— Да ладно. Шутка же…

— Фигасе шуточки, — хмыкнул Войнов.

— Ну в школе в кого-то же был влюблён? Наверное…

Войнов удивился — вот засранец! Как чувствует! Он как раз перелистнул на ту страницу, где хранилась пара фоток, на которых его первая, так сказать, безответная любовь запечатлена была. Ох, тяжко тогда было — не то слово! Половина девчонок из класса (в десятом) точно в кого-то влюблена была. В основном в парней из одиннадцатого. И Войнов тоже — в парня из одиннадцатого. Девчонки друг с дружкой делились, шушукались. Только он один никому сказать не мог. Даже смотреть не всегда решался на предмет своих воздыханий. Проходил мимо по коридору и глаза прятал. Пару раз они где-то, может, тусовались вместе в районе школы — и то это всё заслуга девчонок была, они таки достали своих зазноб и атаковали весёлой гурьбой. Войнов тоже там за компанию оказался. И вот пара фоток с его первой любовью, Пашкой Клюевым, сохранилась у Войнова в альбоме.

— У меня с ним вот здесь пара фоток есть, — сказал Войнов.

— У вас с ним что-то было? — уточнил Саша. — Или безответное?

— Угу, безответное. Он даже не подозревал, что я по нему сохну. Пашка в одиннадцатом учился.

— Ты в десятом?

— Верно.

— Пришлёшь мне фото?

— Чьё?

— Ну, Пашки… Хочу посмотреть.

— Там на фотках трое парней и пара наших девчонок из класса.

— Тебя нет?

— Нет.

— Пришли. Только не говори, кто из них. Я сам хочу догадаться.

Войнов немного поколебался, спросил:

— Уверен, что хочешь эту фотку?

— Угу. Мне интересно.

Войнов щёлкнул одну из фотографий — ту, что посчитал более удачной. Нажал «отправить». Фотография улетела Саше.

— Он в серединке. По центру, — определил Саша почти сразу.

— Блин! Как ты догадался? — офигел Войнов. На фотке был ещё школьный красавчик, Федя Уткин, все от него просто голову теряли. Но не он был зазнобой Войнова.

— Мне бы тоже этот Паша понравился. В нём есть что-то такое… тонкое и настоящее.

— Там слева, видишь, парень? Почему не он? Он же красивый. Или тот, что справа — тоже ничего.

— Тот, что красивый, — не твой формат. И потом, мне кажется, он клоун. А другой — ну, блин, Никит, тоже не твой формат — слишком какой-то правильный. Отличник, может…

— Санечка, ты меня пугаешь! — продолжал удивляться Войнов, ведь Саша даже их характеры раскусил, считал будто. Как это вообще возможно? — Мы точно-точно не были раньше знакомы?

— Ха-ха, Никита! Испугался?

— Просто обожаю тебя ещё больше, — признался Войнов.

— Я тебя тоже, — отозвался тихо Саша.

________________

¹ Что делать мне без Эвридики?

Как мне жить без Эвридики?

Куда мне идти без милой моей?

Что мне делать? Куда мне идти?

Как мне жить без милой моей?

Куда мне идти без милой моей?

О Боже! Ответь же… ответь…

Тебе я только верен,

тебе я только верен,

только тебе! (ит.)

Глава 14. Город из воды и песка

Войнов никогда бы не подумал, что будет так нуждаться в ком-то. Остро и больно, совсем, совершенно непреодолимо. Когда в голове только, в сердце, во всех печёнках и внутренностях — одно, одно, одно. Один, один, один. И никак не утолить. Уже не насытиться голосом, шутками, откровенностями и откровениями. Когда зудит, словно избалованный, несносный ребёнок, капризно и широко открывая рот, похожий на ненасытного птенца — дай! дай! дай!

Он же влюблялся? Влюблялся. Не единожды. Но не так. Господи, совсем не так! Ведь достаточно было Саше наконец появиться, позвонить, и Войнов почувствовал, как в нём разворачиваются бутоны, прорезаются наружу, лезвиями, острыми головками, своими верхушками, сквозь мышцы, сквозь кожу — молодой цветок насыщается алым, лепестки у него становятся тугими и плотными. Но пусть! Пусть! Лишь бы только, лишь бы только с возлюбленным всё было хорошо, лишь бы только у него всё было как надо. Лишь бы только он был спокоен и счастлив. Нужно обязательно что-то отдать, чтобы приблизиться. Соловей и роза… Но ведь не твоя ли любимая сказка? Ни-ки-та?

В понедельник Войнову стукнула в голову одна идея. Он уже не был способен её здраво осмыслить: хорошая ли это затея, принесёт ли она вред или лишь пользу, как он надеялся. Но напротив неё (идеи, затеи) он поставил яркую галочку и поспешил воплощать.

Он знал некоторых буктьюберов. Кого-то смотрел редко, от случая к случаю. Кого-то посмотрел, может быть, от силы раз или два и больше не стал. Войнов представлял, у кого какой охват аудитории, у кого какой контент, ну и, естественно, кто ему нравился, а кто нет. Прикинул. Выбрал того, кто был ему более симпатичен и с аудиторией не два с половиной калеки. На случай, если не выйдет, подготовил запасной вариант. Не настолько, по его мнению, классный, но тож ничего.

Написал варианту номер один в директ. Попросил Сашу как-то порекламить. Сам предложил пару задумок. Можно было посравнивать нескольких чтецов, а можно было взять, к примеру, одну из последних недавно вышедших и начитанных Сашей книг — порекламить книгу, а заодно и Сашу. Ответ (Войнов даже не ожидал так скоро) пришёл в тот же день, буквально через несколько часов. Чувак написал, что как раз было в планах поговорить про ту книгу, что Саша недавно озвучивал, и туда бы он и про Мисаренко ввернул несколько приятных слов. Ведь это же тоже офигеть как важно — в чьей слушать начитке. В общем, они договорились. Войнов в тот же день перевёл оплату. Обзор обещался в пятницу. Войнов мог сказать про себя что-то вроде: «Ай да Войнов! Ай да сукин сын!» Но особенно сильно не радовался. Вдруг Саша скажет: «Зачем ты привлекаешь ко мне столько внимания?» Ведь внимания он как раз не очень хотел.

Но сделано, так сделано. С Сашей Войнов часто сначала делал — потом думал. Это было неправильно. Опасно. Но с Сашей всегда так было: не как с другими, а на кончике ножа, но сладко, больно — и хорошо так, как в жизни никогда не было. Что это, как не одержимость? Резные врата безумия? Вряд ли Войнов когда-либо раньше мыслил подобными категориями. Одержимость, безумие — это что-то из Гойи, может быть, из Пикассо, конечно, не раннего, не розового, не голубого периода, а абстрактного, квадратного, с ужасными сумасшедшими женщинами. Ох, а как всё начиналось-то? Боже! С Ван Гога, восхитительно яркого. Хотя… тоже ведь — совершенно безумного.

На работе в понедельник тоже творилось безумие. Опять несли ворох документов: на проверку, на подпись. Войнов был почти уверен, что где-то накосячил. Ну не мог он в работу! Не хотел и не мог! Не думал о ней, чёрт её раздери! Он хотел думать о Саше, а больше ни о чём. Он едва дождался конца рабочего дня и в семь уже уехал. Дома после ужина сразу набрал ему, и они проговорили часа два, наверное. Сначала был секс, спонтанный и жаркий, потом они просто болтали. Говорить было легко, и Саша открывался — всё больше и больше. Войнов уже кое-что знал о его отце. Что работал тот инженером-проектировщиком электросетей. Что отношения у них были хорошие, тот много Саше отдал, всегда с ним занимался, учил, помогал, но всё равно после смерти матери они будто друг от друга отдалились. И Саше теперь с ним сложно — не в смысле каких-то бытовых вещей или насущных вопросов, а вот неудобно им друг с другом — потому что мама, наверное, была тем связующим звеном, тем бустером, благодаря которому они могли быть снисходительны и терпимы к недостаткам и закидонам друг друга. Через любовь к ней, жене и матери, они и друг на друга смотрели иначе, с большим принятием, с большей любовью.

Во вторник, что удивительно, позвонил Стёпка, но Войнов не собирался отвечать, и тогда бывший начал бомбардировку сообщениями в Вотсапе. Войнов кинул номер его телефона в ЧС и заблокировал во всех мессенджерах. Выдохнул с облегчением.

В ночь со вторника на среду они проговорили с Сашей часов до трёх, и Войнов, конечно, дико не выспался, но на это ему было плевать, потому что даже днём, уже на работе, он продолжал чувствовать фантомно Сашину голову на своём плече, запах волос. Ему казалось он помнит, как перебирал их пальцами, красивые упругие завитки, открывая белый лоб, которым тоже можно было любоваться и иногда, время от времени, прикасаться губами.

В среду у Войнова появилась новая часть пазла — фотография шеи, ключицы и части плеча. Он взбодрился, конечно! А ещё ощутил себя героем какого-то викторианского романа, готового отдать жизнь за мелькнувший ненароком кусочек ступни своей ненаглядной, за маленькую ножку, плотно затянутую туфлей и крепким чулком.

И в ту же среду часов в десять — начале одиннадцатого, когда они вскоре должны были созвониться, Саша прислал сообщение: «Я буду недоступен несколько дней. Не волнуйся, ничего страшного не случилось. Просто не буду на связи. Спокойной ночи, Никита».

Легко так. Без эмоций. Без внятных объяснений. Хотя Сашенька… Саша — он же по-прежнему Войнову ничего не был должен. Между ними всё ещё лежала пропасть, теперь лишь заполненная, но до середины, благоухающей цветочной водой. И по-прежнему никакого, пусть даже самого ненадёжного, верёвочного мостика. Ничего. Только корявое дерево, чудом вцепившееся корнями в камни, в почти отвесный безжизненный склон.

В четверг Войнова вызвал Тёмыч. Войнов подумал: сейчас влепит за всё, что он успел накосячить в отсутствие босса. Но Войнову опять — это уже входило в привычку — было плевать. Босс, напротив, оказался доволен. Сказал, мол, молодец, не запорол ничего. И потом добавил про будущую командировку. Прикинул по срокам — недели через три-четыре. Обещал, что детально обсудят на следующей неделе. Войнов лишь вяло пожал плечами: «Отлично».

В пятницу (Войнов проверил) его буктьюбер выпустил обещанный обзор и порекламил Сашу. Но радости не было. Эмоций вообще не было. Все как будто заморозились, что ли. Это накануне Войнов негодовал, даже бесился. Пытался понять — ну отчего это с ним? Почему именно, блядь, с ним? А в пятницу было просто паршиво. Есть не хотелось. Он и в четверг, и в пятницу обошёлся без завтраков и ланчей. Закидывал в себя какие-то стандартные гарниры с мясом из Лавки, запивая бутылкой пива, и отчаянно хотел нажраться. И нажрался бы, если бы не понимал, что вторую рабочую субботу подряд тогда тупо не вытянет.

Он лежал в постели. В окно, которое ему было лень встать и занавесить, смотрела крупная и круглая, как шар для боулинга, луна. Комната освещалась неистово и пугающе. Ещё с детства Войнов боялся такой полной луны, будто наступало время нечистого, жуткого. В детстве он забирался с головой под одеяло, лишь бы этого света не видеть, не знать, что и над ним, и над всей Землёй сияет, восходит, словно королева мёртвых, величественно спокойная, холодно неживая, бледная, белая и беспощадная луна.

Плавая в полудрёме, между сном и явью, Войнов думал: быть может, всё это только фантазии и никакого Саши вообще не существует. Он сам придумал голос, их разговоры, пазлы-фотографии, секс по телефону. Он выдумал то, чего ему отчаянно не хватало. Слепил человека, которого хотел бы и смог полюбить. Если бы это случилось лет на пятнадцать раньше (хотя тогда он и сам был возраста Саши и, естественно, ещё не был таким пугающе одиноким), то, в крайнем случае, если уж совсем всё хреново, можно было бы убедить себя, что по ту сторону телефонной трубки пятидесяти-шестидесятилетний пузатый мужик-извращенец, выдающий себя за двадцатилетнего парня, как случалось, например, в чатах и на форумах на заре появления интернета. Но тут-то с Сашей всё было кристально. Как себя ни убеждай, а Саша существовал — и здесь, в комнате, и в телефоне, и в голове, и в сердце Войнова. Он его, кажется, даже видел, на залитой отсветами луны стене своей спальни: тонкого, немного ссутуленного, с буйно-кудрявой опущенной головой, с руками, крест-накрест обхватившими плечи. Саша был немой, неподвижный. Не заговорит никогда. Но какое теперь это имело значение? Когда Войнов уже послушал, уже проникся, уже отравился. Его привязали к мачте, но не залили уши пчелиным воском, и теперь он не мог успокоиться, не мог насытиться, ему было нужно это сладкоголосое пение, мучительные пьянящие звуки, что его поработили, сделали верным только себе.

