сюда. Прошло, наверное, с минуту, но Войнов получил только:

«Хм-м-м…»

Правда, чуть позже, спустя ещё минуту-две — фотографию. Чуть ли не половину лица (ну как тут не вспомнить опять авокадо — чёрт!). Краешек ухмыляющегося рта (аллюзия на войновскую фотографию с бородой), щека, ухо, глаза (ох как жаль!) скрыты за стёклами солнечных очков, красная бейсболка с большим козырьком. Войнов чуть не задохнулся от восторга. Чем заслужил он столь щедрые дары? Увеличив фотографию, Войнов смог понять, что губы у Саши чувственные, сочные, совсем не тонкие. На щеке четыре маленьких родинки — он пригляделся — образуют ромбик (чёрт, чёрт, чёрт!), линия челюсти ещё не резкая, юношеская, мягкая. В мочку уха продето серебристое колечко. Волосы, прижатые кепкой, подвиваются за ухом и перед ним — не тёмные, но и не светлые. Не совсем такого оттенка, как у Войнова, не вполне тёмно-русые. Может быть, светлый шатен? Бывает так?

«Саша, Саша, Саша… Это же запрещённый приём. Ты в курсе?» — отправил Войнов.

Он встал у зеркала, пошире расставив ноги. Сместил камеру так, чтобы в кадр вошли только бёдра и живот над полотенцем (Саня ведь абсолютно точно хотел бы получить его сикс-пэк), ну и самое главное — член, оттопыривающий это самое полотенце. Нажал на кнопку. Снимок улетел к Саше с подписью: «И что мне теперь с этим прикажешь делать?»

Войнов ещё и представил, как Саша открывает его снимок в метро, а там люди, и кто-то может заглянуть через плечо — о-ох, блядь! Член напрягся ещё сильнее. Встал, как у подростка — быстро, болезненно и намертво, хоть гвозди забивай.

Строчка «печатает» какое-то время оставалась неактивной, потом вновь задёргалась.

«Никак не подождёт до вечера?» — спросил Саша.

«Уже никак», — ответил Войнов.

«Хочешь, я возьму в рот?»

Войнову мигом стало жарко, кровь прилила к щекам. Он подумал о Сашиных губах и о том, как Саша там будет, в метро — вряд ли он мальчик-кремень из железа и стали.

«В метро мы этого ещё не делали. Ха-ха! Общественное место же. Сможешь себя контролировать?»

«Нет. Не уверен».

«Значит, лучше не надо».

«Мне хочется».

«Придётся потерпеть до вечера, сладкий. А я в ванную».

«Подожди. Стой. Я выйду на следующей станции. У нас туалеты поставили, на всей ветке. А потом вернусь и поеду дальше. Мне всего-то три остановки осталось».

«Перестань. Я сам справлюсь. Опоздаешь».

«У меня есть в запасе минут двадцать. Я рано выехал. Не отключайся. Я уже выхожу».

Всё это казалось безумием, чистым кристальным безумием. Сумасшествием. Непреодолимостью. Необратимостью. Невозвратностью.

Прошла минута или чуть больше, когда Саша наконец написал: «Я на месте. Сейчас перезвоню».

Войнов успел воткнуть в уши наушники и переместиться в ванную.

Саша перезвонил. И голос был неровным, взбудораженным, прыгающим.

— Хочу тебя. Господи, как я хочу тебя, — шептал он лихорадочно. — Меня так накрыло, пиздец просто… Выеби меня в рот. Посильнее… Никитушка… Сильнее. Чтобы я задохнулся. Чтобы выступили слёзы. Прижимай меня к себе. Держи за волосы. Сжимай крепче, не бойся. Вставь мне, до самого горла. Хочу взять до конца, до основания. Чувствовать твой член нёбом, языком, горлом. Ласкать его, лизать его, обхватывать. Хочу заставить тебя стонать. Кричать. Никита… Боже, ты прекрасен… Ты бесподобен… Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Пощекочи уздечку… И головку… Потом плотно веди вниз. Сожми у основания… Подрочи немного. Войди в меня пальцами… Трахай меня…

— Я вхожу… Я тебя трахаю…

— Не нежничая.

— Я тебя трахаю пальцами сильно и быстро. Продолжаю сосать твой член… Щекотать уздечку, смыкаться на головке… Никит… Никита… Ахм… Никитушка…

Войнов стоял у большого, во весь рост, зеркала в ванной и смотрел на себя — как кончает, как дёргается ладонь на набухшем венами члене, как подхватываются мышцы на груди и на прессе, подаются вперёд бёдра и из груди поднимается мучительный, но такой желанный стон, громкий, почти вскрик, как член вздрагивает и выстреливает семенем, которое попадает на стекло и на пальцы. И смотрел, как потом приближается вплотную к зеркалу, дышит на него, утыкается лбом — и тогда уже картинка расплывается; он стоит мучительно счастливый, ещё сжимая член мокрыми пальцами, и понимает — сейчас, в эту секунду, в эту минуту — влюбился. Без шуток. Крайне серьёзно. В ухмыляющийся уголок рта, мягкую линию челюсти, ромбик из родинок на щеке, в проколотую мочку уха, не видные за тёмными очками глаза, в его эту мультяшную единорожью футболку, в безумие Сашино, в его шёпот, восторг, желание, нетерпение. Во всё это Сашино, что теперь стало и войновское, как будто передалось ему, перетекло в него и внутри заплескалось, расправилось, затрепетало. Его, его, его…

На работе почувствовал себя… пусто. Как если бы отдал кому-то кусок собственной плоти и позволил её размять и распотрошить, а сам сделался вроде как неполноценным — человеком, у которого чего-то не хватает, и вернуть, восполнить это вряд ли возможно.

Работы было много, поэтому особенно не было времени предаваться мыслям о всяком, но это всякое всё равно так или иначе першило где-то глубоко в горле, натирало пятку в ботинке, давило на шею неудобным жёстким узлом галстука.

Обедать Войнов и вовсе не пошёл. Пахал и пахал, отрываясь только на чьи-то вопросы и поднимая голову лишь за тем, чтобы посмотреть, кто зашёл в кабинет.

Телефон молчал, и Войнов его не проверял ― что толку, если он молчит. Всё равно времени было уже шестой час, он хотел доделать дела по максимуму и отчалить домой. Но в какой-то момент телефон тренькнул, и Войнов сразу же полез проверять, что там и кто там. Он не думал, не надеялся, что это будет Саша, но оказался он: прислал ссылку на видео.

Написал: «Сегодня, по ходу, песня такая». Это был Amsterdam, Peter, Bjorn and John, и она опять оказалась Войнову очень даже знакома. Сколько он не слышал этих ребят? Лет десять? Что-то вроде того. Ностальгия по отнюдь не беззаботной, но юности всколыхнулась где-то внутри. Войнов включил видео — не то, которое помнил он, когда залипал на группу много-много лет назад. Здесь, на Сашином видео, стремительно тянулись к солнцу ростки, ветви и листья, растения заполняли собой каждый незанятый участок земли — буйные, крепкие, пока не превращали пространство в плотно затянутый зелёным кусок дождевого леса. А Войнов помнил, что видел другое, тоже фанатское видео (как и то, что прислал Саша): кажется, у этой песни официального клипа и не было, но там главным героем был сам город, сам Амстердам, в котором какие-то весёлые чуваки проводили уик-энд, снимая всё на камеру.

Войнов смотрел на то, как на видео зелень тянется к свету в ускоренной съёмке, на контрасте, когда ребята поют so slow, so slow²:

Baby went to Amsterdam

Four, five days for the Big Canal

Now it's so slow, so slow³

Он видел, как листья трепещут и вздрагивают, ритмично — будто бьётся сердце — ба-дум, ба-дум. Будто он сам зарастает Сашей, стремительно, безвозвратно, как в видео, в ускоренном темпе, и вскоре в нём, в Войнове, не останется ни одного не проросшего, не затянутого участка.

«Они офигенные! Когда-то я их слушал. Столько времени прошло. А как будто только вчера было, — ответил Войнов. — Какой это год?»

«2006».

«Блин, они звучат вполне себе современно. Реально, как будто альбом вот только вышел. Или просто так кажется, потому что мне тогда было примерно столько, сколько тебе сейчас. У них ещё другое видео есть — как раз где Амстердам».

«Я знаю».

«Тоже их любишь?» — спросил Войнов, хотя об ответе догадывался.

«Раньше были любимой группой. Когда мамы не стало, перестал их слушать. Сразу переключал, когда попадались в плейлисте».

Войнов понял, что должен Сашу услышать, как можно быстрее: после Сашиного ответа внутри заскреблось и завыло, почувствовалось, через всё электронное, неживое, бездушное, что он Саше нужен, ему больно. Войнов быстро набрал: «Я могу тебе позвонить минуты через две? Ты не занят?»

«Звони», — пришёл ответ.

Войнов поспешно покинул кабинет, спустился по лестнице и вышел из здания.

— Эй… Привет, — сказал он, услышав Сашин голос в трубке.

— Давно не слышались, — Саша улыбнулся, но горько.

— Расскажи мне… если хочешь.

— Про песню?

— Про песню. Про маму. Что тогда случилось?

Какое-то время Саша молчал. Войнов его не торопил. Ждал. Казалось, даже слышал дыхание в трубке и не был уверен, что Саша вообще захочет говорить. Но он заговорил, непривычно глухо:

— Лет шесть не мог их слушать. Ни одной песни. Сегодня — первый раз…

Войнов догадывался, понимал, почему именно сейчас Саша переломил себя, не переключил, оставил эту песню, но по-прежнему ждал, не смел вымолвить и звука.

— Мама знала, что я тащусь от Питера, Бьйорна и Джона. Они ей тоже нравились. Иногда она им даже подпевала… Тот год, знаешь, вообще какой-то уродский вышел. Я съехал по школе. Вообще не хотел учиться. С друзьями у меня пошёл разлад. Ну и осознание собственной гееватости тоже не добавляло.

— Сколько тебе было? — уточнил Войнов.

— Пятнадцать.

— У меня тоже в пятнадцать как-то херово всё вышло… Разбежались с лучшим другом, с которым с садика ещё корешились. Спалил меня с гейским журналом… Собаку мою машина сбила.