В субботу Войнов решил, что воскресенье назначит днём икс, то есть днём, когда ему нужно будет что-то решать: начинать дёргаться, разыскивая Сашу, или попытаться забить, забыть, переболеть и через какое-то время, даст бог, выздороветь.

Суббота прошла отвратительно. Работы было невпроворот. Но, наверное, это было даже на пользу. Звонил Вольф, они договорились на воскресенье — куда пойдут, во сколько встретятся. Войнов подумал: ну хоть отвлечётся. Если получится.

Вернулся домой поздно. Сразу залез в душ и потом лёг в постель, без ужина. Взял в руки смартфон, полазил по сайтам, посмотрел какие-то глупости. Потом открыл молчащий Вотсап. От Саши не было сообщений. Со среды — ничего. Войнов поскроллил немного назад: коленки, половинка лица, бейсболка, шея, ключицы. Он протяжно болезненно выдохнул, положил телефон на подушку и нажал значок записи, чтобы отправить голосовое:

— Я построил этот город из воды и песка.

Я, наверно, был глуп, или я был шутом.

Я хотел привести тебя туда как-нибудь вечером,

Может быть, ясной безветренной ночью,

Если вдруг не спалось бы,

Может быть, тихим утром или суетным днём.

Когда нам, возможно, делать бы совсем было нечего.

Слушай, ты веришь в это?

По правде сказать, я — сам не очень, верю — но не совсем.

Я строил город-призрак, город-мираж,

Я думал (наивный!), что в нём смогу жить.

Я думал, что если он из воды и песка,

То будет не слишком больно его покидать,

Одним странным, скукоженным вечером,

Оставив ключи там, где не бывает замков, — из него уходить.

Я думал (нельзя быть таким идиотом — я знаю!),

Что в городе-призраке, если он так бесплотен,

Не может быть страха и отравленных мёртвых ночей.

Я думал… Да к чёрту, кому это важно?

Что в городе-мираже, воздвигнув его,

Смогу ненадолго забыться, сделаюсь, вероятно, на четверть сильней.

Но вышло, как вышло — и вот он я, шут на помосте.

Звенит мой бубенчик, на голове — красный колпак.

Я развлекаю почтенную публику,

Скачу, смеюсь, плачу, кривляюсь и падаю,

Если ещё не купили билеты — поторопитесь,

Их мало в продаже осталось, может, десяток, но пока ещё есть.

Сообщение отправилось к Саше. Без надежды. Войнов погасил экран. Подумал и выключил телефон совсем. Устроился на боку, свернувшись под одеялом, и закрыл глаза, надеясь вскоре уснуть.

Глава 15. Во всём виноват Верещагин!

С Вольфом они должны были встретиться на «Парке культуры» в вестибюле. Ехать на машине в центр? Войнов давно от такого отказался. Не доедешь, не найдёшь парковку, а если местечко и отыщется, то ну на фиг — дорого. И потом, от машины надо отдыхать. Раз в неделю хотя бы.

Когда зазвонил телефон, Войнов подумал: Вольф — запутался в метро, или вышел куда-то не туда, или опаздывает. Он достал телефон из кармана, высветилось «Саня». Купол вестибюля над головой сузился и покачнулся. Войнов крепче схватился за поручень эскалатора.

— Это ты? — не то спрашивая, не то утверждая, скользнул по горлу голос Войнова.

— Никит? Никита?

— Привет, — выдохнул Войнов. Говорить было сложно, слова как будто не шли, и приходилось выговаривать их с усилием, так, словно он их все забыл: или после тяжёлой черепно-мозговой, или после инсульта учился говорить заново, вспоминать буквы, строить предложения.

— Прости меня…

— Простил… Разве ты не знаешь? — Войнов сошёл с эскалатора, поискал глазами, куда встать, чтобы не пропустить Вольфа и чтобы тот смог его увидеть.

В руках ощущалась непонятная слабость. Отчего-то хотелось за что-нибудь схватиться, чтобы удержаться, чтобы пальцы почувствовали твёрдое — реальное, настоящее, холодное. Так странно, обычно же пишут в книжках что-то вроде: «Он почувствовал слабость в ногах и покачнулся». А тут — слабость в руках, желание опереться и зацепиться.

— Ты не дома? Не можешь говорить?

— В метро. Могу, — тяжело отозвался Войнов и всё-таки приник, прислонился спиной к стене — пусть так хотя бы. — Почти вышел. Я в вестибюле. Просто может быть шумно.

— Я не думал… Прости меня… Что из-за меня тебе будет так больно… Я… Я знаю, что должен объяснить. Я не хочу, чтобы ты… Никита, слышишь?

Войнов длинно выдохнул. Затылок чувствовал холодную стену. Вокруг сновали люди — туда-сюда, мимо, по своим делам: цветастые юбки, шорты, льняные брюки, сарафан, джинсы, яркая майка, сорочка. Он не мог говорить. Не выходило.

— Никит? Никита?

Господи, как он это делает? Зачем? Зачем произносит его имя? Почему у Саши оно получается таким большим? Объёмным? Войнову всегда казалось, что Никита — простое, маленькое, неприметное, как ребёнок-последыш в крестьянской семье. А теперь он слышал и не мог понять, не мог объяснить, почему Никита — большое.

— Никита? Ты здесь?

— Я здесь. Мне сложно, — насилу вытянул из себя Войнов, — говорить сейчас… физически сложно… Но я здесь. Я тебя слышу.

— Ты ведь тоже об этом постоянно думаешь — почему мы встретились? И если встретились, то не случайно. Как ты это ни назови: судьба, провидение… блядь! Как угодно! Если я скажу, что мне тебя не хватает, что я прокручиваю в голове, тоже, почти постоянно — как мы сможем увидеть друг друга и как я смогу обнять тебя… Я просто хочу твои руки у себя на спине… Хочу тебя в своей постели… Хочу узнать, как ты пахнешь. Как ты будешь смотреть. Какие у тебя глаза, волосы, руки. Ни-ки-та! Я понимаю, что веду себя как говнюк, а ты меня всё равно прощаешь… Это так… неправильно… ужасно, короче. Ты прислал мне стихи, а я их только сегодня открыл. Я сука такая… последний гондон!

— И последние гондоны станут первыми…

— Если тебе рассказать — мне придётся рассказать все четыре последних года. Всё, что со мной было, а я не уверен, что из-за этого тебя не потеряю.

Войнов рассмеялся. Негромко, но истерически. Зажмуривая глаза, ударяя левым кулаком в стену, чтобы запретить себе смеяться. Не помогало.

— Сейчас. Прости. Нервное. Сейчас отпустит.

— Никита?

— Да… Здесь. Я уже в порядке. Нормально.

— Я не могу тебя потерять. Я не хочу… Не хочу!

— То, что мы с тобой… То, что у нас сейчас, — думаешь, так лучше? Я совсем вконец двинулся на тебе, Саня. Я с ума схожу. Это не фигура речи, если что, понимаешь? Это вот, блядь, теперь моя жизнь такая — ебать, безумная, что я, когда слышу твой голос, не знаю, чего хочу больше, убить себя, тебя или кого-нибудь другого. Может, тогда отпустит?

— Ник, хэй! — Войнов всё-таки пропустил Вольфа. Хорошо, что тот сам его заметил. — Давно ждёшь?

— Хэй, — отозвался Войнов. — Я тут кое с кем встречаюсь, — пояснил он Саше. — Нет, ты не отключайся. Подожди, ладно? Я наушник вставлю. Подожди…

— Что-то случилось? — пытался понять Вольф, рассматривая Войнова — отчего эта суета? Вольф коснулся его плеча, и Войнов сглотнул. — Ты выглядишь странно.

— Это Саша, — пояснил Войнов, втыкая в ухо наушник.

— Санечка? — уточнил Вольф, снова так забавно выделяя «ч», припадая на неё в серединке.

Надо же — запомнил.

— Да, Санечка, — кивнул Войнов. — Сейчас, Вольф. Пошли на улицу. Дай мне пару минут.

Они вышли на улицу. Зашагали вперёд в сторону моста.

— Мы с Вольфом идём в Новую Третьяковку на Верещагина. Я ему должен за Дрезденскую. Буду сегодня выгуливать, — пояснил Войнов Саше.

— Вольф — тот самый парень? Немец? — спросил Саша.

— Тот самый, — подтвердил Войнов. Не видел смысла юлить или что-то недоговаривать.

— У вас хорошие отношения?

— Наверное, уже можно сказать, что дружеские.

— Возьмите меня с вами, — внезапно попросил Саша. — Ты можешь включить камеру? Только не на себя, переверни её в другую сторону — чтобы мне было видно то же, что и тебе.

— Ты уверен, что это хорошая идея? — уточнил Войнов.

— Да. Это классная идея. Почему мы не додумались раньше? Или тебе так будет неудобно? Я вам буду мешать? Можете не обращать на меня внимания. Я буду только смотреть…

— Хорошо… Если ты хочешь… — по-прежнему неуверенно произнёс Войнов. — Давай попробуем, — кивнул он, включив ФейсТайм и перевернув камеру.

Войнов объяснил Вольфу, что, похоже, на выставку они теперь отправятся втроём. Тот оказался не против. Саша с Вольфом поздоровались, обменялись несколькими дежурными фразами на английском, типа «как дела?», «приятно познакомиться». На улице из-за машин было достаточно шумно, поэтому Войнов больше не обращался к Саше. Он говорил только с Вольфом, в основном о выставке и о командировке. Но в какой-то момент Вольф всё же спросил (любопытство взяло верх), отчего Саша не включает камеру. Войнов объяснил, что они до сих пор не видели друг друга. И такое вот у них странное общение.

— Окей, — пожал плечами Вольф. — Извини, что я спросил.

— Нет, всё в порядке, — уверил Войнов.

На входе ожидаемо встречал «Апофеоз войны», и Вольф, оторопев, сказал:

— Я точно это где-то видел.

— Картина очень известная, — согласился Войнов. — Это и самая узнаваемая у Верещагина картина.

— Это, знаешь, так… оглушает, — не сразу подобрал подходящие слова Вольф.

— То есть ты даже не погуглил, куда мы идём?

— Люблю сюрпризы, Ник, — кивнул Вольф.

— Тогда смотри — здесь на раме написано: «Посвящается всем великим завоевателям: прошедшим, настоящим, будущим».

— С посланием? Мощно…

— Скажи Вольфу, — прорезался Сашин голос, — что изначально задумка была про Тамерлана. Только черепа оставались на тех землях, где проходило его войско.

Войнов перевёл.

— Вообще, чтобы такая пирамида из черепов могла держаться, у них не должно было быть нижних челюстей. Но это аллегория, мы же помним…

— Ты можешь говорить по-английски. Вольф отлично понимает, — посоветовал Войнов Саше. — Тогда мне не придётся переводить.

— Тогда отдай ему один наушник, — скомандовал Саша.

Войнов послушался и тут же протянул Вольфу наушник.

— Это, собственно, сам художник, — сказал Войнов, кивая на портрет рядом с «Апофеозом войны».

— Почему автопортрет не закончен? — было следующим, что спросил Вольф.

— Портрет. Писал его друг, художник Крамской, — поправил Войнов. — Потому что это единственный его портрет. Других нет. А Верещагин не любил позировать. Его это раздражало. Терпения хватило на одну сессию. Вот — вышло, что вышло. Но я предлагаю дальше двигаться.

— Вернёмся сюда же в самом конце, — сказал Саша уже по-английски. — Апофеоз должен остаться апофеозом, правильно? А значит — последней точкой.

Они надолго зависли в зале с Туркестанской серией.

— О чёрт… — первое, что вырвалось у Вольфа, когда он вошёл в зал и оглянулся.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Войнов.

— Это чудовищно, — проговорил Вольф. — И завораживает…

— Лучше идти с самого начала, а то не получится серия, — это Сашин голос. — Никит, с левого края, где та картина с зелёной травой, «Выжидают».

— Эта? — Войнов и за ним Вольф следом двинулись в левую часть зала.