— Дурацкий какой-то возраст… — выдохнул Саша.

— Да уж… — только и мог согласиться Войнов.

— Ещё был кризис четырнадцатого? Помнишь?

— А как же.

— Всё, в общем, как-то пошло через жопу. Вроде только что было нормально, а потом раз — и… пиздец, короче…

Они оба замолчали на какое-то время. Войнов дошёл до бордюрчика, отделявшего проезже-пешеходную часть от аккуратно посаженной типа клумбочки с цветочками. Встал на бордюрчик и пошёл по нему вперёд, переставляя пятку за носок — как в детстве.

— Ты здесь? — спросил Саша.

— Да, — отозвался Войнов, ожидая дальше чего-то ещё более тягостно-мучительного. — Я тебя слушаю.

Саша снова вздохнул, как будто набирал в грудь побольше воздуха.

— У мамы работы было невпроворот. Какие-то траблы вылезли. В общем, она уставала очень. Ну и худеть стала. Даже мы с отцом заметили. Делает, делает чего-нибудь и вдруг сядет — посидеть надо, устала. Мы её к врачу гнали — сходи, хуже не будет. А она отмахивалась, мол, пройдёт, сейчас аврал на работе закончится и всё на свои места встанет. Типа она знала, что гемоглобин всегда понижен, говорила, железо надо попить и всё норм будет. И оно правда вроде получше стало на какое-то время. На месяц, может… Ну и мы как-то в парке на великах катались вместе. Я пёрся тогда от Питера, Бьйорна и Джона, я тебе говорил. Врубал на полную, даже когда мы катались. Мы в какую-то кафешку плюхнулись, кофе там попить, перекусить. И она вдруг сказала: «Хочешь, съездим на концерт твоих чуваков?» Я такой, блин: «Ну ещё бы!» Она говорит: «Смотаемся в Амстер на выходные. Может, ещё чего захватим — к Ван Гогу сходим, по каналам покатаемся, погуляем просто, город посмотрим». У нас и шенген был открыт. Ничего не мешало. Я офигел, конечно. Потому что она раньше ничего подобного не предлагала, хоть мы и ездили иногда, но всё типа с экскурсиями, всё бегом, достопримечательности посмотреть, полазить везде, километры намотать, ноги натереть.

Войнов улыбнулся.

— Мировая у тебя мама.

— Угу, — согласился Саша и снова замолк ненадолго. — Ну и мы поехали. Ещё доллар не успел скакнуть. Ухватили прям удачу за хвост.

— Успели, — согласился Войнов.

— Это получилась самая охуенная поездка. И концерт был охуенный. Я автографы взял. И всё было охуенное. Мы никуда не спешили. Просто наслаждались. Взяли напрокат велики, катались вдоль каналов, по паркам, сидели в кафешках, ели мороженое. Вкусное такое. Лучше, чем в Италии… На домики эти залипали. И те, что на воде, тоже. Гуляли в квартале красных фонарей. Зашли в какой-то соборчик. Сходили к Ван Гогу. Я тогда просто по музею промчался и потом сидел маму у гардероба ждал, пока она ходила. Теперь думаю: зря, такой шанс был — Ван Гог, он ведь тоже охуенный.

— Ещё какой! От него энергетика такая тащит! Мощнейшая. Ни от одного другого художника я подобного не испытывал. Когда стоишь рядом с картиной — и тебя накрывает потоком…

— Вот видишь… А я как придурок: пробежал всё за двадцать минут и спустился — ещё час, наверное, сидел, в телефоне залипал. Ну не идиот, а?

— Совсем немножко, — улыбнулся Войнов.

— Короче, там классно было. Не знаю, как объяснить. А ощущение в городе было такое… Ну как будто ты всё можешь, как будто ты всё делаешь правильно. Как будто у тебя крылья за спиной.

— Это ощущение свободы, Санечка. В Амстере, когда только с трапа сходишь, уже чувствуешь. Дух свободы. Воздух свободы. Смотришь на людей, на велосипедистов, на весь этот яркий разношёрстный поток, любой внешности, пола, возраста — и офигеваешь: как можно быть такими свободными? Это действительно… потрясающе.

— А потом мы вернулись. Ей опять стало хуже. Сдали анализы. Началась химия… Меньше чем через год мамы не стало. И потом, после её смерти — всё сломалось. Вот совсем всё… Понимаешь?

Снова повисла тишина, но не такая, как раньше, выжидающая, привычная — эта была тёмная, вязкая, вгрызающаяся в глотку, в запястья, перемалывающая маленькими проворными насекомьими челюстями всё существо — от макушки до пяток — кожу, волосы, суставы, кости, ногти.

Войнов заметил у входа охранника, подошёл, поздоровался за руку, кивнул на сигарету — тот угостил, протянул зажигалку. Войнов поблагодарил, затянулся, выдохнул дым из саднящего горла. Года два не курил…

— Никит? — наконец послышалось в трубке. — Ты ещё здесь?

— Я здесь, Сань, — отозвался Войнов. — Здесь… Прости… Но я не знаю, что сказать.

Он снова отошёл к бордюрчику. Но уже не стал на него забираться.

— Да ничего и не надо… Всё в порядке. Я ни с кем не говорил об этом. Мы и с отцом не говорили… Не касаемся этого. Как будто ничего не было… Ты что, куришь?

— Да вот, — развёл руками Войнов. — Только сегодня. Стрельнул сигарету у охранника. Два года как бросил. Прикинь.

— Из-за меня? Прости, Никит… Не кури больше. Не надо.

— Не буду. Обещаю.

Саша вздохнул.

— Нам надо с тобой съездить в Амстер, слышишь? — вдруг сказал Войнов. Не совсем уверенно, снова ощущая себя так, словно прощупывает ногами почву (как часто это приходилось делать с Сашей!). — Весной. Когда тюльпаны. Ты не был в Кёкенхоф? В парке тюльпанов?

— Нет. Я больше туда не ездил. Вообще больше никуда не ездил. Было не до того… И не хотелось.

— Поедем весной, — уже увереннее продолжал Войнов. — Когда там красиво. Покатаемся на кораблике…

— С пледиком?

— Конечно с пледиком, маленький. Съездим на мельницы. Накупим мороженого, шоколада и вафель…

— Селёдки, — добавил Саша.

— Ох, точно! — стукнул себя по лбу Войнов. — Селёдки!

— А дури?

— И дури, если захочешь. Будем по вечерам сидеть в кафешке у канала и смотреть на народ…

— Целоваться?

— Обязательно.

— Держаться за руки?

— Конечно, Санечка. И к Ван Гогу опять наведаемся. Должен же ты наконец его увидеть. По-человечески.

— Ты очень хороший, Никита, — прошептал Саша, и Войнов почувствовал: последний пятачок, последнее упавшее дерево — всё сплошь увилось, покрылось без остатка им — Санечкой. Он хотел бы обнять его, прижать к себе и дышать в его волосы, сплетаться с ним руками и пальцами, затеряться в нём, раствориться, исчезнуть. Больше не быть Войновым. Ненадолго. Хотя бы…

Они попрощались, но Войнов не сразу вернулся в офис. Ходил туда-сюда, вспоминая, прокручивая в сознании всё, о чём они говорили, все Сашины слова, полутона, интонации, открыл его утреннюю фотографию, скользнул пальцем по созвездию на щеке родинок — долго протяжно выдохнул. Перешёл в список звонков, нашёл номер матери. Набрал.

— Мам, привет. Я заеду в выходные. Не знаю пока, в субботу или в воскресенье. В воскресенье, наверное… Угу… На работе, конечно. Где ещё мне быть? Да не надо ничего… Ну чего ты?.. Ладно, я позвоню тогда. Да, завтра вечером… Пока.

Он обещал приехать ещё на тех выходных. Мать просила починить карниз — тот обвалился. Но так и не сподобился. Засранец такой. На этих выхах — обязательно…

* * *

Домой попал непривычно рано. Что-то в районе восьми, начала девятого. Заказал в Лавке еды: риса и тефтелей в томатном соусе, плюсом салат. Ещё себя побаловал гигантской булкой с маком в шоколадной глазури.

То, что рассказал Саша, его откровенность и осознание того, как они становились ― уже стали ― болезненно, до одури близки, продолжало тянуть и отзываться где-то тяжко в подреберье. И к этому как-то предстояло привыкнуть, научиться жить. Войнов ни за что на свете не хотел, чтобы вот здесь, с Сашей — прошло легче, спокойнее. То есть нет: он хотел бы, но понимал преотлично, что так не могло быть, и так не будет. И если пришлось бы выбирать, он без сомнений бы выбрал Сашу и всё, что между ними настраивалось и затягивалось, все эти жгуты и перекрученные сети, всё, что между ними было: жгучее, щемящее, горячее, неправильное. То, что никогда бы с ним не произошло, не будь Саши, не набери он лишь одну неверную цифру в телефонном номере.

Войнов поужинал и даже наелся. Но тело оставалось каким-то неспокойным, слишком взвинченным. Он подумал наведаться в качалку, но понял, что сегодня не хочет. Лучше прошвырнётся на велике. Там и подумать можно. Над тем, как дальше и как вообще всё устроить с Сашей. Или оно, может, само всё получится? Безумно хотелось, чтобы само получилось, чтобы Вселенная как-то сжалилась и ещё немного их подтолкнула друг к другу. Но, наверное, это уже совсем невиданная наглость — просить больше содействия. Не слишком ли много им и так перепало? Не много ли им уже было дано фортуной и случаем? А, Войнов? Хочешь ещё?

Он выехал, когда уже начинало темнеть, и планировал вернуться домой к одиннадцати, чтобы уже, как обычно, поговорить перед сном с Сашей. Было холодно. Телефон показывал +15. И Войнов (молодец какой!) не забыл накинуть толстовку на молнии. Но с ногами не заморачивался — так и поехал в шортах. Да и фиг с ними — ноги не тело, не успеют замёрзнуть.