— Эта, — согласился Саша. — Здесь всё понятно, — перешёл он на английский. — Войско эмира притаилось на холме — сейчас будет нападать. Следующая картина — это уже сама атака: «Нападают врасплох». У наших вариантов, как видите, немного. Не отстреляются. И там должна была быть ещё одна картина, где солдат осталась всего горстка, большинство уже погибли. Но её Верещагин сжёг.

— Сжёг? — переспросил Вольф. — Зачем?

— Эти картины не понравились ни императору, ни генералам.

— Ни развевающихся знамён, ни победоносных маршей. Не торжественно. Не патриотично, — добавил Войнов.

— Величие проигравших. Как у Кавафиса, — сказал Саша по-русски.

— Как у Кавафиса… — эхом повторил Войнов. Это был только им одним известный код, им одним известная клинопись.

— Этот цикл так и называется — «Варвары», — Саша снова перешёл на английский. — Сейчас я попробую вспомнить, как у Кавафиса начиналось «В ожидании варваров».

Саша замолк на пару секунд. И продолжил:

— What are we waiting for, assembled in the forum? — The barbarians are coming today.

— Чего мы ждем, собравшись здесь на площади? — Сегодня в город прибывают варвары¹, — тут же подхватил Войнов.

Войнов взглянул на Вольфа: кажется, тот даже уже не пытался понять, что происходит. Он просто продолжал офигевать, иногда уточняя что-то, что ему не было понятно, одним ухом слушая Войнова, другим — Сашу.

Они перешли к следующей серии, где варвары приготовили мешок для русской пышноусой головы, которую в руке за волосы сжимал один из них. А справа антагонистом висела другая картина: солдатик наш раскуривает трубку всего в двух шагах, если не в шаге от убитых противников, которых совсем недавно настигли пули и сабли, ещё кровь не успела запечься, и теперь они были свалены, как тюки, друг на друга у городской стены.

— Лучшая книга, написанная о войне, — антивоенная книга, — сказал Саша.

— Лучшая картина, написанная о войне, — антивоенная картина, — согласился с ним Войнов.

— В войне не бывает выигравших, — согласился Вольф.

Потом они какое-то время рассматривали ещё две большие картины из Туркестанской серии. На одной к султану прямо под ноги выкатывается одна из кучи поднесённых ему в дар голов. А он стоит в ярких чалме и халате, рассматривая трофеи. На другой была красивая мечеть, которую хотелось рассматривать, а перед ней площадь. А на площади тоже на пиках — головы. Вольф даже не сразу их заметил, сказал сначала — какая мечеть красивая, как детально написана. Не тут-то было.

— Почему везде головы? — спросил Вольф.

— Две головы — хорошо, а пятьдесят лучше. Можно какой-нибудь подарок посложнее халата получить от султана, — объяснил Саша.

— Туркестан — где это?

— Средняя Азия, — пояснил Войнов.

— Но не Аравийский полуостров, — продолжал соображать Вольф.

— Между Ираном, Афганистаном и Казахстаном, — пришёл на помощь Саша. — Я сейчас пришлю ссылку на карту.

— Жестокий ваш художник, — хмыкнул Вольф.

— Явно не добрый, — согласился Войнов. — За то и был бит и порицаем.

— Не хотели ему верить, — продолжил Саша. — Как будто так не бывает. Слишком сгущает краски. Позорит отчизну.

В следующих залах уже было не так тревожно. Всё ещё варвары, но уже не такие и не те: в головных уборах и военных рубахах. Яркие, но всё куда проще — разные образы, разные этносы, в полной боевой выкладке: кто с луком и колчаном, кто с саблей, кто с пикой. Ещё висели просто портреты: киргизов, дервишей, афганцев, узбеков, бухарцев, индусов, факиров, сикхов, браминов, буддийских монахов. Все были непередаваемо яркие — так что не хотелось даже переводить взгляд с одного лица на другое. А буйство красок было таким, что даже не вполне верилось, что там, на Востоке, взаправду может быть так — непередаваемо сочно и солнечно.

— Какое красивое лицо у девушки, — сказал Вольф, остановившись у портрета бачи.

— Это мальчик, — пояснил Войнов. — Бачи в Средней Азии — мальчики для удовольствий. Женщины — для детей, мальчики — для удовольствий. *

— Господи, какой ужас, — выдохнул Вольф. — А там же вот мальчик ещё на картине был, которого покупают старики, — вспомнил он. — Совсем маленький. Ещё по-детски пухленький. Это тоже — для этого? — не вполне поверил он.

Войнову оставалось только кивнуть.

— Ваш художник просто ужасен, — повторил Вольф.

— Не нравится? — спросил Саша.

— В том-то и дело, что нравится… Пойдём дальше. Но всё равно — ужасен…

— Ну тут я согласен.

Дальше шли по большей части пейзажи: горы, ущелья, мечети, храмы, развалины, буддийские ступы. Небо на картинах было такой синевы и прозрачности, что казалось даже в жизни подобное невозможно. Отовсюду лилось жаркое ясное солнце, и Саша попросил Войнова на некоторое время задержаться у упирающихся в синюю гладь белоснежных пиков, потом у навьюченного посредине караван-сарая верблюда и ещё у мраморной набережной в Раджнагаре.

— Это безумно красиво, — сказал Саша по-русски. — Никогда не видел такого ослепительного солнца.

— Тогда нам надо ехать в Индию, — сказал Войнов. — И в Самарканд.

— О чём вы говорите? — не выдержал Вольф.

— Обсуждаем поездку в Индию, — пояснил уже по-английски Войнов.

— Ничего себе вы быстрые.

— Верещагин говорил, — добавил Саша тоже по-английски, — что, если бы не было войн, он бы писал одно только солнце.

Они недолго задержались на Русской и Палестинской сериях. Вольфу, конечно, понравилось Русская — с теремами, иконами, папертями, массивными балясинами и лучами света в горнице, на что Саша заметил скептически:

— Никита, пожалуй, выбрал для тебя самого «не русского» из всех русских художников.

Дальше была серия 1812-го с замерзающей в снегах наполеоновской армией и расстрелом в Москве поджигателей, и Балканская — тоже снежная, с Шипкой, погибающими в метели часовыми, со Скобелевым на коне, торжествующим победу, вверх летят шапки и со всех стороны несётся стройное «ура!», а на переднем плане, крупно всё те же: сереющие на нечистом окроплённом снегу шинельки, винтовки, мундиры со вздёрнутыми вверх окоченевшими руками — припорошенные снежком солдатики.

Уже под конец задержались перед обязательной «Панихидой». Пытались рассмотреть (зачем-то) чуть не каждого павшего в белой (если повезёт, если досталась и если осталось что в неё облачить) нательной рубахе на бескрайнем, уходящем за горизонт под низкими тяжёлыми тучами сухостойном желтеющем поле: тела, руки, головы, наспех присыпанные землёй, а дальше только темнеющие пятна волос и потом, насколько хватит глаз — уже только степь, поле, поле, поле…

Удивительно, что и на триптих про казни (который, к сожалению, остался диптихом) хватило внимания и сил. Обыденно и серо на первой: едва различимые сквозь снег и пургу, а оттого, может, и не такие страшные виселицы для народовольцев. А вот что интереснее и точно страшнее — толпа: наблюдающая, ждущая. На второй, у распятых римлянами — тоже толпа, только уже больше сочувствующая, оттеснённые стражей еврейские старцы и плачущие женщины.

— Должно было быть три картины, — снова возник Сашин голос. — Но осталось две. Третья, «Подавление индийского восстания англичанами» или попросту «Казнь сипаев», вероятно, уничтожена.

— Тоже Верещагиным? — на этот раз уточнил Войнов.

— Нет. Думают, что англичанами. Нам не понравилась казнь декабристов, англичанам, ясное дело, казнь сипаев дьявольским ветром.

— Дьявольский ветер? — переспросил Вольф.

— Берут пушку, привязывают к жерлу человека, стреляют. Тело разлетается на куски, голова всегда спирально идёт вверх. Это не моё описание, если что. Самого Верещагина.

— То есть он видел? — уточнил Вольф.

— Он участвовал во всех походах и военных операциях, которые потом изображал. И в Индии одно время тоже жил. Это политика. Нам в то время с англичанами не полагалось ссориться.

— Потрясающе, — сказал Вольф. — Я, кажется, совсем обалдел от вашего Верещагина.

Саша рассмеялся.

— Саш, фотка этой третьей картины осталась? — спросил Войнов.

— Да, осталась. Я, знаешь, ещё когда-то давно читал что-то, и там было про дьявольский ветер — я пошёл гуглить и первым делом наткнулся на эту картину. Она жуткая, правда. Покруче остальных двух из серии. Там фишка знаешь ещё в чём? Если бунтовщики попадались из разных каст — а это было неминуемо, — то останки высокородного как нефиг делать могли смешаться с останками парии. Индусы этого дико боялись. Не отмоешься ведь потом.

— Пришлёшь фотку? — попросил Войнов.

— Пришлю, если хочешь. Погоди тогда…

И буквально через несколько секунд:

— Сань, ты там гуглишь?

— Угу. Ты же сам просил.

— Можно ещё вопрос?

— Валяй.

— Ты откуда всё это знаешь? Ну вот это вот вообще всё. Про картины, про Верещагина. Был здесь с экскурсией?

— Я просто много читаю, — отозвался Саша. — Я думал, ты уже в курсе. Был период, когда из всех развлечений у меня был только планшет, ну и книжки частично. Вот я смотрел и слушал днями и ночами напролёт.

— А я думал, вы сговорились, — послышался голос Вольфа.

— Нет! — в один голос ответили Войнов и Саша.

— Я почитал кое-чего, — признался Войнов. — Не мог же я тебя так вести, совсем без подготовки. Но так, по верхам чисто. Совсем не как Саня.

— Теперь я буду думать, что русские все такие, — сказал Вольф.

— Тебя ожидает большущий облом, — предупредил Саша, рассмеявшись.

— Он лучший, — изобразил Войнов только для Вольфа, одними губами, и поднял вверх большой палец.

Закончили, как и должны были, Японской серией. Наконец после всего военно-зловещего — подобие покоя, как будто гармонии. Японки, храмы, зонтики, лодочки — крупными и смелыми, похожими на импрессионистские, мазками.

— Япония стала его последней темой, — пояснил Войнов. — Верещагин подорвался на мине на броненосце «Петропавловск» в тысяча девятьсот четвёртом.

— Погиб, как и жил, на войне. Всё время надеясь донести до нас, идиотов, только одну мысль — что война это херово, — добавил Саша.

— Наверное, для него и не могло быть другого конца, — подытожил Вольф. — Парни, спасибо! — разразился он благодарностями. — Это было потрясающе… Санечка, спасибо!

— Никите спасибо, что не отказался взять меня третьим.

— Звучит-то как двусмысленно, боже! — прикрылся ладонью Войнов.

— Я знал, что тебе понравится, — рассмеялся Саша.

Они устремились к выходу.

— Так, стоп! — вдруг тормознул их Саша. — На «Апофеоз войны» теперь стоит взглянуть совсем другими глазами.

— Да, чёрт, мы забыли…

— Ну и напоследок — снова про черепа и головы. Вольф, I'm really sorry, — повинился Саша. — Относительно черепов на этой картине существует несколько легенд. Одна из них гласит, что однажды женщины Багдада, устав от измен собственных мужей, попросили Тамерлана их покарать. Тамерлан приказал отрезать головы всем провинившимся. Говорят, виноваты они были в содомском грехе…

— Бог ты мой! Саша! — ещё раньше Вольфа воскликнул Войнов.

— Так могло быть на самом деле? — спросил Вольф.

— Это лишь один из мифов. Но я без понятия, — отозвался Саша.

После Верещагина решили через Музеон, по набережной, дойти до Стрелки, где Красный Октябрь. Там где-нибудь пообедать, потом перейти по мосту к Храму Христа Спасителя (Вольф настаивал зайти внутрь, Войнов упирался) и оттуда уже, с «Кропоткинской», разъехаться по домам.

Войнов любил Остров. Хотя сам бывал на нём от силы, может, раза три или четыре. Любил, наверное, потому, что Остров был совсем не похож на Москву. Попадая внутрь, под переходы краснокирпичных фабричных трёх-пятиэтажных зданий, Войнову всегда казалось, что он не в Москве. Может быть, в Европе (конкретной привязки не было), может, где-то ещё, но вокруг жизнь почти останавливалась, замирала: здесь не было суеты и беготни, толп народа, машин. Место казалось тайным, укромным, предназначенным будто специально для него, для Войнова, чтобы он ненадолго смог остановиться и выдохнуть, отдохнуть, сидя за столиком кафе, отвлечься от всего, что тяготит и тревожит.