Велосипедистов в парке каталось немного. Ещё прогуливались парочки. Как раз подходящее время, чтобы идти вместе, прижавшись или держась за руки. Почти все были молодые, моложе него, студенческого возраста. У кого-то в руках были стаканчики с кофе. У девчонок блестели глаза, а парни им рассказывали что-то — так, чтобы те улыбались или поднимали на них эти блестящие глаза с каким-то, пусть маленьким, но восхищением или восторгом. У кого-то из девчонок на плечи была накинута мужская ветровка. Встретились Войнову и две девушки вместе, рука в руке. Он очень обрадовался. Да, в полутемноте, под фонарями, может это и не так бросалось в глаза. Но всё же… Блин, как хорошо! И правильно. Подумал: может быть, когда-нибудь, но хотелось бы поскорее, хотя бы лет через десять-пятнадцать, чтобы и парней вместе можно было встретить. И не только в полутёмном парке. Как несбыточно…

Он поездил минут сорок или пятьдесят. Остановился напротив меняющего цвета из-за подсветки фонтана. Синий, фиолетовый, розовый. Красный, оранжевый, жёлтый, зелёный. Даже слегка завораживает.

Войнов припарковал велосипед и сел на скамейку. Людей почти не было. Так, пронеслись пара велосипедистов и чувак на электрическом скутере. Войнов продолжал смотреть на фонтан и думать о Саше. Послышался ещё один велосипедист. Но не пронёсся мимо, а плавно притормозил и остановился рядом, недалеко от Войнова. И всё бы ничего, Войнов, скорее всего, не обратил бы на него внимания. Посмотрел бы и отвёл взгляд. Но парень был без майки. То есть с обнажённым торсом. В пятнадцать, а может, уже в четырнадцать градусов! У Войнова и ноги-то успели задубеть. А этот вон какой, закалённый. Одни только шорты и сандалии на босу ногу.

Войнов сам сначала не врубился. Парень вынырнул из темноты на велике, и Войнов не сразу понял, что он типа голый. Подумал (почему-то), что, может, футболка такая прозрачная или с рисунком под грудные мышцы сделана — мало ли сейчас всякого дурацкого продаётся? Да что только не… Только успевай придумывать.

Но велосипедист ещё приблизился, остановился неподалёку, и Войнов убедился — и правда без майки. Войнов на него, наверное, вылупился, и тот понял, что на него смотрят, улыбнулся открыто и приветливо, сказал:

— Добрый вечер.

— Добрый, — отозвался Войнов, всё ещё удивлённый.

Он продолжал смотреть на парня. Уже не во все глаза, поскромнее. У того было сухое красивое тело. Крепкие гибкие небольшие мускулы. Он явно не качался, а занимался чем-то более, эм-м-м, интересным: гимнастикой, может, бегом или, там, йогой, восточными единоборствами. В общем, чем-то, что работает не на массу, а на подвижность и качество. На пользу и эстетику — в самом изначальном, естественном, приятном глазу виде.

Войнов перевёл взгляд на лицо: оно тоже было красивым, открытым и приятным. Волосы были собраны в пучок на затылке. Сбоку за ухом спускалась заплетённая цветным косичка. И, как и Войнов, парень носил небольшую бороду. На запястье виднелся коричневый кожаный браслет.

— Не холодно? Вот так… — поинтересовался Войнов.

— Это смотря с чем сравнивать, — усмехнулся парень. — Если с Исландией в то же время года, то тепло.

— Ну да, — протянул Войнов. — А ты в Исландии-то в такое время был? Или погуглил?

— Работал там четыре месяца на ферме.

— В Исландии? — переспросил Войнов, не совсем поверив.

— Ну да. Везде нужны люди, чтобы говно за коровами убирать. Даже в Исландии.

— Круто. А ещё где был?

— Да много где… Сейчас не вспомню всё. В Камбодже, в Португалии, в Монголии, в Непале, в Индии. Прошлым летом собирал апельсины в Испании. Тоже работа.

— Классно! — неподдельно восхитился Войнов, уже поняв, что парень из тех, кто лёгок на подъём, с кем запросто найти общий язык, а ещё относится к тому типу людей, кто надолго ни к чему и ни к кому не привязываются, ни к местам, ни к людям. Кто ищет себя, путешествуя по миру, и кто без сожаления расстаётся со всем ненужным, нагретым, мирским. Может, занимается какими-то духовными практиками, медитациями. — И что — всё время так ходишь? — уточнил Войнов.

— По настроению, — пожал парень плечами.

Он сел на скамейку рядом с Войновым. От него волнами шёл покой и сила. Внутренняя, цельная, простая энергия. Войнова сразу же захлестнуло, укрыло этой чистой энергией. Он глядел на сухие крепкие руки, подвижные плечи, длинную шею и кожаный браслетик и думал — нет, не как бы здорово было этого парня трахнуть, навалиться на него, закинуть на плечи его гибкие ноги, выцеловать грудь и ключицы, а думал о том, как потрясающе здорово этот чувак проводит свои лучшие годы, свою молодость. Свободный, ничем не стеснённый. Вольный, как ветер. Ни к чему не привязанный.

— Прохор, — представился тот, протянув руку.

Войнов подумал: он забавный. Прохор.

— Никита.

— А здесь что делаешь? В Москве? — поинтересовался Войнов.

— Как что? Живу.

— Скучно, должно быть, после приключений и странствий.

— Да нет, нормально. Надоест — куда-нибудь рвану. Руки-ноги-голова на месте — что ещё надо? Взял и уехал.

— То есть вольный, как ветер? Ни жены, ни детей, ни друзей, ни подруг?

— Я человек мира. Живу без привязки.

— Здесь и сейчас?

— Ну да. Верно.

— А здесь, в Москве, зарабатываешь чем?

— Устраиваюсь инструктором по йоге. Работу всегда можно найти — это не проблема.

Надо же, угадал, мысленно похвалил себя Войнов.

— А ты? — в свою очередь спросил Прохор.

— Офисная плесень, — махнул рукой Войнов. — Ничего интересного.

— Ты вроде ничего так, подкачанный. Не совсем плесень, — улыбнулся Прохор, изучая его.

Войнов пожал плечами, предложил:

— Давай до кафешки какой-нить доедем. Кофе, что ли, возьмём. Чо-т холодно сегодня как.

— Кофе на ночь? — рассмеялся здоровым белозубым смехом новый знакомый.

— Да ладно, там кофе-то, — сказал Войнов и, убрав подножку, вскочил на велосипед.

В одной из ближайших кофейных палаточек Войнов купил Прохору матчу, себе всё-таки капучино. Войнов даже не стал спрашивать, есть ли у Прохора деньги, способен ли он заплатить за себя, — да это было и не важно. Телефона, по крайней мере, у того с собой не было. Это он успел Войнову сообщить. Гаджеты — информационный шум. Надо отдыхать. Как можно чаще. Устраивать себе «разгрузочные дни» — дни сенсорной депривации.

Они сидели за столиком со своими горячими (сэнькс гад!) напитками, и Войнов почти ничего не говорил — только слушал. Как Прохор собирал апельсины и скалолазал в Испании. Сиурана и Маргалеф, Террадетс и Чулилья. Горы — ну конечно! Как Войнов мог забыть про скалолазание? Альпинисты, пожалуй, обладатели едва ли не самых красивых тел: подвижных, гибких, выносливых, просушенных. Поэтому Войнов продолжал беззастенчиво любоваться (только время от времени бросая короткие реплики) — дельтами, грудными, бицепсами и трапециями, красивыми ловкими пальцами, когда Прохор рассказывал про монгольские степи, про блеск и нищету Индии и жизнь в тибетском монастыре. В монастыре Прохор «выдержал» только три месяца.

— Так что там тебе не понравилось? — захотел уточнить Войнов. — Все мысли обращены внутрь, ничего внешнего. Как раз то, что надо.

— Так ведь это тоже ограничения. Можно ли достичь свободы, когда ты скован?

— Но только телесно…

— Без разницы. Душа и тело — всё едино. Всё должно быть в гармонии. И потом — надо знать, что творится за стенами буддийских монастырей. Там совсем всё не так, как представляется.

— Боюсь, в любом монастыре всё не так, как нам пытаются это показать.

— Стереотипы. Да, — согласился Прохор. — Картинки. Иллюзии. Ложь.

Потом Прохор снова перешёл к проблеме, волнующей его больше всего, — к нищете, социальному расслоению.

— Послушай, — говорил он, горя глазами. — Ну вот какая должна быть себестоимость твоей кофты, если её и так продают с семидесятипроцентной, например, скидкой. И в итоге она обходится тебе в четыреста-пятьсот рублей. Все магазины завалены барахлом за копейки. А это же ещё ткань, пошить надо, время потратить, ресурс, износ оборудования. А сколько получит та же швея? Пять центов? Они живут в коробках. Как крысы, я не знаю. Отвратительно.

И это всё Войнову тоже было прекрасно известно. Перепроизводство, неуёмное потребление, похабные, мизерные зарплаты. По сути — рабство. Кто-то — раб своих вещей, а кто-то — работодателей, своих хозяев. Вся экономика всегда, испокон веков была об этом. О владении, рабстве и обмане. Никогда ничего не поменяется. Иначе мир рухнет. Как ни печально.

Войнов достал телефон из кармана — проверить время. Было без двадцати одиннадцать. И ни одного сообщения.

— Торопишься куда-то? — спросил Прохор.

— Домой надо. Поздно уже. На работу завтра.

— Ты где-то тут недалеко живёшь?

Войнов кивнул.

— Один?

Войнов снова кивнул.

— А мне через пол-Москвы добираться. Я подумал, может, ты меня до утра впишешь? Я утром встану и сразу уйду, — Прохор посмотрел на Войнова прямым, обещающим, задорным взглядом, прикидывая шансы.

Вероятно, это мог бы быть один из лучших трахов в жизни Войнова, когда бы он мог получить реально улётное наслаждение, которое ему обещало гибкое, подвижное, закалённое йогой и медитациями тело. Вероятно, Прохор мог быть мастером в сексе. Но Войнов нащупал в кармане телефон, который уже успел спрятать обратно, после того как проверил время, и помотал головой:

— Прости, но меня ждут.

Коротко попрощался и прыгнул на велик.

Когда Войнов почти добрался до выхода из парка, услышал, как пискнул Вотсап. Он выехал из парка. Остановился у проезжей части, на светофоре. Только тогда вытащил телефон. Сообщение от Саши:

«Я сегодня лягу пораньше. Не очень себя чувствую. Простыл, наверное».

— Чё-ёрт! — вырвалось с досадой у Войнова.