Войнов поймал себя на том, что на Острове тоже хотел бы быть с Сашей. Он показал бы Саше своё любимое место. Интересно, а какое его? Наверное, это какой-то прикол, подъёбка судьбы (звучит-то как! подъёбка!), что каждый раз, когда он хочет быть с Сашей, рядом оказывается Вольф. Конечно, Вольф классный. И да, Войнов теперь хотел бы, чтобы они стали друзьями, не бест фрэндс, как говорится, а риал фрэндс, риал баддиз. И у Войнова с Вольфом всё было отлично, кроме одного момента — Вольф не был Сашей.

До Стрелки по Крымской они дошли достаточно быстро, хоть и двигались не спеша — куда торопиться? Погода стояла хорошая. Народу было немного. В воскресенье летом многие всё-таки на дачах, ну или где-нибудь в отпуске, главное — не в Москве. От Москвы подальше.

Уже на Острове, тоже немного прогулявшись — Остров Вольфу понравился, — они присмотрели ресторанчик и отправились туда обедать. Пока ждали заказ, Вольф всё же решился спросить (они опять перешли на немецкий, Войнов выдохнул — какое облегчение!):

— Давно ты знаешь Санечку?

— Недели две. Может, чуть дольше.

— Значит, вы только познакомились?

— Ощущение такое, будто знакомы несколько лет.

— Мне кажется, это серьёзно, Ник. Или я ошибаюсь?

— Хотел бы я, чтобы ты ошибался…

— И ни разу не виделись?

— Я даже примерно не представляю, как он может выглядеть. Знаю только, что стройный. И кудрявый. Двадцать с небольшим.

— Он собирается с тобой встретиться в ближайшее время?

— Он хочет. Но не может.

— Как это?

— Не знаю, Вольф, — развёл руками Войнов. — Тоже не понимаю.

— Он не хочет секса?

— Мы занимаемся сексом почти постоянно, — усмехнулся Войнов. — По телефону.

— Живя в одном городе?

— Как-то так, да, получается, — невесело выдохнул Войнов. — Он боится увидеться. Говорит, что не хочет меня потерять.

— У него какие-то физические особенности?

— Если бы я знал… Мне бы хоть немного определённости, понимаешь? Чтобы я сообразил, в каком направлении двигаться. Но получается — мы так много разговариваем, что я уже знаю о Саше почти всё. И в то же время — я ничего о нём не знаю.

— Ну не может же так длиться вечно?

— Всему есть конец, конечно…

Войнов себя знал. Да, он никогда не влюблялся так сильно. Но он себя знал, и Вольф был прав — это не сможет длиться вечно. Однажды и, возможно, совсем уже скоро, если ничего не изменится, он себя сломает. Возьмёт и оторвёт с мясом, с кожей. Просто не захочет себя больше мучить. Лучше один раз по живому, пусть проораться от боли, но вытянуть из себя, вытащить — и бросить, оставить, уйти.

— Если у Санечки какие-то особенности, ты думал об этом? Ты сможешь их принять? — спросил Вольф серьёзно.

Войнов на какое-то время замолк. Он задумывался над этим, размышлял, и не раз. Но всё это как будто не обозначалось конкретно. Всегда было слишком расплывчато — ну мысли и мысли. Он не думал, примет ли, и тем более не думал, сможет ли с ними жить, с мифическими, вероятными Сашиными особенностями. А в тот момент, когда Вольф задал вопрос, действительно серьёзно — Войнов понял, что пора ответить. Самому себе. И честно.

— Учитывая, как я по нему сохну… С ним я хочу быть больше, чем без него… — начал Войнов.

— Нет, Ник. Давай без всей этой риторики. Посмотри на себя, на то, как ты живёшь, к чему ты привык, и просто скажи, себе ответь — да или нет? Ты примешь его? Любым?

Войнов ещё помолчал немного. Потом сказал отчётливо, ясно:

— Да. Я приму его. Я буду с ним. С любым.

— Ну вот, — выдохнул Вольф, откидываясь на спинку кресла. — Уже должно быть легче. Хоть какая-то определённость.

Потом, когда принесли рёбрышки, пиво, закуски, жизнь опять заискрилась, заблестела, словно блики на куполе Храма Христа Спасителя. Новодел, который Войнов, по правде сказать, не выносил и никогда в нём внутри не был. Но храм был виден с терраски ресторанчика, в котором они с Вольфом обедали: солнце светило, купол золотился. Жизнь, одним словом, налаживалась.

— Послушай, но Саня же не только себя не показывает, — внезапно продолжил Войнов, будучи уже слегка во хмелю. — Он и меня видеть не хочет. Не разрешает включать камеру, фотки присылать. Почему мне-то нельзя?

— Правда не понимаешь почему?

— Ну, чтоб симметрично всё было. Ни он не показывает, ни я… Ну и одному как-то рожей светить в камеру не здо́рово. Я же не вебкам-моделька, ха-ха!

— Он не хотел, чтобы ты в него влюбился. И сам не хотел в тебя влюбиться. Это же просто, Ник.

— Фак, — сокрушённо выругался Войнов. — Но я-то втрескался в голос… Потом вообще втрескался.

— И он тоже, — кивнул Вольф.

— Думаешь, он тоже?

— Уверен.

* * *

В метро Войнова развезло — он заснул, проехал свою остановку. Разбудили на конечной — пришлось возвращаться обратно. Домой попал около шести. Алкоголь к тому времени уже выветрился (да и пил он немного — три бутылки пива). Войнов немного прибрался, потом взял велик и поехал в зал.

Ужасно не хотелось двух вещей: завтра на работу и разговаривать вечером с Сашей, хотя, прощаясь после выставки, они договаривались созвониться. Войнов не мог сказать — не хотелось разговаривать, но вот не мог не почувствовать, как что-то внутри начинало рваться. Это как канаты: держат и держат у пристани катер, хорошо, крепко держат, без нареканий — но как бы ни держали, рано или поздно начинают перетираться, постепенно, по ниточке, сперва совсем незаметно, а потом всё больше и больше. Пока однажды, если их, канаты, не заменить — катер унесёт в открытое море. Ищи-свищи тогда — поздно…

Войнов первый раз чувствовал что-то такое смутное — начинают перетираться ниточки. Особенно когда они с Сашей прощались после музея. Войнов уловил — голос у Саши как будто другим стал. Войнов ощущал себя едва ли не связанным. И это было неприятно. Саша должен был отключиться. Они с Вольфом отправлялись гулять дальше. Саша не хотел его отпускать. Он не говорил этого явно, но напряжение ширилось в воздухе. Ноты, интонации в голосе изменились — на требовательные, отчаянные, резкие. Саша просил позвонить в их обычное время. Не как всегда, уже даже привычно: «Позвонишь мне вечером, ладно?» — мягко, играя, чуть-чуть нерешительно, а в этот раз без вопроса, фактом, почти ультимативно: «Позвони вечером. Я буду ждать». Потом, когда они с Вольфом шли по набережной и когда сидели на террасе ресторанчика на Острове, это чувство ушло. После пива Войнов и думать о нём забыл. А вот дома — опять обозначилось, всплыло. Как будто Войнова к чему-то подталкивали. И как будто он смутно, но чем-то уже начинал тяготиться. Дурацкое чувство.

Поэтому, вернувшись домой после зала, Войнов отдохнул, включил телевизор и потом, когда на часах уже перевалило за одиннадцать, стал подталкивать себя к звонку Сане. Долго не мог решиться, но позвонил: убедил себя, что его начала доканывать неизвестность в отношении всего, что было связано с Сашей. Нажал на недавний номер и соединился. Сказал:

— Привет, Сань.

— Привет. Давно вернулся?

Войнов слышал Сашин голос. Но магия отчего-то перестала работать. Мистики не было.

— Я уже успел в зал смотаться. И дома прибраться. А ты думал, я с Вольфом до утра зависать буду?

— Нет, я не…

— У меня нет ничего с Вольфом. Да, несколько раз был секс. Считай, что по дружбе. Иногда так случается. У мужчин-геев ещё как случается, Саня. Особенно когда ты один и тебе реально хуёво. В некотором роде такая морально-половая поддержка.

— Я понимаю.

— Но сейчас предполагается, что я несвободен. Поэтому отношения с Вольфом переходят в «чисто друзья». Не друзья-любовники, Сань, понимаешь?

— Ты… вполне… свободен, Никита.

Ну вот опять! Войнову захотелось орать, ругаться, сломать что-нибудь. Он еле сдержался.

— То есть ты даёшь добро? Ну спасибо. Не знаем уже, куда и деваться от милости вашей! Ты мне сообщаешь сейчас, не совсем уверенно, правда, что я опять — по глупости или слишком самонадеянно? — решил, что мы не чужие друг другу люди. Ах, ну прости идиота! Жаль, реверансов ты не увидишь. Камеру же мы не включаем… Саша, ну хватит. Пожалуйста, хватит… Это даже для меня, знаешь, перебор. Такие качели…

Войнов сорвался. Они долго, наверное, дольше минуты молчали. Войнову казалось, что он даже физически чувствует, как дрожит невидимое, натянутое между ними силовое поле. А он в этот раз подошёл слишком близко — вопреки страху, что снедал последние дни и недели. Он не должен был нарушать черту, вступать в это поле, но теперь Войнов понимал — слишком поздно, и ему придётся продвигаться вперёд. Отступить он теперь просто не сможет.

— Я еду в командировку в Гамбург. Недели через три, — сказал он.

— В Гамбург? — переспросил Саша. Голос слышался севшим, поблёкшим.

— Вероятно я задержусь там на несколько месяцев. Месяца на три-четыре. Не могу пока сказать точнее.

— Вольф тоже там будет? — уточнил тихо Саша.

— Вольф тоже там будет, — подтвердил Войнов. — Он скоро уже улетает.

— Ясно, — сказал Саша, и — опять тишина.

Войнов подождал немного. Но всё же не выдержал.

— Это всё, Сань? Всё, что ты можешь мне сказать?

— Вольф — он классный…

— Спасибо, я знаю.

— И чисто внешне он очень…

— Ты видел?

— Конечно я видел. Ты столько раз поворачивался к нему. Я видел…

— Прекрасно. Пожелаешь нам счастья?

— Я только хочу, чтобы тебе было хорошо.

— Саня, ты ненормальный?! — крикнул, теряя берега, Войнов. — Что ты несёшь?! Это путь в никуда, понимаешь? Зачем ты мне это говоришь?! Ты думаешь, так будет лучше? Нихуя, Саша, нихуя! Господи, да зачем же ты только это всё делаешь?! Это маразм какой-то!

— Никит… Никита… Прости, Ни…

— К чёрту тебя, Саня. Вот просто к чёрту, — беспомощно выдохнул Войнов. — Я иду спать. У меня болит голова, и мне нужно выспаться.

— Никит, подожди!

— Спокойной ночи.

Войнов нажал «отбой» раньше, чем успел что-то дальше услышать. Ему стало страшно. Хотелось выть, орать, но он не стал. Только уронил голову, посидел несколько минут без движения, потом поднялся с дивана и пошёл чистить зубы.

Услышал из ванной, как мобильник надрывается Сашиной мелодией — Войнов её поставил буквально вот только что, персонально на Сашу. Life is real² — да, вот так вот — с глубоким подъёбом себе самому, ну и Саше, наверное, тоже. Войнов сплюнул пасту и метнулся в комнату.

— Да, Саша, да!

— Я хочу встретиться… Ты слышишь? Никита? Мы можем встретиться?

У Войнова сразу весь воздух кончился — как будто разом из лёгких вышибли. И слова так же — закончились. Он несколько раз коротко сжал и разжал челюсти. Сказал еле-еле:

— Не отключайся. Сейчас. Мне нужно сполоснуть рот от пасты. Я быстро. Ты не отключайся только.

Снова метнулся в ванную. Прополоскал рот. И бегом в комнату.

— Когда? — выдохнул Войнов в трубку.

— Во вторник? В среду?

— Тебе всё равно? Тогда во вторник. Конечно, во вторник! Приедешь ко мне? Или мы где-то встретимся сначала?

— Я забронирую номер.

— Ладно. Если ты хочешь. Давай так. Без проблем.

— Ты… Ты только должен подумать…

— Да, Санечка, да! Что, мой родной?

— Правда ли ты захочешь со мной встретиться? У меня есть несколько условий. И ты должен понимать, что я…

— Мне неважно, хороший. Я согласен, маленький. Будет так, как ты скажешь.

— Подожди, Никит. Ты послушай, и потом примешь решение.

— Окей, ладно. Давай.

— Ты не будешь меня видеть. Тебе придётся завязать себе глаза перед номером. И потом ты постучишь — я открою. Повязку ты снимешь только тогда, когда я уйду. Это главное условие. Если она вдруг спадёт — там всё равно будет почти ничего не видно. Ты просто наденешь её снова, договорились?

— Да… Хорошо… Как тебе будет удобно.

— В туалет или в ванную я тебя провожу. Там повязку можно снимать. При выходе — надеваешь повязку, стучишь, я открываю. По той же схеме.

— Я понял.

— Это важно. Пообещай, что не будешь снимать повязку и не будешь включать свет.

— Обещаю… Конечно…

— Ты не сможешь меня трогать ниже груди. Только лицо, волосы, голову, шею, плечи и руки.

— Ладно… Целовать можно?

— Можно.

— Фух!

— Всё, что от груди вниз, ты не трогаешь. Ни сзади, ни спереди. Обещай мне.

— Обещаю.

— Уверен?

— Да. Если только что-то задену случайно.

— Это не страшно.

— Специально руки распускать не буду. Я обещаю… А тебе меня можно трогать?

— Мне — можно.

— Это нечестно, — вздохнул Войнов. — Но ладно.

— Ты можешь отказаться.

— Не дождёшься, Сань. Только не проси меня затыкать уши, ладно? Ты ведь будешь со мной говорить?

— Конечно буду, Никита, — Саша на том конце улыбнулся.

— Успокоил. Хоть голос со мной останется. Куда я без него теперь? Какие-то ещё остались условия?

— Нет. Это всё.

— Значит, следуй за голосом, верно?

— Как-то так, да. Я тебя не испугал? Своими условиями?

— Если ты думаешь, что меня ещё чем-то можно испугать… После всего, что у нас здесь творится… Пф-ф…

— У меня никого не было, — признался Саша. — Физически. Но я представляю, что и как… делается. Очень неплохо, мне кажется. Я смотрел до хрена порно… Но тебе придётся меня направлять, если что. Я готов учиться. Я думаю, я способный, Никита.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, маленький, — отозвался Войнов.

— Ты всё ещё не испугался?

— Ни капельки.

— Я даже ни с кем не целовался. Если только… В детском саду считается?

— Это не страшно, Санечка.

Нецелованный. Ненаглядный. Мальчик мой. Сердце в груди переполнялось, заходилось от нежности, которой вдруг стало так много, что Войнову казалось, она затопит комнату, потом всю квартиру, потом целый подъезд и выплеснется наружу так, что поспешит по тротуарам и улицам, как вода после дождя, и как-то обязательно, неизменно найдёт свой путь, проложит дорогу к Саше, к Санечке. Господи, откуда в нём столько — так много любви и нежности?

— Тогда я забронирую гостиницу на вторник. Ты не передумаешь?

— Нет. Конечно нет. Главное, ты не передумай.

— Я тоже не передумаю. Где искать гостиницу? Хочешь, к тебе поближе? Где ты территориально?

— Мне всё равно, Сашенька. Прилечу куда угодно.

— Правда?

— Не сомневайся. Как мне одеться? Что тебе нравится?

— Мне тоже неважно, Никита. Я тебя вытряхну. И съем. Из любой упаковки.

— Обещаешь?

— Обещаю, конечно. Во вторник сможешь проверить.

__________________________

¹ «В ожидании варваров», пер. В. Шмакова.

² Жизнь реальна (англ.), песня Queen.

Глава 16. Who Wants To Live Forever *

То, что Саша согласился (Саша же! Санечка!) встретиться, казалось чем-то невозможным, нереальным, желанно-нежданным. Войнов так сильно хотел этого, что в какой-то момент, наверное, даже сам перестал верить, что они когда-нибудь увидятся. Хотел до озверения, но вот верил ли? В какой-то момент устал уже. Чёрт его знает, может, отчаялся. И вот — вторник. Дожить только до вторника. Всего ничего! Каких-то два паршивеньких дня. Полтора, если считать более въедливо. В голове чего только не крутилось — и как они будут, и как не трогать, вернее, трогать, но только сверху и не везде. И с повязкой этой — сущая адская бдсмщина. Как будто Саня его там, в гостинице, будет пороть и подвешивать. От вида Сани, затянутого в корсет и кожу, становилось смешно, но не очень, а больше — неуютно и глупо как-то. Его Санечка! Бре-е-ед! Божечки, да когда же они уже встретятся?

В ночь с воскресенья на понедельник Войнов спал еле-еле, кое-как, урывками. Внутри колошматилось — и тоже всё как-то урывками, кусками, отрывками. Надо спать! Надо! А то как же во вторник, всё уговаривал себя Войнов. Вот только помогало ну так, на троечку.

Нервное возбуждение его било и весь понедельник. И ведь главное дело — не сексуальное. То есть в объятии этого нервного (sic!) возбуждения хотелось закричать или даже позвонить Ренатику: «У меня будет секс!» — но вместо «секса» орать: «Санечка! Я Саню увижу! Охуеть, да?!» Увижу?! Ха-ха! Ну то есть… Для Войнова это в любом случае было равносильно «увидеть». Коснуться, получить возможность быть рядом и чувствовать голос, дыхание у своего плеча, у своего уха — какое же счастье! Раньше бы Войнов вряд ли понял, как такое возможно — согласиться на малое, на что-то настолько странное, не целое. А теперь… Да теперь он и сам стал другим. Вероятно, даже другим человеком в чём-то. Дождаться бы только вторника…

Саша позвонил ещё утром, когда Войнов на работу ехал. Он включил Сашу по хэндс-фри на громкую и услышал сразу после короткого «привет»:

— Ты меня заказал у Ромы Эски? Мне тут с утра пишут — продажи книжки взлетели. Я не заходил пару дней к себе на страницу, а у меня тут аншлаг! Подписоты привалило!

— Почему ты думаешь, что это я? — аккуратно поинтересовался Войнов. О, фак! Не хотелось бы вот так всё испортить. Он же не сердится? Правда? Точно?

— Ну а ещё кто, Никита?

По голосу понял: нормально всё, доволен, не рвёт и не мечет вроде.

— Откуда мне знать? У тебя поклонников сколько…

— Да хорош, Никит, заливать-то! — улыбнулся, засмеялся. Санечка!

— Значит, не сердишься?

— А должен был? Ты лучший, Никит. Я тебя обожаю… Я так хочу быть с тобой. Ты не передумал?

— А ты на это надеешься?

— Ни в коем разе, Никитушка.

— Ну перестань так называть меня. Я ж за рулём, на работу еду и всё такое… Как мне прикажешь обожать тебя со всей горящей во мне силой и мощностью.

— Ублажать? — расхохотался Саша.

— Обожать всего лишь. Санька. Ну тебя.

— Ладно. Я потом ещё наберу. Хорошего дня, Ни-ки-туш-ка!

Ну блин, ну ваще — нельзя же так! Ни-ки-туш-ка! Его этим фирменным голосом! Ох! Как херо… Как хорошо-то, блядь! Хоспади…

На работе работалось. Как-то, но вроде работалось. В обед Саша набрал снова:

— Я забронировал номер. От твоей работы недалеко вроде. Чтобы тебе не мучиться в пробках. Я тебе сейчас фотки номера скину.

— Угу, давай.

— Прям щас?

— Да. Я сразу и посмотрю, на каких шёлковых простынях ты меня планируешь разложить. Уже завтра. Хм…

— А вдруг тебе не понравится?

— Воочию ведь всё равно не увижу. Так что…

— Я старался, честно… Погоди… Смотри, вот…

В Вотсап насыпалось несколько фоток номера и ссылка на сайт гостиницы. Войнов сразу открыл и посмотрел. Люкс. Даже двухкомнатный. Кровать. Диванчик. Большая ванная. Гостиница «Останкино». Недалеко от него. И место неплохое, у парка, спокойное. Народу должно быть немного. Машину будет куда поставить.

— Бох ты мой, люкс? Серьёзно? Да я, похоже, олигарха подцепил! Ай да Войнов, ай да сукин сын!

— Ага, три шестьсот. Олигарха. Конечно, — подхватил Саня. — Я к девяти туда подъеду. А ты приезжай как получится, договорились?

— Угум.

— Только не раньше девяти, ладно?

— Как ты велишь, о мой султан! Как скажут уста твои, мой повелитель!

— Так бы и сразу, Ни-ки-туш-ка.

Шутки шутками, но внутри всё по-прежнему сжималось и замирало. Нервное возбуждение понемногу сменялось страхом: неявным, но навязчивым, приставучим. После работы Войнов опять поехал в качалку — работал только над руками и прессом. Над abs’ом особенно. Всегда помнил, что Санька отчего-то на сикс-пэк падок. Войнову вообще казалось, что он за последние недели скинул то лишнее, что набрал после дурацкого своего повышения. По меньшей мере, ощущения такие были. И по одежде тоже заметил. Влезать во всё своё стал как-то более свободно. Подумал, надо бы взвеситься. Но это было ему только на пользу. Да и пресс выглядел более подсушенным. Так что спасибо кому? Сане.

* * *

Вторник начался как-то… Нехорошо он, в общем, начался. Заснул Войнов накануне только со снотворным, без колёс не вышло бы. А если бы не заснул — ну какой ему секс, какой ему Саня? А ночью спалось тяжело и беспокойно, и опять мучили сны, гнилые кошмары. И если снилось бы что-то другое, не Саша! Да что угодно, кто угодно — любые монстры и вурдалаки, любые собаки и черти. Но приходил один только Саша — и разве можно было что-нибудь с этим поделать? Только если отрезать себе голову. Но выход, прямо скажем, не самый правильный.

Снилась пустыня, бескрайнее песчаное поле, прожаренное солнцем и злыми сухими ветрами. Остов крепости — просто груда пропыленных жёлтых камней. Ни травинки, ни деревца — только перекати-поле и, может, то тут, то там юркнет ящерица. Над головой — Войнов помнил, он поднял глаза — кружили птицы с огромными крыльями. Сходясь вместе, они застилали солнце, а расходясь, принимались парить по двое ‒ по трое: там несколько, подальше тоже и над развалинами крепости...

И там был Саша — посреди песчаного поля. Приближался быстрым шагом, как в ускоренной съёмке. Высокие сапоги, шаровары, рубаха, кепка с белым платком — в общем, солдат Туркестанской. Лица ещё не было видно — далеко потому что, только фигура и тёмные загорелые руки. Но Войнов уже чувствовал издалека, что не надо туда Саше ходить, к останкам крепости — не приближаться. Он хотел ему крикнуть: «Стой! Стой же, чёрт окаянный! Стой! Не ходи! Там погибель! Там что-то плохое!» Но только смотрел на всё это как зритель, как будто из зала кинотеатра. И что толку кричать в экран?

Он и не крикнул. Он просто увидел, как из развалин появляется чёрная голова в высоком тюрбане, как сверкают глаза, и неприятель прыгает тенью вперёд. В три длинных подскока он около Саши, в руке мелькает отчего-то штык, а не сабля. Он пронзает Сашу прямо под рёбрами, глубоко загоняет жало в живот. Саша падает без звука, только сначала с удивлением, а потом с мукой в больших расширенных тёмно-зелёных глазах — словно густо усыпанный палой хвоей полог у леса. И тогда только видно, какое у него с едва видными усиками молодое лицо, какая чистая, солнцем омытая кожа. Как он жизни не видел, ещё не успел. А теперь поздно. Уже не увидеть. И ему жаль умирать. Так не хочется под этим всепоглощающим солнцем и иссушающим ветром, на чужом горячем песке, вдали от дома, от тихо шепчущей речки, от матери милой… Но что же поделать? Короткая жизнь у солдата…

Войнов проснулся по будильнику, на полчаса раньше, чем поднимался обычно. Потёр глаза, тряхнул головой. Вот же ведь Верещагин! Надо же такому присниться! Он медленно поднялся, дошёл до туалета, отлил, потом переместился в ванную. Весь помылся, везде побрился, почистил зубы и вышел чистым, свежим и гладким, как сияющий рождественский младенчик. Закинул в сумку одежду переодеться: джинсы и любимую белую рубашку-косоворотку, ещё смазку (да-да, купил наконец мятную!), коробку презервативов, упаковку салфеток. Стал собираться на работу. Вотсап подал голос.