«Я уже скоро буду дома, маленький. Всего минут через десять. Дождёшься меня?»

Войнов мчал, как бешеный. Доехал, верно, минут за семь. Бросил велик в прихожей. Упал на диван в гостиной. Звонить не решился, набрал: «Ты как? Санечка? Плохо?»

Сообщение было доставлено, но не прочитано. Войнов подождал пару минут. Ничего не поменялось. Звонить он не стал. Подумал с горечью: наверное, Саша уже отключил звук и лёг. Вот жопа! Жопа! Отчего-то Войнову казалось, что у Саши вовсе не простуда, а что-то более серьёзное. Только он не говорит. Сердце сжалось тугим обручем, хотя оснований для тревоги никаких не было. К чему Саше его обманывать? Но злое неприятное чувство засело где-то под сердцем, и Войнов не знал, что делать, чтобы его прогнать, от него избавиться.

Он подумал с тоской и каким-то странным тихим отчаянием, что Саша заболел оттого, что Войнов тусовался с Прохором, смотрел на него и глазами облизывал. Слушал и наслаждался. А должен был ехать домой и ждать Сашиного звонка. Должен был думать только о нём, а не заниматься чёрт знает чем с…

«Санечка, миленький. Родной мой. Я люблю тебя. Я так люблю тебя», — набрал Войнов. Посмотрел на сообщение… и не отправил его.

____________

¹ Дэб — это когда единорог делает вот так

² Так медленно-медленно (англ.)

³ Детка поехала в Амстердам,

На четыре или пять дней, потусить на Больших каналах

А теперь всё так замедлилось, замедлилось (англ.)

Глава 12. Friday I'm In Love

Снова подобралась пятница. Незаметно так, по-подлянски. Тихим шагом. Ответов на вопрос, кто придумал понедельники, у Войнова (как и у всего человечества) не было. Но и кто придумал ужасные рабочие пятницы, он тоже не знал.

В самом деле, можно же ненавидеть понедельники и иметь единственным желанием только взять ружьишко, выйти на улицу (впрочем, и на улицу не обязательно, достаточно распахнуть окно), э-эх! — и начать палить. Направо, налево… Потом пожать плечами и честно признаться: да так просто… потому что «I don’t like Mondays»¹.

Но пятницы! Пятницы же нельзя не любить! В пятницу нельзя не влюбиться! Можно хандрить в понедельник, не замечать вторники и среды, в четверг вообще лежать зубами к стенке, а в пятницу надо… влюбиться! Сильно, крепко, всем своим существом, запертым в небольшой клетке из двенадцати пар рёбер. Так, чтобы стало сложно дышать. И не хотелось говорить. А только смотреть вдаль за горизонт, где воображаемая линия делит твою жизнь на «с ним» и «без него», на «до» и «после». И всё, что в твоей голове, всё, что ты выдумал, представил себе, собрал по крупицам фраз, обрывкам разговоров, звукам голоса, шелесту дыхания — и поверил в это, — всё вдруг начинает откликаться слишком громко, настойчиво, несмотря на то что ты, наверное, не хотел позволять себе приближаться к горизонту. Потому что зыбко, неверно и, что бы ни делал, не добежишь, споткнёшься где-нибудь, там, где будет особенно слякотно, грязно, или утонешь, пытаясь добраться, доплыть. И что с этим теперь можно сделать?

Войнов нашёл на ютьюбе The Cure — Friday I’m in love², скопировал ссылку и послал Саше. Отправленное им вчера сообщение так и стояло с тёмными галочками — не прочитано. Сашка болеет — а он тут со своими пятницами, с растрёпанным Робертом Смитом, со своей (нужной ли? хоть немного?) любовью…

Он на минуту завис, думая, стоит ли написать что-то или, может, Сашу не трогать? А если ему в самом деле невъебенно херово? Ну мало ли у кого как проходит простуда. Одни, бывает, чувствуют только лёгкий озноб по вечерам, першение в горле и неясное недомогание (у Войнова так бывало, когда организм был истощён, сигнализировал, мол, надо остановиться, взять передышку), а другим выкручивает суставы и мышцы, жарит температура и колотит по полночи.

И всё-таки написал: «Сам не заметил, как успел привыкнуть к твоему бодрому утру. Мне тебя не хватает. Как ты? У меня есть малина. Большая банка. Я бы привёз… Но… Но… Ты знаешь, сколько у нас этих «но». Поправляйся, пожалуйста».

Войнов отправил, подумал, что сообщение получилось дурацким. Каким-то вообще ни о чём. Не таким, каким бы он хотел. И не о том, о чём он хотел бы сказать.

Догнало и опять схватило ощущение того, что Саша ускользает, что он слишком далёк для того, чтобы можно было сделать что-то реальное, видимое. Даже его фотографии, его коленки и родинки казались сгенерированными цифровой паутиной картинками, миражами, как кажущийся мокрым асфальт на раскалённом шоссе, по которому мчатся машины.

Работа тоже настроения не добавляла (кто бы сомневался). Тёмыч отбыл по делам до следующей среды и за главного, с правом подписи, оставил Войнова. А всё почему? Один зам был в отпуске, второго Тёмыч, взъевшись, на днях уволил. И вот как бы — фигасе ситуация — некого на хозяйстве оставить! Ну что ж, придётся вам, Никита Максимыч — деваться-то некуда. Войнов уже понимал, что суббота будет рабочей. А вся следующая неделя, ну до среды так точно, обещает быть истинно адской. Ладно, если бы только Тёмыч отчалил, но ведь ещё и нихт ни одного зама. Охо-хо… К матери как бы попасть. Обещал уже.

В теперешней пятнице был только один плюс: Войнов никогда бы не подумал раньше, что так решит — до фига работы. Надо было успевать делать непосредственно свои, а потом ещё и дела босса. Вечно что-то тащили на подпись — Войнов разбирался. Пару документов завернул — сырые. Пару решил не подписывать — слишком скользкие, потом, если что, говна не оберётся, это всё были дела Тёмыча, куда Войнов не лез, да и слава богу.

Во время ланча смотался подальше от офиса. Решил даже не обедать в ближайших точках общепита, а взял машину и доехал до одного ресторанчика, где он обычно трапезничал, когда не хотел никого видеть, а остро желал побыть наедине со своими мыслями.

Может быть, это было и не самое правильное решение в свете того, что происходило у него в жизни, но видеть Войнову никого не хотелось ещё больше. Он выбрал из ланчей тот, что подавался с первым, взял себе суп из лосося и салат с отбивной. Хотелось выпить чего-нибудь лёгкого алкогольного, хоть бы и вина — но хрен там, ему же за руль и на работу. Довольствовался апельсиновым соком. Хотя сок ему был совсем, абсолютно не в помощь. Ведь даже его утреннее сообщение (Войнов проверил) оставалось непрочитанным. В голову полезли всякие мысли: что там с Сашей, как он? Совсем плохо? Прислал бы хоть смайлик, чтобы Войнов не волновался, чтобы знал, что жив, пусть и не совсем здоров.

Стало думаться, а мысли как кони — не удержишь, что Сашу он потеряет, не сумеет пробиться. Ведь что у Войнова есть? Голос, две фотографии — кусочки пазла. Определённая степень доверия. Есть хрупкая паутина, тонкая ткань разговоров, которую оба плетут неуверенно и осторожно. Есть любовь к книгам и музыке. Есть даже чудо, что-то сродни магии — мистерия стихов и признаний. Есть сумасшедший беспокойный секс — всегда желанный и яркий, когда не приходится сомневаться, что тебя поймут даже по вздоху, по стону. Но кроме этого? Нет ничего мало-мальски реального. Ничего, за что можно было бы ухватиться, как за рукав пиджака или за штанину, и умолять: «Прошу тебя, не уходи! Останься! Нам ведь так хорошо вместе!»

Господи, Войнов чего бы только не отдал за то, чтобы быть с Сашей! Конечно, он ещё не настолько обезумел, чтобы спускаться за ним в ад, как Орфей за Эвридикой, но если подумать, то ведь это только вопрос времени. И если он сможет ещё приблизиться к Саше, если оставит, выбьет образ под кожей — то он и спустится, погрузится в воды небытия, лишь бы добраться до него, возлюбленного, оставить себе, облечься, увиться, заполниться. Саней, Санечкой, Сашей… Какая же странная мука! Невозможное просто безумие.

Войнов открыл список контактов, нажал номер Вольфа. Он знал, что не стоит звонить в такое время, но подумал, что, может быть, Вольф тоже обедает и было бы здорово разузнать, как у него дела, убедиться, что всё хорошо — ну окей, хотя бы неплохо и сносно. С воскресенья, проведенного вместе на даче, Войнов чувствовал что-то вроде ответственности, какой-то необходимости знать, что с Вольфом всё в норме. «Мы всегда в ответе за тех, кого приручили». Вольф, конечно, не был войновским питомцем, но по отношению к нему Войнов чувствовал нечто похожее.

— Как всё идёт, дружище? — спросил Войнов после приветствий.

— Я бы сказал, что скучать некогда.

— У меня, ха-ха, так же. Артём уехал и оставил меня за главного.

— И как тебе в роли босса? — поинтересовался Вольф.

— Не нравится! — рассмеялся Войнов. — Ну а как ты вообще?

— Нормально. Если ты в смысле душевного состояния, то в порядке. Стараюсь не думать. Сейчас много работы.

— Я всё-таки, знаешь, переживаю немного…

— Нет, Ник, не стоит. Со мной ничего не случится.

— Обещаешь?

— Если пообещаю — придётся выполнять.

— На это и расчёт, Вольф.

— Всё нормально. Правда.

— Нам надо куда-то сходить. Показать тебе Москву, в конце концов. Ты же, наверное, дальше Красной площади и Тверской так и не выгулялся. А у нас, знаешь, сколько всего есть интересного.

— Надо как-нибудь выбраться.

— Пока ты не уехал обратно. Всё равно я тебе должен. Ну, за Дрезденскую.