«Morning, gorgeous! Great day to have sex, huh?»¹

Ну вот — бодрого утра на английском Саша ещё не присылал. Это показалось прикольным и милым.

Саша прислал ещё гифку с колокольчиком, в который звонят — Ring for sex². Ну, чтобы совсем быть правильно понятым, угу. Чтоб наверняка.

Войнов ответил: «Yeah, babe. Definitely! Eager to c u!»³

«At 9. I’ll be waiting 4 u. Kisses! Have a good day, sir!»

И это бодрое Санино утро, слава богам, очень сгладило остатки беспокойной ночи, умалило нервяк, который Войнова неизменно крыл из-за того, что вторник — вот он, уже здесь, дотянули, доехали. Теперь встретиться и не облажаться. И любить Сашу настолько, насколько он разрешит, насколько позволит.

На работе день выдался на редкость дебильный. От Войнова все чего-то хотели, постоянно тусили в кабинете, вопросы какие-то задавали (его бесило, что глупые) и вообще вели себя малоадекватно. Впрочем, наверное, Войнову это казалось, потому что он был на взводе и думал о вечере только. И Саша больше ничего не присылал, не писал, не звонил. Он же не передумает? Не передумает? Господи боже!

В общем, день худо-бедно он протянул. Предупредил, что в половине девятого уедет железно. Уже с восьми стал собираться. Закрылся в туалете — там придирчиво себя рассматривал в зеркале. Он вспотел — чёрт! Хорошо, что взял с собой влажных салфеток. Хоть так, косметически чисто привести себя в порядок. Всё равно ещё успеет вспотеть, когда будет к Саше ехать. Дурацкая генетика! Рожа опять красная! Щёки пылают! Даже сквозь бороду видно! Блядь! И потеет он как скотина, когда волнуется очень. Спасибо, мам! Удружила, ну!

Перед выходом Войнов заперся в кабинете. «Косметически чисто» привёл себя в порядок, облился антиперспирантом, переоделся в рубашку и джинсы и, подхватив сумку, вышел из офиса.

Из машины отправил сообщение: «Я вышел с работы, Сань».

Поймал ответ: «Я уже почти на месте, милый».

Милый?! Божечки-кошечки! Да у Войнова вся рожа щас треснет и сердце взорвётся ромашками. Ну кто же так делает, Саня?! Ебать-колотить!

Войнов схватился за щёки. Кажется, запылали с новой силой. Вот чёрт! Ну ладно, по коням!

* * *

Припарковался на стоянке гостиницы без двух минут девять. Подумал, куда бы деть жвачку. Нет, лучше найти помойку на улице, нечего в машине мусорку забивать. Всё равно потом самому убирать. Потянул, достал с заднего сиденья сумку. Откинул зеркало, посмотрел на себя, пригладил волосы. Мачо-мэн, блин! Да так, ковбойчик средней наружности. И тут вспомнил! А повязку-то? Повязку на глаза! Забыл на фиг! Ни-ки-та, ну как?! Только ты так, на хрен, облажаться можешь. Молодец, чо!

Голова загудела в экстренном режиме. О, галстуком можно ведь завязать! Хорошо, что вся офисно-маскарадная одежда была у него аккуратно в сумке сложена. Он её просто хотел в багажник переложить, чтобы с собой не таскать. Вряд ли с галстуком будет очень удобно. Но выхода не было. Войновская маска на глаза, которой он пользовался при перелётах, осталась дома на кухне. Ну не идиот ли?

Он вылез из машины, оглянулся по сторонам. Начинало темнеть. Зашагал ко входу в гостиницу. Внутри опять кошмарилось и колошматилось. Триста четвёртый номер. Третий этаж. ОМГ! Как всё это выдержать? Ручки у сумки заскользили в ладони. И стало жарко. Блядство! Перед Войновым открылся лифт, он шагнул в кабину, нажал цифру три. Смотрел, как сползаются двери. Потом лифт бесшумно потянул его наверх. Секунда, другая, третья. Фух! Ещё пара секунд. Войнов вытер ладонью взмокший лоб. Господи, он не волновался так никогда в жизни! Ни на одном экзамене, даже на защите диплома так не дрейфил. Когда первый раз с Максом трахался — так не фейлил. А теперь до того мандражировал, что чуть не задыхался.

Он прошёл по коридору на онемевших, как будто чужих ногах, остановился перед номером триста четыре. Надо постучать. Нет, сначала галстук дурацкий приладить. Бли-и-ин же! Войнов опустил на пол сумку, выудил из неё галстук. Обмотал голову, завязал сзади покрепче. Кажется, слишком крепко. Было неудобно и неприятно как-то. Он чуть ослабил узел. Ладно, нормально. Придётся свыкнуться. Его обдало горячей, как будто стыдной волной. Ничего больше не видя, он занёс руку, чтобы постучать. Занёс… и не решился. Опустил. Задышал загнанно. Накрыло подобие паники. Он боится постучать. Ничего не видит. Он просто — боится. Чувствует себя глупо, непонятно, покинуто. Войнов нащупал в кармане джинсов телефон, вытянул его. Пришлось стащить повязку, чтобы набрать Сашин номер. Когда вызов пошёл, Войнов опять натянул на глаза галстук.

— Саня, я у твоей двери, — сказал он, услышав «алло». — Я не хочу стучать. Откроешь мне?

— Ты не забыл повязку?

— Забыл. Пришлось завязать глаза галстуком. Но я ничего не вижу, мамой клянусь.

— Я так почему-то и думал, что забудешь. Свою тебе дам. Взял с собой… Открою сейчас…

Прошло ещё секунд пять или шесть. Войнов услышал шорохи за дверью, потом звук открывающегося номера, движение, качнулся воздух рядом с плечом. Войнов сглотнул. Губы совсем пересохли. Он не знал, говорить что-то или не стоит. Чувствовал себя беспомощно и отчего-то ужасно одиноко. Он повернул голову на звук, на движение и тут почувствовал, как к нему прижимаются, головой чуть ниже плеча, как его обвивают несмелые руки — ещё не уверенно, но обнимают. На спине Сашины ладони… Господи! Только бы не сон! Только бы это не кончилось! Тёплый. Он настоящий. Санечка!

Саша от него ненадолго отстраняется, принуждает наклонить голову и надевает свою маску прямо поверх завязанного на глазах галстука, говорит тихо:

— Снимешь потом, когда в ванную пойдёшь. И только в маске останешься. А то с узлом сзади — неудобно же.

Войнов неловко кивает и снова чувствует руки — Санины, Сашины.

— Ты такой красивый, Никит… Невозможно красивый… Как ты пахнешь… Вкусный, господи… — шепчет в шею, где-то совсем близко.

Касается губами, как будто вопросительно, но целует… в шею. Вдох-выдох, вдох-выдох — не забывай дышать, сейчас это важно.

— И у тебя рубашка красивая. Очень идёт тебе. — Голос обволакивает, стелется, ложится у самых войновских ног и там замирает, а потом взлетает вверх. — Я так хочу тебя… Пойдём, — берёт за руку. Ладонь горячая, кажется, тоже, как и у Войнова, подрагивает. Захлопывается дверь. Они в номере. Вдвоём. И это взаправду.

— Сань, Санечка… Это ты? — первое, что Войнов говорит. Так глупо! Ужасно…

— Я, милый…

Войнов опять чувствует прикосновения, Сашины пальцы на шее и потом на щеках. Чуть влажные и по-прежнему подрагивают. Но нежные. До умопомрачения. Саша запускает пальцы Войнову в волосы. Сжимает волосы над висками, проводит до макушки, сжимает опять на затылке.

— Санечка, — только и может снова выдохнуть Войнов. — Маленький. Можно я обниму тебя? Да? Иди ко мне.

Он понимает, что Саша ложится ему в объятия. Войнов выдыхает медленно через нос, закрывает руки, принимая, оставляя себе Сашу, Санечку. Он чувствует под ладонями лопатки и плечи. Войнов старается держать руки повыше. Худышка такой. Скинни-бой, думает Войнов. Детка мой — настоящий. Сладкий мой.

Войнов слышит Сашино дыхание и своё слышит тоже. Магия их вдохов и выдохов, когда они сливаются. Ощущается так, будто они заколдованы и не смогут больше никогда разъединиться. Будут жить как сиамские близнецы. Один большой, другой поменьше, один кудрявый, другой обычный, один повыше, другой пониже — Санечка будет повыше сантиметра на три-четыре — это тоже то, что можно понять, даже когда ничего не видишь.

Они стоят так какое-то время, неотделимо. Потом Войнов чуть отстраняется, гладит Сашины волосы — так здорово запускать в них пальцы, распрямлять вьющиеся локоны и отводить их со лба. Войнов ощупывает, как слепой, Сашино лицо. Проводит пальцами по лбу, по закрытым векам, под глазами, по щекам и по спинке носа, по впадинке над верхней губой, добирается до рта и ласкает губы. Саша прихватывает его пальцы губами и целует. Это невозможно интимно! Саша целует ему подушечки пальцев — один за другим. Войнов от одного только этого готов стонать и струной вытягиваться.

Дальше губы к губам — целуются. Войнов обхватывает Сашину голову и приникает к его губам. Вбирает в рот верхнюю, сладкую, начинает посасывать — и Саша сразу заводится, стонет, тихо, просительно; потом Войнов переключается на нижнюю, сочную, сжимает её и ласкает, языком, губами, немного, на пробу, прикусывает. Выбивает из Саши стон, более яркий, принуждает склонить голову и вторгается в рот языком, полноправно, напористо. Саша как будто ослабевает у Войнова в руках. И теперь он сам весь — поцелуй, он стонет и требует, чтобы его брали губами и языком, чтобы его не жалели, а только желали.

— М-м-м, это так здорово, — шепчет Саша, когда они наконец оставляют в покое губы и языки друг друга. — Целоваться…

— Хочешь ещё? — спрашивает Войнов.

— Хочу. Всего тебя хочу.

Саша его опять обнимает и будто куда-то мягко подталкивает. Говорит:

— Здесь диван. Осторожно.

От одного только этого, как Саша произносит обыденные вещи, можно потерять голову. Ведь вживую совсем не то, что по телефону.

Войнов чувствует сзади, икрами, мягкое, нашаривает рукой и садится. Сашины пальцы у него в ладонях. Чувствует — Саша тоже опускается, но не рядом, а подле диванчика, у Войнова между ногами, на колени. Саша тянет Войнова к себе за шею, принуждает наклонить голову, крепко целует в губы, теперь сам забирая войновский рот, заставляя отдаваться и открываться, толкается и ласкает языком и тоже прикусывает нижнюю губу, исследует, проверяет, как лучше, как жарче, что Войнову больше нравится в поцелуях, а что — не совсем. Так быстро учится, что диво просто!

Когда Саша его отпускает, Войнову невозможно жаль — так хочется ещё целоваться! Но у Саши какой-то другой план, по всей видимости. Что же? Пусть. Он этим вечером его поводырь. Его пастырь. И Войнов согласен быть его послушной паствой, жарко внемлющей и жадно ждущей: его слова, голоса, рук, дыхания, прикосновений. Что бы он ни задумал, во что бы ни обращал, что бы ни проповедовал.

Сашины руки на рубашке, проходятся, оглаживают по груди сверху, и потом — уже под рубашкой, ловкими пальцами — пуговицы смело.

— Господи, Никита… — Губы накрывают правый сосок, сжимают, целуют, но чуть щекотно, несмело.

— Не бойся. Можно сильнее, — шепчет Войнов, абсолютно счастливый, обхватывая Сашину голову, утыкаясь носом в волосы, вдыхая запах, запоминая его и оставляя в себе, в сенсорной, в сенсорно-моторной, да шут её знает в какой, оставляя просто в памяти, какие у Саши волосы: по структуре, на ощупь.

Саша понимает, как надо, ведь не слукавил же — способный! Прикусывает кожу вокруг соска, сжимает губами, широким охватом, и потом тянет — уже гораздо сильнее. И вдруг отстраняется и неожиданно прикусывает левый сосок. Очень даже чувствительно!

— Ох, блядь! — вскрикивает и потом стонет Войнов. — Са-аша…

— Больно?