Отличная тогда вышла поездка. Они с Вольфом вырвались на выходные. Причём Войнов изначально планировал ехать один. Вольф неожиданно подключился. Войнов был уверен, что работа — это всё, что Вольфа интересует, поэтому внезапный порыв стал прям вау-открытием. Войнов ведь тоже поехал не только, чтобы соприкоснуться с Дюрером, Рубенсом, Рембрандтом, Веласкесом, Тицианом, Рафаэлем и прочими мега-великими, а ещё чтобы сменить обстановку, как-то развеяться. Хотя что уж тут говорить: увидеть всех этих прекрасных чуваков живьём — это был охрененный экспириэнс! Войнов ожидаемо завис перед Святым Себастьяном и Святой Инессой и вовсе неожиданно перед голландскими натюрмортами, рассматривая в подробностях всех мелких букашек, лепестки цветов, семена, плоды и листья.

Впрочем, Дрезден остался в памяти не только шедеврами живописи, но и гастрономическими радостями: восхитительной мясной солянкой и не менее восхитительным грушевым штруделем. Ночью, после вечерней прогулки, конечно, был секс, которым Войнов тогда лечил свою неприкаянность, а Вольф — одиночество, когда они занимались соитием и проникновением, в то время как тусклый свет фонарей лился в их гостиничный номер с улицы сквозь большое неплотно занавешенное окно.

Вольф засмеялся, услышав про Дрезденскую.

— У нас говорят: долг платежом красен, — сказал Войнов, но сам почувствовал, что перевёл пословицу как-то кривовато.

— Я думаю, у нас это будет звучать как-то так: Brätst du mir die Wurst, so lösch ich dir den Durst³, — поправил Вольф.

— В общем, надо пересечься, — резюмировал Войнов.

— Давай что-нибудь придумаем на следующий уик-энд, — согласился Вольф.

— Ты пообещал, — предупредил Войнов. — Теперь не отделаешься.

— Я уже понял, Ник. Что это серьёзно.

* * *

Весточка от Саши пришла только поздно вечером, когда Войнов мешком лежал на диване, бессмысленно втыкая в телевизор. Сил хватило только вспомнить о матери — позвонить и сказать, что приедет в воскресенье, а после осталось лишь включить телик и выключить голову.

Саша прислал: «Мне лучше. Не волнуйся. Просто нужно отлежаться ещё пару дней. В понедельник надо быть на ногах. В студии остались незавершенные дела. Песня охуенная. Роберт Смит волшебный. Я тоже по тебе скучаю, Никита».

Саша умудрился всё уместить в несколько фраз. В них не было ничего особенного, а с другой стороны, было всё, что разворотило Войнову на хер душу и внутренности так, что захотелось уткнуться в кожаную обивку дивана и рыдать с полчаса, не меньше, жалеть себя, такого одинокого, такого несчастного, бредущего где-то по полузатопленному минному полю, по колено в чавкающем месиве — выпрастывая ноги из грязи, помня о том, что следующий шаг может быть последним.

Войнов поднялся с дивана, только чтобы взять со стола ноут. Открыл браузер, зашёл на порнхаб, в строчке поиска написал curly-haired⁴. На запрос сайт выдал дофигища страниц контента. Войнов потыкал в несколько видео на предпросмотре и на второй странице нашёл ролик с парнем, который, как ему казалось, мог быть похожим на Сашу: с длинным узким телом, молоденький, кудрявый — он выглядел чувственным и трогательно-нежным. Стоя на коленях, он запрокидывал голову и тянулся за поцелуем, обнажая горло, на котором были заметны крупные родинки ― они были и на лице, и на щеках, и даже на груди и животе. Он громко и призывно стонал, когда топ трахал его языком, а потом членом, придерживая ногу за лодыжку. Они занимались сексом в позиции сбоку, и парня всего было видно: живот, темнеющие соски, аккуратный член, стройные ноги. Войнов смотрел на боттома почти с обожанием, всё же понимая, что он не Саша, а лишь порноактёр, для которого это работа, быть может, и не самая приятная ― попробуй получить удовольствие, когда тебя таранят в течение двадцати минут кряду. Но Войнов смотрел с нежностью и почти обожанием. И едва выносил топа, который целовал и брал кудрявого, потому что ему было позволено делать что угодно: сосать член и трахать языком, ставить на колени и сжимать руками поясницу, кончить на живот и после оргазма долго, с наслаждением целоваться. Войнов его почти ненавидел, этого третьего лишнего, а потом, хлопнув крышкой ноутбука, принялся почти ненавидеть себя — вот так посмотришь на всё происходящее, задумаешься, кто тут по-настоящему лишний... Он сам. Он один.

Войнов уткнулся в обивку дивана, крепко стиснув сжатые в кулаки ладони, и через короткое время заснул, в одежде, так и не встав, чтобы хотя бы взять плед или выключить свет.

_____________________

¹ Я не люблю понедельники (англ.). Имеется в виду знаменитая песня с таким же названием группы The Boomtown Rats, выпущенная в семьдесят девятом году по свежим следам трагедии в Сан-Диего, Калифорния, где 29 января 1979 года шестнадцатилетняя Бренда Энн Спенсер открыла стрельбу из окна своего дома из автоматической винтовки, незадолго до этого ей подаренной, по детям, направлявшимся в школу. Она убила двоих взрослых (вахтёра и завуча, пытавшихся спасти детей) и ранила девять учеников.

Полиция окружила дом Спенсеров и в течение семи часов ждала, пока девушка выйдет. В какой-то момент та ответила по телефону на звонок репортера и сказала буквально следующее: «Я просто начала стрелять, вот и всё. Я сделала это просто так, смеха ради. Просто я не люблю понедельники. А так — хоть какое-то развлечение. Никто не любит понедельники».

² В пятницу я влюблён (англ.)

³ Если ты пожаришь сосиски, то я позабочусь о напитках (нем.)

4 С кудрявыми волосами (англ.)

Глава 13. Что делать мне без Эвридики?

Он проснулся в середине ночи. На потолке горели лампы, а Войнов отлежал плечо и руку. Он проснулся в каком-то безмолвном ужасе, и вовсе не из-за света и онемевшего тела, а из-за вязкого кошмара, в который, казалось, он погрузился, едва закрыв глаза.

Там была дорога, он помнил, что-то вроде загородной однополоски, когда в местах, где нет домишек или огороженных высокими заборами коттеджных посёлков, в темноте по обочинам виднеется только лес или поля, заросшие высокой травой. И вот на протяжении дороги то вспыхивали, то гасли огни, выхватывая одиноко стоящие тени. Это были юноши, молодые люди. Войнов подходил сначала к одному, потом к другому, у них в руках загорались экраны смартфонов, озаряя бледным серо-голубым мертвенным светом фигуры и лица, на которых Войнов видел красно-бурые отпечатки, будто кто-то провёл по ним испачканными кровью пальцами: у одних были заметны следы на лбу и щеках, у других — на шее, у третьих — на руках, плечах или оголённом торсе. Войнов подходил к каждому — юноша поворачивался, поднимал глаза, Войнов отмечал следы на лице и теле и понимал: не он, не Саша, не Саша, не Саша. Войнов ходил между ними, всматриваясь в незнакомые бледные лица, и Саши среди них не было, но где-то он должен был быть — знание об этом, предвестие этого как будто было разлито в тугом и душном, залитом чернильной темнотой воздухе.

Дорога делала изгиб, уходила за поворот — туда, где не было ничего: ни леса, ни поля, ни живой души, ни звука, ни света. Последняя фигура ждала его у изгиба. Войнов к ней бросился. Экран смартфона в руках у парня погас, и Войнову пришлось достать свой собственный, чтобы стало видно. Юноша поднял лицо, посмотрел Войнову прямо в глаза — и сердце прыгнуло: Саша! Его глаза и брови кричали: «Помоги мне! Пожалуйста, что-нибудь сделай! Не уходи! Помоги мне!»

Руки у Саши были прижаты к животу, и Войнов зачем-то стал отнимать их, с усилием, медленно. Он заметил, что Сашины губы изламываются, вздрагивают, так, будто Войнов запускал ему пальцы под кожу, в свежие раны. Саша зашёлся беззвучным криком, его лицо потемнело и поблекло. Войнову удалось отвести, отодрать его руки от живота — а они все липкие, красные. Последнее, о чём он успел подумать — кто это сделал? Кто только мог это с ним сделать?

Второй раз заснуть удалось далеко не сразу. Войнов поднялся с дивана, сходил в туалет, потом сполоснул лицо и руки под краном в ванной и перебрался на кровать в спальне. Но сон не шёл, Войнов часа два сёрфил в инете, в итоге заснул только под утро. И весь день из-за этого чувствовал себя больным и разбитым.

С работы удалось уйти в районе семи, но Войнов не хотел возвращаться домой, да и тело всё так же беспокойно зудело, требовало нагрузки, пытаясь помочь мозгу справиться с тяжёлыми мыслями, взяв на себя чисто физически часть ментального груза, переработав его, превратив в мышечную боль и усталость.

В зале народу было немного, человека три или четыре, но среди них Войнов по фигуре безошибочно узнал Стёпку, хотя тот и стоял к нему задом, делая становую. Войнов подумал: какого хера? Одно время Стёпка ходил в его качалку, потому что несколько месяцев они жили вместе в квартире Войнова, но после разрыва Стёпка вернулся к себе в Алтуфьево. Что ему теперь-то здесь делать?

Первым Войнов решил не подходить. Много чести. Отправился разогреваться на дорожку, включил музыку. Он жопой чуял, что Стёпка его заметил, но подходить тоже почему-то не спешил. Ну и слава богу, решил Войнов. Рано радовался: Стёпка нарисовался, когда Войнов перешёл к жиму ногами. Он встал рядом с тренажёром, скрестив на груди руки, и смотрел на Войнова не то скептически, не то как-то нахально. Но Войнов первым так и не заговаривал, дождался, когда это сделает бывший.

— Что-то у тебя не очень идёт, Никит. Тяжело жмёшь. Когда в последний раз в зале был?

Он потянулся, чтобы уменьшить веса, и Войнов вспыхнул:

— Хули тебе надо? Я тебя просил лезть ко мне?

— Да ладно. Чо ты? Я помочь хотел.

— Хули ты вообще забыл в моём зале?

— Да я тут к другу одному заехал. Зашёл размяться по старой памяти… А вообще, я здесь квартирку себе присматриваю. Думаю снять. Хороший район же.

Час от часу не легче.

— А с мамой что? Больше не уживаешься? — язвительно поинтересовался Войнов.

— Ну какая мама, Никит? Мне уже лет сколько?

— Раньше тебя это как-то мало заботило.

— Не, ну у тебя мы жили нормально. Мы вроде неплохо ладили.

— Слушай, Стёп, что те надо? — устало бросил Войнов, слезая с тренажёра. — На хрена ты ошиваешься в моём районе? На хрена ты что-то мутишь?

— Ты что, не хочешь разговаривать? — удивился Стёпка и даже, казалось, непритворно.

— Я только с работы. Хочу потренироваться и пойти домой спать. Давай сделаем вид, что мы незнакомы, и ты оставишь меня в покое, — предложил Войнов.

— Да ладно, занимайся, чо ты, — расслабленно бросил Стёпка. — Потом поговорим, после трени.

«После трени» было слабым утешением. Войнов понимал, что нормально потягать железо у него уже не получится. Он стал размышлять над тем, чем «обрадовал» его бывший. Вряд ли Стёпка прям вот реально ищет здесь в районе квартиру. Зная, какой он прижимистый, в сказку про «снимать квартиру» верилось с трудом. Вот в то, что Стёпка опять будет забрасывать удочку и пытаться продавить, — легко. В который раз будет истерить на тему «давай сойдёмся, бла-бла, нам же так было здорово вместе». Конечно, жить в войновской квартире бесплатно гораздо приятнее, чем платить за задрипанную однушку из собственного кармана.

В какой-то момент Стёпка в самом деле исчез из поля зрения, и Войнов про себя выдохнул — ну слава богу, может, свалил. Свалил, правда, только до фитнес-кафешки. Стёпка окликнул Войнова, когда тот направлялся в раздевалку. Уши были заткнуты наушниками, и Войнов сделал вид, что не услышал.

— Эй, Никит! Никита! — неслось за ним. — Ты чо, глухой, что ли? Бананы вытащи!

Стёпка налетел сзади и грубо схватил за плечо. Войнов даже чуть не потерял равновесие от неожиданности. И чуть не потерял над собой контроль, когда Стёпка вытащил у него наушник и вставил себе в ухо.

— Ты чо такое слушаешь? — спросил он, состроив глуповатую гримасу непонимания и брезгливости.

Войнов не стал ничего говорить, молча ткнул в нос телефон с названием трека. На самом деле это была ария Орфея из «Орфея и Эвридики» — Che farò senza Euridice¹.

— Это чо? — поморщился Стёпка, пытаясь понять, что написано. — Всегда знал, что ты ебанутый, — ухмыльнулся он.

— Можно мне уже в душ и потом домой, спать? — раздражённо сказал Войнов. — Наушник отдай.

— Да на, чо ты, — примирительно проговорил Стёпка, протягивая наушник.

В раздевалку он не пошёл — и то счастье! Но Войнов был уверен, что бывший будет ждать около раздевалки или около входа. Разговор-то (со Стёпкиной стороны) был явно ещё не окончен. Даже не вступил, так сказать, в свою основную, апогейную стадию: ещё не было ни истерики, ни «давай сойдёмся».

Стоя под душем, Войнов думал: «Господи, как я с ним вообще мог быть столько времени?» Он понимал, что сейчас позволил бы к себе прикасаться лишь одному человеку. И этому человеку Войнов позволил бы делать с собой всё что угодно: брать, целовать, трахать, вылизывать, засовывать в него игрушки и пальцы. А если не думать в сторону секса, то Войнов хотел бы просто лежать рядышком, на одном диване, чтобы его обнимали, перехватывали любимые руки, чтобы этот единственный дышал ему сзади в шею и шептал какие-нибудь глупости — совсем-совсем не важные, совсем-совсем глупые. На невинную картинку обнимашек на диване тело ответило не внешним пока, а внутренним беспокойным возбуждением и нетерпением. «Пиздец какой…» — выдохнул Войнов, выключил воду, вытерся, обернул полотенце вокруг бёдер и отправился на несколько минут в хаммам, чтобы расслабиться. Попасть в хаммам можно было прямо из душевой.

В хаммаме, как и в душевой, никого не было. Войнов опустился на жёсткую скамью и закрыл глаза. Тело обволакивало паром — и ему было хорошо. Душе — не так чтобы очень. Но он пришёл расслабить тело, а о душе подумает как-нибудь после… Потом… Главное, телу приятно и даже спокойно.

Всё бы хорошо, но насладиться покоем телу тоже не дали. Войнов не стал даже открывать глаза, когда услышал, что кто-то вошёл. А зря. Потому что к нему примостились — и глаза пришлось всё же открыть. Стёпка сидел рядом в таком же полотенце на бёдрах и — снова, блин! — ухмылялся. И ведь не лень же было раздеваться!

Войнов не стал ничего говорить, просто скинул успевшую пристроиться на его бедре руку.

— Чо ты? Не войдёт никто. Двое уже свинтили давно. В зале один остался. Но он в середине сета, так что не бойся.

— Я просто не хочу, чтобы ты меня лапал, ясно? — спокойно сказал Войнов.

— А если я хочу, это не считается?

Стёпка как-то успел подсуетиться и накрыть ладонью войновский пах. Войнов дёрнулся, вцепился в сжавшие его пальцы.

— Убери, я сказал. Отъебись, Стёпа, — начинал звереть Войнов.

— Видишь, ты уже заводишься. Классный такой.

Стёпка склонил голову, потянул с Войнова вниз полотенце. Войнов с силой оттолкнул Стёпину голову.

— Вот ты блядь! Чо творишь?! — выругался тот, схватившись за щёку.

Войнов рывком поднялся на ноги, выскочил из хаммама и из душевой. Открыл шкафчик, начал быстро переодеваться. Через минуту появился Стёпка. Уже одетый. Снова встал рядом, как и в зале, скрестив на груди руки.

— Не понимаю я тебя, Никит. Вот чо те надо?

— Начинай уже «может, снова сойдёмся», — раздражённо бросил Войнов. — А то программа выйдет неполной.

— Ну неплохо же нам вместе было, — пожал плечами Стёпа, попытался опять облапать, но Войнов успел схватить сумку и выскользнуть.

— Да, блин, ты можешь меня послушать? — ныл Стёпа, когда Войнов торопился к своей машине. — Эй, ну поехали к тебе, чо ты? Я массаж сделаю. Расслабляющий. Слышь? Ну и там потом займёмся чем-нить… приятным. Аллё?!

Войнов открыл багажник, закинул в него сумку. Поспешил к водительской двери. Стёпка опять его перехватил, вцепился в руку, мешая сесть в машину. Войнов инстинктивно развернулся, со всей дури двинул локтем ему по рёбрам. Пока тот согнулся, закрылся, прижав руки к груди, шипя: «Мудак ёбнутый!» — Войнов успел заскочить в машину и блокировать двери. Он быстро завёлся, под несмолкающий Стёпин ор и долбёж по переднему колесу:

— Вот ты сучара! Мудоёб сраный! Всё равно ж у тебя нет никого! Мне Серёга сказал! Кочевряжится ещё! Сука!

Войнов приоткрыл окно, кинул:

— Номер мой забудь, понял?

И сорвался с места.

Домой решил не ехать. Проскочил пару кварталов. Заехал в один из дворов, там припарковался под деревом. Его трясло. Натурально трясло. Руки ходуном ходили. С ним никогда такого прежде не было. Нет, он не боялся Стёпки — чего там было бояться? Трясло от отвращения, от какой-то мерзости, что он чувствовал прямо кожей — из-за того, что Стёпка его лапал, пытался развести на секс, домогался, как последнюю школьницу. Сердце бултыхалось и подскакивало, и Войнов сделался весь потный — не мог избавиться от ощущения скотства, гадливости. И ведь Стёпка не сделал ничего уж прям такого ужасного, пытался успокоить себя Войнов. Отчего только чувствовал он себя грязным, обосранным, как жертва неудавшегося изнасилования? Так, наверное, чувствуют себя девчонки, когда кто-то их настойчиво преследует, хватает, лепит пошлые шуточки, лезет в трусы или в лифчик, когда они не хотят, когда не согласны. Войнов вдруг понял, как оно ощущается. Бедные девки! Юбку короткую надела и каблуки! Сама виновата! Сама ж хотела! А Войнову даже и юбка с каблуками была не нужна.

Невозможно хотелось, чтобы кто-то обнял. Просто обнял и сказал, что любит. Несмотря ни на что. Такого, какой он есть. Такого долбоёба, дурака непутёвого.

Войнов схватил телефон. Ещё десяти не было. Набрал матери.

— Мам, можно я сегодня приеду? И останусь у тебя, ладно? Завтра всё сделаю. И карниз твой, и всё сделаю…

* * *

К войновскому приезду были почти готовы блины (а он доехал минут через двадцать — практически без пробок). Он вошёл в квартиру — открыл своим ключом — и в нос ударил этот запах. Бли-инчиков!

— Ма-ам! — протянул Войнов, заходя на кухню. — Ну пол-одиннадцатого же!

— Я ведь не знала, что ты сегодня приедешь. Сказал, что завтра. Я бы успела котлеты сделать. Фарш вот только достала размораживаться. А сейчас что? У меня и нет ничего. Голодным спать пойдёшь? Не ел с утра, наверное.

— Мам, я уже поправляться начинаю. Какие мне блинчики? — хныкнул Войнов.

— А ты бы не работал столько. И на машине всё время. Не вылезаешь же из неё.

— Вылезаю иногда.

— И в кресло на работе пересаживаешься.

Любовь к вкусной нездоровой пище, читай — углеводистой, Войнову как раз и досталась от матери, той — от её матери, войновской бабушки. А комплекции они все были такой, что булку съешь — и на боках вылезает. Короче, «ширококостной» комплекции. И хотя мама, пока была молодая, держалась, как-то себя ограничивала, воевала тоже с бабушкой, а лет после пятидесяти, видимо, устала и сама стала походить на бабушку — привычками, внешностью, едой этой самой.