— Да хорошо… Господи. — Говорить совсем не хочется. — Улётно… Иногда хорошо, когда больно…

Ощущения болезненно-яркие, как будто включили рубильник — и всё осветилось вдруг, вспыхнуло, так, что до рези в глазах. Именно потому, что не видит, а ещё потому, что с Сашей. Аллилуйя! Сколько Войнов ждал, как просил… Не напрасно. Боже, спасибо! Войнов не может не думать — сколько книг и стихов об этом написано, сколько картин, фильмов и всего прекрасного, что только есть в мире, посвящено и сделано, — что любимого мы уподобляем богам, что любимого видим и ощущаем подобным Богу, не человеку, а если это не так — то какие же мы люди, венцы Творения? Через любимого прикасаемся к Богу и познаём его: во плоти — потому что сами телесны и смертны, и духовно — потому что все божьи дети. И если этой любви не познать — как же? Как приблизиться к Богу? Как его возлюбить? Как понять, что такое Любовь?

Саша целует и гладит руками бороздку между грудными, ведёт носом вниз, по животу — так смешно и щекотно. Войнов улыбается и заслоняет локтем и так завязанные глаза. ОМГ! Любимая Сашина забава — кубики! Саша глубоко выцеловывает мышцы на животе, весь сикс-пэк, щекочет языком, влажно обводит пупок, тычется носом, гладит ладонями, стонет весь — нравится. И Войнову тоже по кайфу, что Саше его abs доставляет столь большое чистое незамутнённое удовольствие.

Насладившись, Саша движется ниже, языком под пояс на джинсах. Он расстёгивает пуговицу, тянет вниз собачку, медлит буквально одну-две секунды и подсовывает пальцы под джинсовую ткань. Войнов медленно втягивает воздух через сомкнутые зубы. Саша проводит ладонью вдоль по стволу, и потом Войнов чувствует прикосновение губ прямо через бельё. Ему сносит крышу от ощущений, от чувствительности, которая, кажется, так подскочила, что если он подобным образом реагирует на лёгкие прикосновения через ткань, то что же получится, когда дойдёт до минета?

Но Войнов вынужден остановить это волшебство. Он отстраняет Сашу, объясняет:

— Мне нужно сначала в душ, маленький. Я же был весь день на работе… И потом, я хочу быть для тебя везде чистым, чтобы ты мог… если захочешь… М-м-м? Потерпишь немного?

Когда Саша поднимается на ноги и потом опускается на диванчик рядом, Войнов притягивает к себе его голову и целует в лоб, как ребёнка.

— Угу, — соглашается Саша, как будто обиженно. — Пойдём, я тебя отведу. И галстук как раз тогда снимешь. А только повязку оставишь.

Войнов хочет подняться с диванчика, но Саша пускает не сразу.

— Подожди… Дай мне… — Он приближается, целует за ухом и потом само ухо, трётся о шею — горячий и ласковый, — ему хочется всё целовать и пробовать, как будто если он чего-то не коснётся прям сразу же, то потом не будет возможности. Смешной. Котёнок. Любимый…

И всё-таки он берёт Войнова за руку и отводит в ванную комнату, говорит:

— Только ты не очень там долго…

— Конечно, Сашенька.

Помылся и почистился основательно, но оперативно. Почти как в армии. Хотя да ну, при чём тут армия? Быстро, в общем. Войнова штормило и штырило — по-хорошему. Он насухо вытерся, надел халат, на глаза не забыл маску (в ней одной гораздо удобнее) и постучался.

Саша открыл через пару секунд, накинулся с поцелуем. Потащил за собой. Голодный какой!

Завалил на постель, целуя, развязывая нетерпеливо халат, шаря руками по телу, уже совсем без стеснения. Обхватил ладонью член и принялся дрочить, не отрываясь губами от войновских губ, чтобы впитывать, как Войнов стонет, как произносит его имя: «Саня… Санечка…» Он покрыл поцелуями Войнова всего: зацеловал лицо, щёки, лоб и брови, ласкал шею и плечи, спустился поцелуями вниз, зависнув опять в районе живота, и потом жадно сомкнулся на члене, взяв сразу до середины.

— Зубы, Санечка, — вскинулся, но всё же хохотнул Войнов.

— Прости… Прости… Я…

— Всё нормально, маленький, — погладил его по щеке Войнов.

— Я не забуду больше.

— Не торопись. Привыкни немного. Не бери сразу до конца. Пойми, насколько ты сможешь, как тебе комфортно.

Саша принялся сосать, неглубоко для начала, но очень как-то правильно, хорошо и плотно. Ничего себе новичок! Восхитительный мальчик! Войнов слегка направлял его голову, и было реально кайфово от того, как Саша его ласкает, как ему это самому нравится, как он просто заходится стонами у Войнова на члене. Как он спустя какое-то время пытается брать глубже, и у него, что самое удивительное, выходит, он давится только сначала, а потом расслабляет горло, и всё получается как-то очень естественно, само собой. Войнов его совсем немного инструктирует: «Теперь займись головкой… Да, вот так», «Яички тоже… Нет, понежнее немного… Там же ценный, ахм, мате-ри-ал… Са-аша!», «Так, да!», «Супер!», «Боже мой!», «Можешь там пальцами надавить?», «Погладь…», «М-м-м, вот так…», «Да ёб твою!», «Только сейчас не останавливайся!», «Ох, блядь, чёрт!», «Гос-па-ди!».

— Сашенька, я кончу сейчас, слышишь? — Войнов попытался отстраниться, ну чтобы не в первый раз хотя бы… необязательно же сразу… Но Саша только замычал, протестуя, отпихнул войновские руки, взял глубоко и сильно, потом, наоборот, скользнул выше, сжал губами головку… и Войнов излился.

Они полежали немного молча, приходя в себя. У Войнова внутри пульсировала электрическая сияющая радость. Саша всё ещё постанывал оттого, что ему понравилось ласкать Войнова и, понятное дело, оттого, что ему тоже нужно было скинуть напряжение.

Войнов нащупал его голову у себя под мышкой, легонько погладил по волосам и потом по щеке.

— Мне всё ещё нельзя тебя трогать? — спросил он со слабой надеждой.

— Не надо, Никита… Мне очень понравилось, — признался Саша, подтягиваясь на локте к лицу Войнова, целуя его в щёку, в висок и потом в губы. — А тебе?

— Маленький… Ты просто прирождённый бог минета… Ты чудо, знаешь? Я обожаю тебя.

— Я тогда… Я сейчас… Вернусь скоро, — сказал Саша, соскальзывая с кровати.

Войнов совсем потерялся в ощущениях, в реальностях, если их было несколько. Было хорошо и приятно, и даже то, что он ничего не видел, больше не тяготило. Войнов нащупал одеяло и, потянув на себя, накрылся. Было не холодно, но хотелось какого-то уюта и умиротворения. Хотелось рядом Санечки, под боком, славного, тёплого, желательно тоже обнажённого — но тут уж ладно, как получится.

Он лежал и думал о том, что они уже сломали такую гигантскую стену, но за ней оказалась ещё одна, пусть не такая высокая, но так больше ничего не хотелось ломать, не хотелось рушить… Господи! Так хотелось просто жить и любить… Так мечталось просто спать в одной постели, под одним одеялом…

* * *

Какие-то горы… А он будто едет на поезде, с матерью и отцом, маленький. Внимательно глядит в окно: залез на сиденье, встал на коленки, притиснулся лбом к стеклу — холодит немного и дует. В окне мелькают близкие белые пики, но только сверху, а внизу всё изумрудно-зелено, кое-где усыпано цветами, жёлтым-жёлто, а где-то просто деревья — проносятся и проносятся. За окном такое чудесное солнце…

Как он заснул вообще? Раз — и вырубило… Темно. Ночь? Вечер? Утро? Ах да — повязка! Войнов инстинктивно подносит руки к глазам — повязка на месте. А Саша? Саша, наверное, тоже?

Ищет рукой рядом — пусто. Где он? Саша?!

— Саш? Саша?!

— Я здесь, милый.

— Сколько времени? Я заснул, да?

— Одиннадцать почти.

— Прости. Вырубило просто… Всё в порядке? Где ты?

— Я здесь, здесь.

Кровать прогибается под весом ещё одного (такого желанного!) тела. Саша ложится рядом, сбоку — Войнов чувствует дыхание у себя на щеке, потом как Саша касается носом — забавно так, будто думает, что ему дальше делать: лизнуть, поцеловать или просто пощекотать носом за ухом. Не угадал! Саша прижимается губами куда-то между шеей и подбородком, потом несколько раз звонко целует шею и дальше обхватывает губами мочку уха — сосёт и потягивает, так же — со вкусом и звонко. Войнов запрокидывает голову:

— Сашенька…

Внутри, как по нотам, маленькими молоточками по струнам — тук-тук, тук-тук — отзывается во всём теле коротким точечным возбуждением: тут-тут, там-там. Он чувствует, как покалывает подушечки пальцев, натягивается в паху и под ключицами, теплом омывает ступни и икроножные мышцы, а член сразу же наливается и несколько раз дёргается в ответ на ласку.

Саша накрывает войновский рот поцелуем — ах, зачем ему такие сладкие губы! И такой чудесно-проворный язык! Они целуются глубоко и громко, с причмокиваниями, посасываниями, вздохами, стонами — ненасытные оба. Пальцы ищут, а найдя — требуют, сжимают и гладят: щёки, волосы, скулы, плечи, ключицы, лопатки. Этого так много и так мало!

Саша целует и целует, непоенный, нелюбленный — нецелованный мальчик! У Саши столько нетерпения и жара, что у Войнова всё тянется навстречу этому сумасшедшему, яркому, непереносимому желанию. Он сам чувствует лишь одну, такую же яркую, непреодолимую потребность — отдаться и принять, вплавить, встроить в себя, удовлетворить, насытить, любить, господи боже! Отдать Саше столько любви, сколько он запросит, сколько захочет взять, сколько решит, что способен забрать. Сашенька… Сашенька… Санечка… Мальчик… Хороший… Родной мой… Единственный…

В тот момент Войнову совсем не страшно от того, что творится у него в голове, да и чуть ниже, посередине грудины. Пусть пылают, пусть разворачиваются, вонзая тугие молодые бутоны, меж рёбрами, сквозь связки, мышцы и кожу, пусть прорезаются и жадно им напиваются — пусть, пусть… Это так надо, положено, предназначено — надо, надо, надо. Так хорошо, так правильно. Так прекрасно и больно. Он отдаст, не издаст против ни звука. Ему надо — Саше. Ему — предназначено.

Саша целует, а ладонью накрывает Войнову член. Но не задерживается, тянется дальше — мошонка, промежность. Вопросительно пальцами — можно? Тебе — всё можно: сегодня, завтра, всегда, во веки веков. Войнов закусывает губу и расставляет колени.

— Хочешь меня трахнуть? — не спрашивает — отдаёт, вручает себя Войнов.

— Можно? Никита?

— Вперёд, сладкий. Дерзай, пионер.

Смеётся — возбуждённый, отчаянный, смелый. А выдают одни только пальцы.

Войнов говорит:

— В моей сумке, Сань. Открой, там в маленьком отделении презервативы и смазка.

— Не буду же я в твоей сумке…

— Чего уж теперь-то? Достань сам. Мне сейчас, видишь, совсем не с руки…

Поднимается. Берёт сумку. Вжикает молнией. Вжикает ещё одной. Ищет внутри. Достаёт. Молния первая. Молния вторая. Сумка назад. Потом секунд пятнадцать томительной тишины — и Войнов поворачивает голову, чтобы что-то понять. Наконец Сашин голос:

— Я сейчас… Я быстро… Подождёшь немного? Мне надо… Не уходи никуда только, ладно?

— Иди, всё в порядке, — улыбается Войнов. — Куда же я теперь от тебя денусь?

— Я быстренько…

Минута, две, три. Войнов думает, что лучше бы, наверное, сдвинуться на край кровати — так Саше будет удобнее. Только успевает подумать, как слышит шорох открывающейся двери ванной комнаты, и через несколько секунд Саша уже на кровати и опять его жадно целует: мой, мой, мой! Войнов смеётся, соглашается в поцелуй: твой, твой, чей же ещё? Конечно же — твой!

Войнов всё же сдвигается на край кровати. Саша берёт его ноги, целует, конечно, под коленями, внутреннюю сторону бедра. Потом помогает поднять ноги повыше — Войнов ждёт, не без предвкушения, пальцев и заходится стоном, когда чувствует, как Сашин язык широко, без тени смущения, проходится по промежности и сразу по дырке. Он обводит края и вторгается внутрь, сосёт, лижет, трахает — так, что Войнова уносит от восторга, потому что Саша невыразимо хорош. И оттого, что настолько интимная ласка заводит Сашу даже сильнее минета. Войнов себя едва контролирует, кажется, только стонет: «Ещё, ещё, ещё… Сашенька, Саша… Что же ты…? Ах, боже…. А-а-а, м-м-м…»

Он теряется во времени — для Войнова время теперь — только интенсивность и цвет удовольствия: оранжевый, розовый, голубой, синий.