У Войнова поэтому и в качалке сразу пошло хорошо. Он был крепкий, просто плотноватый, под детско-юношеским жирком отлично себя чувствовали мускулы, которые он без особых сложностей нарастил, а жирок потом и кровью согнал. С тех пор во многом себе отказывал, чтобы не разожраться. Не в кого ему было быть худым, ну не в кого. Даже отец и тот был таким — плотным тоже, с животиком. Они развелись с матерью давно, Войнову всего года три было, и с тех пор он его больше не видел. Но на некоторых фотках отец сохранился. Так что хоть Войнов его и не знал, но представление о том, как он выглядит, имел.

Пару, нет, тройку (не удержался!) блинов Войнов таки сожрал, с чаем, сметаной, вареньем, как полагается. Остальные мама обещала завернуть с собой. Омг! Войнов сделал рука-лицо: ладно, отнесёт на работу — там всё сметут.

Он пил чай в одиночестве, мать ушла в комнату, сказав, что досмотреть какой-то сериал надо — «и так из-за тебя серию пропустила». Не то чтобы Войнов прям расстроился, но да, чёрт побери, променяли его на голимый женский сериал, чо — весёлого мало. По мере того, как он становился старше и мама, соответственно, старше, у них как-то катастрофически становилось меньше общего, меньше тем, которые можно было обсудить, личных вещей и переживаний, которыми можно было поделиться. Мать не понимала его «гейской» жизни. Нельзя сказать, что осуждала, просто — не понимала. Ну типа как это вообще можно — жить с мужиком, если сам ты тоже… мужик, получается. В его работе она не разбиралась. Гордилась им, да. Но всё, чем Войнов занимался, было за границами её понимания. Раньше у них были какие-то общие темы, точки соприкосновения: книги там, театр, выставки (ведь должен же был Войнов унаследовать от кого-то любовь и тягу ко всему перечисленному) — но всё это уже давно было в прошлом. Мама всё же неуклонно сдавала. Даже не то чтобы физически, хотя и тут были изменения, а увы и ах — умственно. Вот после того, как перестала работать по профессии. Когда её сократили из НИИ за пару лет до пенсии. И пару лет она вообще сидела дома, не могла найти работу. Так в квартире стали появляться какие-то книжки по типу женских романов в кричащих пошлых обложках, стопка сканвордов, дурацкие однотипные сериалы по телевизору. Разговоры велись про цены, скидки, акции, гипермаркеты, посуду, обувь, тряпки, цветы комнатные. В общем, совсем не о том, о чём Войнов бы хотел, надеялся с ней говорить. Потом пришлось ухаживать за дедом, он мучительно умирал два года — и они с матерью дежурили у него по очереди, меняя друг друга. Когда деда не стало, мама всё-таки нашла работу. Не ту, которую хотела, а няней у ребёнка детсадовского возраста. Но с работой ей в любом случае было лучше, чем без неё. Это было очень заметно. Да, ей было тяжело, она часто жаловалась — болели ноги, подопечный мальчишка её уматывал, но с работой она хотя бы не так стремительно погружалась в домашне-магазинно-сериальное болото. И это было особенно заметно вот как сейчас, летом, когда у неё был отпуск — она просто сидела дома, совершая променады разве что по магазинам, выискивая товары по скидкам и акциям. На месяц она обычно уезжала в санаторий (чаще всего в августе). Несколько раз Войнов вывез её за границу — во Францию, конечно, в Париж, по замкам Луары, потом ещё в Чехию и Италию, ну, Турция не считается. А в последние пару лет она и «взаграницу» уже не хотела, неинтересно. Она могла бы не работать — Войнов несколько лет как стал нормально получать, помогал. Но, право слово, с работой, пусть и не самой лёгкой — ей было лучше. Потому что он боялся, пока не слишком сильно, но нет-нет да и проскакивала мысль, что всё может начаться довольно внезапно, как у его тёти, маминой сестры: проблемы с памятью, странности поведения, Альцгеймер, психушка, ну и дальше понятно что. Потому что какие-то признаки, достаточно лёгкие, но уже были, появлялось что-то, что Войнова настораживало. Характер стал менее уживчивым, мама вдруг стала ругаться с подругами, память иногда подводила, в доме начали накапливаться ненужные вещи, постепенно квартира зарастала — не прям хламом, но какими-то дурацкими штуками, без которых вполне можно обойтись, в основном бытовыми мелочами, мелкими кухонными приборами, бесчисленной посудой: супницами, солонками, вазочками, шкатулками, подставками под горячее, под ложки, под чашки, под всё что угодно, стратегическим запасом продуктов, купленных по акциям, журналами какими-то, скопленными за несколько лет, которые ей жаль было выбрасывать, газетными вырезками, дурацкими рекламными проспектами и брошюрами.

Войнов закончил с блинами. Аккуратно накрыл тарелкой оставшиеся. Пришёл в гостиную к матери. Её сериал был в самом разгаре, вот этот, стандартный, с любовями, изменами, предательствами, сбежавшими мужьями, семейными секретами, потерянными детьми и постно играющими актёрами (кто, блин, вообще в таком соглашался сниматься?). Войнов сел на диван рядом. Проверил телефон — никаких сообщений не было. Он сказал, что в ближайшие две-три недели, скорее всего, улетит в командировку. На несколько месяцев. Мама кивнула. Сказала, что рада, что всё у него так замечательно складывается. Потом они долго молчали, но в какой-то момент Войнов почувствовал, что очень хочет признаться. Невозможно было больше держать это в себе. Он посмотрел на профиль матери — та к нему повернулась, вроде как не понимая, чего он так смотрит, — и Войнов решился:

— Мам, я кое-кого встретил. Действительно очень для меня важного…

— Девушку? — уточнила она.

— Нет, мам. Ты же знаешь, что не девушку.

Мама вздохнула.

— А если бы девушку, жизнь бы у тебя пошла совсем по-другому.

— Перестань, пожалуйста.

— Тридцать четыре уже, Никита. О чём ты только думаешь? Я бы уже за внуками бегала, а не за паршивцем этим, который мне чужой…

— Ладно, мам, всё, проехали.

Войнов успел пожалеть, что сказал. Но мать уже было не остановить.

— Я понимаю, там, по молодости. Сейчас это модно: мальчики с мальчиками, девочки с девочками. Но тебе надо уже о семье задумываться. А не вот это всё — непонятное.

Войнов стоически молчал. Других вариантов не было.

— Ваше поколение такое получилось неправильное, потому что на каждом углу же трезвонят, показывают: голубые, розовые, разноцветные, непонятно какие. Везде это. Деваться некуда.

— Да где показывают-то, мам? Наоборот, все прячутся. В нашей стране не высунешься.

— Певцы эти всякие, стилисты, дизайнеры. В Европе что происходит…

— А, ну понятно. Телевизор.

— У нас этого не было. Сколько у меня было друзей, знакомых — да не было таких. Ты где насмотрелся, понять не могу. Ох, Никита, Никита…

На этом разговор и закончился. Он, может быть, и продолжался бы ещё какое-то время, но поскольку Войнов не стал его поддерживать — сам собой и потух.

Войнову стало совсем тоскливо. Он поднялся и сходил в другую комнату, которая раньше была его комнатой, а теперь, когда он жил отдельно, стала маминой спальней. Огляделся, заметил, что там прибавилось всякого: образовались несколько стопок журналов, на стене приютились новые репродукции в рамочках с какими-то пасторальными сельскими пейзажами, ещё у стены выстроились обувные коробки (он не проверял, пустые или нет), появилась новая прикроватная лампа (а старая где?), новая прикроватная статуэтка, новая шкатулка, на тумбочке в беспорядке лежали вырезки.

Он посмотрел на всё это — и закрыл дверь. Вернулся в гостиную. Опять сел подле матери. В какой-то момент прильнул к её плечу. Она его не обняла, но и не отодвинулась. Войнов наблюдал за мельканием пресных лиц в пресном сериале. Было так грустно, что захотелось спать. Он забрался на диван с ногами. Подлез матери под руку, устроил голову у неё на коленях. Она слегка поворчала: «Ну что ты делаешь?» — но всё же приобняла его, опустив руку ему на предплечье. Так он и заснул…

* * *

Проснулся рано, до девяти, потому что мать стала хлопотать на кухне. Раньше Войнова было из пушки не разбудить, а в последние годы — просыпался от любого звука и шороха. Говорят, это нервы. Точнее, нервная возбудимость повышена. А как её понизить — хер знает.

Войнов полежал немного, глядя на гобелен во всю противоположную стену. Зачем только мать его повесила? Ну не дворец же Людовика там какого-нибудь. Или не Людовика? Смешно.

Потом всё-таки встал, отправился в туалет и ванную. Принял душ. После отправился на кухню. На завтрак были сырники и клюквенный кисель. Ещё горячий. Мама знала, что кисель он обожает. Сам бы себе в жизни не сварил, и потом опять же — углеводы. Но мамка сварит, на то она и мамка.

Войнов умял два сырника. От сметаны отказался. Запил двумя кружками киселя. Жизнь вроде как налаживалась. Мама рассказывала про какую-то свою подругу, у которой непутёвые дети: сын бухает, дочь второй раз развелась, беременная третьим ребёнком. Потом как-то незаметно речь пошла о шторах: «Слушай, я такие видела красивые шторы в Леруа. Вот не знаю, покупать или нет?»

Войнов слушал вполуха. Голова была забита другим. Он не мог перестать гадать — что всё-таки может быть с Сашей не так? Почему он после третьего бросил учёбу? Войнов бы никогда не поверил, что Саша не тянул. Он читал всякие книжные новинки в оригинале задолго до того, как их переводили на русский. Рассказывал потом на своей страничке о впечатлениях. Причём читал не только на английском, но и на французском. Может быть, случился какой-то конфликт с особенно неприятным преподом? Неужели бы Саша его не уладил? А может быть, просто безответно влюбился, наделал глупостей, забросил учёбу? И теперь его позиция — это «я не завожу отношений, я ни с кем не встречаюсь». Может быть, что-то с собой по глупости сделал? Из-за этого теперь не мог показать полностью лицо — Войнов же видел лишь половину. Или что-то ещё случилось: кризис, болезнь какая-то? А может, он с рождения страдает чем-то неизлечимым, что, ему кажется, его бракует и с чем он так и не смог смириться?

Предположений были десятки, и Войнов ни на одном не мог остановиться. Да и в чём он хоть немного мог быть уверен в отношении Саши? Ни в чём. В том-то и дело. Так сложно любить призрак, бесконечно далёкий, но уже такой бесконечно родной голос в телефоне. Сложно не думать, не представлять себе, как он бы целовал тебя или ты его целовал, как шептал бы ему, прикусывая мочку уха: «Я люблю тебя, маленький. Никого не любил так, понимаешь? Башню рвёт. Сносит нахрен». Санька, Санечка. Где же ты? Где ты, неуловимый мой?

— Ты что, не слушаешь? — вырвал из дум тягостно-сладостных голос матери.

— А? — не понял Войнов.

— Да я всё думаю, на кухню какие лучше — салатовые или жёлтые?

— Жёлтые, — наобум ответил Войнов, не имея никакого представления, о чём его спрашивают. — Пошёл я карниз делать, — вздохнул он, поднимаясь.

После карниза ещё нашлось дело — кашпо повесить, потом мать попросила посмотреть, чего у неё под раковиной подтекает. Оказалось, щель между раковиной и столешницей, разошлось на стыке. Хорошо, оставался ещё герметик с прошлого раза — так что Войнов и раковину засиликонил.

До обеда было ещё далеко, когда он разделался со всеми делами. Мать, правда, попросила в нагрузку посмотреть, что там ей на телефон шлют постоянно. Он очистил переполненную папку входящих смсок и напомнил (не в первый раз) ни на какие послания не откликаться, а самое главное — никому не сообщать свой номер карты, пароль и пин-код. Даже если пишут или звонят якобы из Сбера.

На обед он, ясное дело, не мог не остаться. А то котлеты, супчик куриный. Кому же всё это готовилось? Уже начинало закипать на плите и булькать. Котлет мама с собой тоже непременно положит и супца нальёт в банку. О-ох, но это не блины хоть. Гуд. Куриный супчик материн Войнов любил. Будет что похавать в понедельник, а может, даже и на вторник останется.

Пока суд да дело, пока обед готовился, Войнов ушёл в бывшую свою комнату. Лёг на кровать, скрестив ноги. Нахлынуло вдруг что-то сопливо-ностальгическое. Он всё ещё мог сказать, где какие когда-то висели постеры. Вон там, над дверью, был с Меркьюри в желтой куртке с Уэмбли — Войнов долго его не снимал, даже когда переключился на то, что потяжелее; над кроватью потом висели Ганзы и Цепеллины; одно время на противоположной кровати стене занимали почётное место Металлика и Айрон Мэйден, но они быстро приелись, и Войнов повесил вместо них полуголого безумного Игги и рядом — не менее безумного Оззи. И ещё там же — плакат с чуваками из Трэйнспоттинга. Ах да — справа (достаточно долго) висела самая известная, набившая всем оскомину (и Войнову тоже) фотография Джима Моррисона, та, что с раскинутыми в стороны руками. Чего только не происходило в этой комнате! Порой он её ненавидел! Холодную, выходящую окном во двор, на круглые сутки лишённую солнца сторону. Сколько всего он здесь передумал. Сколько всего осознал. О скольком пожалел. И сколько всего не сбылось…

Первый раз в этой комнате он поцеловался с парнем. Тот не очень Войнову нравился, и познакомились они случайно, как-то тоже, кстати, летом. Он был щуплый и рыжий, его первый парень. Максим. На год старше, но взрослее Войнова он совсем не выглядел. Здесь, в этой комнате (слава богу, не на этой кровати!), они занимались сексом, ещё неумеючи — просто было слишком много желания и потребности в его удовлетворении. За лето кое-чему научились — не прошло даром.

Войнов поднялся и подошёл к окну. Клён бился под подоконником, большой и зелёный, по дорожке через двор шла какая-то тётка с пакетом. В кухонном окне в доме напротив висел всё тот же пузатый красный абажур, что Войнов помнил хренову тучу лет. Ничего не поменялось. И всё поменялось безвозвратно.

Он отошёл от окна и полез в шкаф. С одной из верхних полок достал тяжёлый коричневый альбом с фотографиями. Ну да, ну да, вот теперь-то точно — достаточно сопливо, чтобы можно было снять женское «мыло», ага. Несколько страниц перелистнул — там были фотографии дедушек, бабушек, потом его — детские. На одной только остановился, где его двоюродный брат с отцом, стало быть, с войновским дядей. Дяде Аркадию тогда было лет примерно столько же, сколько Войнову, ну, может, года на три-четыре больше, чем Войнову сейчас, а он выглядел даже немного по-хипстерски: светлая бородка, зачёсанные назад светлые волосы, мягкая, какая-то ужасно хрупкая улыбка, лёгкая ветровка. На самом деле хипстерского в дядьке ничего не было — он просто был походником. У него на плечах сидел вихрастый мальчишка лет четырёх, жмурящийся от солнца или от света, двоюродный брат Войнова, Женька. У Войнова с Женькой было четырнадцать лет разницы — в пользу Женьки, конечно. И между ними всегда была пропасть. Когда Женька вымахал взрослым, Войнов ещё человеком не стал. Общались они очень мало, эпизодически. Дядя Аркадий умер, как теперь говорят, молодым. Инфаркт. В пятьдесят с чем-то. Потом Женька похоронил мать с Альцгеймером. И сам откинулся в сорок четыре. Бухал много. Так странно… Вот на фотке они вместе, отец и сын, где-то в походе. И вроде вся жизнь впереди. Но что там будет — никому не известно. А по дяди Аркашиным глазам Войнов, казалось, видел, будто тот о чём-то догадывался: и о тяжёлой жизни в девяностых, о проблемах с работой, и о бездарных халтурках — лишь бы только в семью что-нибудь принести, и о том, что с сыном они когда-нибудь так отдалятся, что станут совершенно чужими, и о том, что скончается он безвременно рано, а Женька уйдёт, даже, как говорится, жизнь не пройдя до середины… Теперь всё, что осталось, — фотография. И у Войнова ведь тоже никого не осталось. Кроме матери — никого.

Он почувствовал в кармане вибрацию — так и не включил звук после ночи. На экране расцвело «Саня». Господи! Он чуть не выронил из рук мобильник грёбаный!

— Саня! Санечка! Пропащая моя душа! Как ты, маленький? Славный мой… Как хорошо, что ты позвонил! Как я по тебе соскучился, миленький… — Войнов тараторил, будто боялся не успеть, будто боялся, что Саша снова исчезнет; повиснет, разрастётся темнота в трубке — и всё будет кончено. Сашенька…

— Ну что ты, Никита… — Он там улыбался. Точно. Во весь рот улыбался. Войнов понимал на сто сорок шесть.

— Хороший мой… Ты поправился?

— Думаю, да. Всё нормально уже. А ты как? Что делаешь? Я тоже ужасно соскучился. Ни по кому так не скучал никогда.

— Правда-правда?

— Угу. Самому страшно.

— А мне уже не страшно, знаешь? Только очень хочется быть с тобой. Слышать тебя. Хотя бы…

— Что ты делаешь?

— Я у мамы. Заехал. Надо было кое-что тут сделать. Помочь кое с чем. Скоро поеду домой. А сейчас я фотки рассматриваю. Сентиментальный стал дед, на исходе лет, — крякнул Войнов.

— Ой, не смеши. Никит! — прыснул Саша. — Дед! Которому сто лет…

— Ты больше не будешь пропадать так надолго? Я уж чего только себе не надумал.

Саша почему-то не сразу ответил:

— Я не могу обещать, понимаешь?

— Ладно, — засуетился Войнов. — Я не хочу на тебя давить. Просто хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.

— Это сложно, Никит. Всё непросто… Я… Я…

— Всё, не надо об этом. Давай о другом, — прервал Сашу Войнов.

— Что за фотки ты смотришь? — спросил Саша.

— Разные. Сейчас семейные. Тут мой дядька и брат двоюродный. Обоих уже нет в живых, а фотка классная вышла.

Они помолчали немного.

— А ещё какие есть?

— Всякие. Мои, мамины, школьных немного, институтских. А потом я перестал распечатывать. Разленился. Всё на харде хранится.

— Да кто сейчас что распечатывает? — согласился Саша.

— Ну не знаю, — протянул Войнов. — Цифровые хранилища, думаешь, вечные?

— Бумага горит. Она совсем ненадёжна.

— Не потеряется только то, что навсегда осталось в голове, в памяти.

— Это точно, Никита. Что ты сейчас смотришь?

— Да выпускной свой. Ужасные вообще фотки. Костюм этот дурацкий.

— Синий?

— Ага. Синий.

— Хотел бы я знать, каким ты был тогда, — сказал Саша.

Тогда, в семнадцать, Войнов себе ужасно не нравился. Он не был красивым, но и некрасивым тоже бы себя не назвал. Он просто воспринимал себя как очень странного, нелюдимого, неудачливого парня. Казалось, что всем видна его инаковость, но окружающие скрывают, что знают о нём, а ему приходится делать вид, что всё в порядке, нигде не жмёт, всё нормально. Он тогда ещё совсем не был уверен в своём теле и во внешности в целом. Его раздражали розовые яркие щёки, вспыхивающие каждый раз, как он волновался или чего-то стеснялся. Теперь он носил бороду и этого не было видно, да и характер у Войнова закалился. Он только изредка чувствовал, как лицу становится жарко, к щекам приливает. А раньше от всего загорался, стеснялся этого жутко.

— Тебе, в качестве исключения, я показал бы, — сказал Войнов.

— Вот спасибо! — рассмеялся Саша. — Какой у тебя был выпускной?

— Катались на теплоходе. Нажрались.

— То есть умудрились бухла протащить?

— Выпускной без водки — деньги на ветер, — хохотнул Войнов. — У тебя не так было? У вас там ваще, что ли, всё сурово было? Эх, молодая поросль!

— А у меня не было выпускного, — признался Саша, и Войнов снова напрягся.

— Вообще не было или ты не пошёл?

— Не пошёл.

— Ясно, — сказал Войнов, но отчётливо почувствовал: выпытывать почему, не нужно, не стоит. Правда, почти сразу вспомнил — у Саши же мама тогда умерла, может быть, из-за этого? Не успел к тому времени оправиться.

— Девчонки к тебе приставали? Обжимался там с кем-нибудь?

— Нет. Слава богу.

— И с парнями не целовался?

— Нет, Саш! Ты чего?! На выпускном?!