Войнов будто падает с облака, ступни снова чувствуют мягкое, а голова немного проясняется от слишком ярких (он сам не ожидал, что будет так!) ощущений. В ушах шумно — Войнов слышит только одно своё дыхание, прерывистое, заполошное.

К его до краёв наполненной звуками и ощущениями картине удовольствия внезапно добавляется ещё одно чувство: обоняние.

— Мятная? Ты купил? Серьёзно?! — удивляется Саша.

— Ну, чтоб всё по фен-шую… Чтобы аутентично… — тяжело отзывается Войнов.

Ему приходится шумно втянуть в себя воздух, когда он чувствует, как внутрь проникает палец. Саша пробует небыстро, туда и обратно, на две фаланги. Войнов одобрительно стонет и шире разводит колени. Палец проникает глубже и начинает двигаться быстрее.

— Ты такой потрясающий, — выдыхает Саша.

— Это признание, ох, мне, или… Саш… м-м-м… моей заднице? — пытается пошутить Войнов, но получается не очень, потому что разговаривать становится как-то совсем сложновато.

— Обоим, Никита. Обоим.

Голос! Сашин голос — он в себя впитывает, втягивает, порабощает, заставляет всё чувствовать, переживать ещё отчётливее, ещё сильнее.

Войнову даже не надо ничего говорить: Саша попадает куда надо, прямо по простате, и ощущения такие невероятные, мучительно-приятные, похожие на то, как если тереть обнажённую головку большим пальцем, только давление на простату чувствуется как более мягкое и деликатное, но и более глубокое, а ещё настойчивое, навязчивое, мучительное и тревожащее.

Саша сгибает палец, добавляет второй, и удовольствие становится едва переносимым. Хочется, чтобы Саша занялся и членом. Войнов умоляет:

— Приласкай меня…

Саша не берёт в рот, он обхватывает левой ладонью ствол и начинает резко дрочить. Никакой пощады: пальцы безошибочно попадают по простате, рука сжимает и отчаянно дрочит. Войнов хочет за что-то схватиться, до одури хочет кончить, ёрзает спиной по простыне, нащупывает спинку кровати, упирается в неё ладонями, стонет, мечется, пытается свести колени, вскрикивает:

— Я люблю тебя!

И это так больно, больно и неописуемо хорошо, что Войнов чувствует, как напряжение достигает критической отметки, держится на ней несколько секунд, когда Саша, наконец, обхватывает губами головку и позволяет толкнуться ему в рот — и только потом напряжение разом падает. Саша принимает в себя семя и сглатывает. Ещё с минуту не отстраняется, мягко посасывает ещё чувствительную головку — и только потом отпускает, подтягивается к войновскому плечу.

Он тихо спрашивает, хотя, несомненно, знает ответ:

— Было хорошо?

— Хорошо — это не совсем то слово, — говорит Войнов, удивляясь, что вообще способен хоть что-то произнести.

Они лежат какое-то время, потерявшиеся во внезапно открывшейся тишине. Войнов просит через какое-то время:

— Обними меня… Покрепче, Сашенька…

И Саша его обнимает.

Войнов раньше вряд ли задумывался о… счастье. Мыслил как-то проще, узкими категориями, хорошо-плохо. Если сделаешь что-то и чувствуешь себя здо́рово — значит, хорошо, если отчего-то хочется биться головой о стену и скулить — ясно, что плохо. Счастье казалось настолько сложным понятием, чем-то многосоставным, запутанным, требующим выполнения энного количества действий и определённых условий, что Войнов даже и не пытался, не забивал себе голову.

Да, были какие-то представления: дом, собака, любимый человек рядом. Было эхо чужих мыслей, осмысление других судеб: призвание, реализация, найти себя и двигаться к собственной цели. Но всё это было так… расплывчато, далеко от него, как будто страницы энциклопедии, методички, кем-то оставленные заметки на дверце его холодильника. И вот только теперь, в тот момент, в Сашиных объятьях, он всё думал и думал, не мог остановиться. И даже «думал» — это совсем не то, неверное слово, он чувствовал, потому что сердцем: счастье — что это? Какое оно? Безумное, тихое, взрывное, сумасшедшее, долгожданное? Умиротворение и покой? Удовлетворение плодами и делами рук своих? Награда за долготерпение? За надежду и веру? За муки? За правду? За боль? Это что-то необходимое, сокровенное? То, без чего не жить и себя не мыслить? Или? Или?

Экзальтированные фанатики, готовые отдать жизнь за веру; пылкие влюблённые, считающие минуты до встречи; молодые матери, только прижавшие к груди новорожденных младенцев; отважные путешественники, первооткрыватели, едва ступившие на неизведанную землю — испытали ли они счастье, чувствовали ли на губах его вкус? Всё это по-прежнему казалось Войнову слишком сложным и слишком далёким, но одно он теперь понимал ясно, щемяще, а значит неоспоримо, правдиво: его ощущение, его образ и представление, его воплощение счастья — это Сашина голова у него на плече. Так просто. Тяжесть головы на плече и обвившие его руки, и ещё голос, конечно, Сашин голос — везде и всюду, вокруг Войнова и в нём, внутри, в кровеносном русле, в потоке, несущем кислород, а значит, жизнь, желание, желание жизни.

— Никит? Никита?

— М-м-м, Сашенька?

— Ты хотел бы жить вечно?

— Вопросики у тебя… Почему сейчас?

— Так хотел бы?

— Нет. Зачем?

— В смысле зачем? Ну, чтобы было… Чтобы не умирать. Не страдать. Не бояться умирать. Не стареть. Не болеть.

— А я не боюсь, Саш.

— Не боишься? Правда?

— Мне так кажется. Честно.

— Я думал, каждый хотел бы. Разве это плохо? Ну, знать, что будешь жить вечно.

— Ужасно скучно.

— Да ладно! Никита! Стебёшься?

— Сейчас? Когда два раза кончил с парнем, встречи с которым ждал, как манны небесной, как Аллах Мухаммеда, как пустыня дождя? Ха — ха — ха, — сказал с расстановкой Войнов. — Вообще вот ни капли.

— Так ты серьёзно? Ну ладно…

Санечка! Господи! Какие могут быть разговоры о вечностях? О далёком, несбыточном, метафизическом — если ты сейчас рядом? Живой, тёплый, такой осязаемый, близкий. И ведь это же правда никакие не вечности, просто вот в ста миллионах световых лет от…

Войнов прижимается вслепую, губами к Сашиной щеке — ромбик из четырёх родинок, вот он, его можно целовать и можно обвести пальцами, можно найти губами тонкое серебряное колечко в мочке уха. Это ли не счастье? Какие уж тут бескрайние непредставляемые вечности…

Вдруг Сашин телефон — неожиданно громко. Вот же блин! Так ведь и инфаркт получить можно!

— Сейчас. Прости.

Саша поднимается с постели — и вот уже Войнов один. Как и был долго-долго-предолго.

— Нет ещё… — в трубку. — Нормально. Всё в порядке. Да и не надо было. Я тебе говорил… Да перестань уже! Через час, может… Я не знаю. Постараюсь… Ладно. Это отец, — говорит Саша Войнову.

— Он волнуется. Я понимаю. Ты можешь дать ему номер моего телефона. Правда. Я не против.

— Никит, тебе пора. — Голос глухой такой. Сашин и уже как будто не Сашин.

Войнов бы заорал, забился, если бы мог, если бы ему было позволено, если бы сам себе позволил: «Только не сейчас! Нет, нет, нет! Я не хочу! На заставляй меня! Ну зачем ты так?! Я не хочу! Не могу, понимаешь?»

Но вслух только:

— Мы же ещё встретимся? Когда, Саш?

— Если хочешь, на этой неделе.

— Хочу, родной. Конечно хочу.

— Решим, ладно?

В ванной, когда Войнов одевается, свет кажется слишком ярким, ужасным, калечащим. Он уже знает, что через минуту уйдёт, ему придётся, и ничего с этим не сделать. Как ни убеждай себя, что встретятся. Как ни думай, что всё будет хорошо, всё получится, а поднимают голову и клацают алчущей пастью неверие и отчаяние — такие сильные, что с ними не справиться, они же мрачные ненасытные хищники: убежишь — догонят, найдут — не спрячешься.

Они прощаются около двери, целуются. У поцелуя горький растерянный вкус.

— Как ты доберёшься? — спрашивает Войнов.

— На такси.

— Напиши, когда будешь дома. Не забудь, ладно?

— Не забуду.

— Ну… пока? — Вопросительно — как же он сможет уйти? Всё что угодно! Только не это!

Пожалуйста! Что тебе стоит, Господи?

— Пока.

Рука на спине, Войнов последний раз крепко прижимается к Сашиному рту, и потом к щеке, замирает на мгновенье и сам отрывается, дёргает ручку двери, шаг за порог. Больше не вместе. Повязку к чёрту! Всё к чёрту! Как вышло, что он ушёл?! Бесконечный придурок! Непуганый идиот! А Саша остался. Как это вышло?

Войнов спустился на лифте, выскочил из гостиницы, быстрым шагом дошёл до машины (парковка точно была не видна из окна их номера), залез в багажник, нашёл синюю спортивную толстовку, которую так и не удосужился вытащить после последней тренировки (надо же — пригодилась!). Надел на себя толстовку, застегнул прямо под горло, чтобы не было видно рубашки. Проверил, все ли с собой: документы, ключи, деньги. Только тогда закрыл машину и так же быстро пошёл прочь. Приложение каршеринга показывало, что буквально ещё метров сто, и он будет на месте. Да, вот она — Войнов заметил бело-сине-жёлтую тачку.

Разблокировал двери, сел внутрь, осмотрелся, примерился к коробке передач, завёлся и стартанул. Вернулся назад к гостинице. В этот раз встал напротив входа.

Он прождал минут двадцать, всё это время убеждая себя, что всего лишь беспокоится о Саше, просто нужно убедиться, что он доехал домой целым и невредимым.

Это были невыносимые двадцать минут: долгие, бессовестные, неспокойные, когда Войнов вглядывался, как какой-то одержимый или просто преступник, в раздвижные гостиничные двери. И когда Саша показался, Войнов сразу его узнал — сердце подскочило, болезненно сжалось, и зачастило: Саша, Саша, Саша! Широкие мешковатые коричневые штаны со множеством карманов, зелёная худи, серая футболка (бох ты мой!) с Губкой Бобом, рюкзак на плече, кудрявые волосы. Войнов услышал, как Саша поздоровался с таксистом: «Добрый вечер!» — и даже если бы сердце не узнало (невозможно, совсем никак невозможно!), он бы понял, убедился по голосу.

Войнов чувствовал себя преступником, психанутым маньяком, когда мчался хвостом за Сашиным такси по Ботанической, Милашенкова, Яблочкова и наконец по Бутырской. Там, недалеко от «Савёловской», такси свернуло во дворы, но Войнов не стал преследовать, проехал ещё вперёд метров триста-четыреста и там, найдя, где встать, припарковался. Он тяжело и беспокойно дышал, пытаясь осознать, зачем это сделал. Хотел увидеть Сашу? В самом деле волновался? До одури хотел увидеть! Непереносимо! И волновался тоже. Но увидеть, конечно (нет смысла обманывать), хотел больше. Ночью, мельком, нечётко — но увидел. Влюбился ещё сильнее (разве можно сильнее?). Какой же он безумный… Совсем ненормальный.

Загорелся экран телефона, ожил Вотсап.

«Я доехал. Всё нормально».

«Хорошо. Пойдёшь спать?»

«Да. Скоро».

«Я люблю тебя, Сашенька. Спокойной ночи, маленький».

«Спокойной ночи, Никита».

«Спокойной ночи» — и только. А чего Войнов хотел? Саша мог ему не поверить, или прийти в замешательство, или просто — ну не чувствовать ничего подобного, ответного. Но Войнов всё же рассчитывал на какую-нибудь реакцию, хоть смайлик, хоть скобочка. Но пусто и тихо. Ничего. Одно дело говорить «обожаю», «скучаю», другое — признаваться в любви. Любить — это же совсем другое. И невозможно ни попросить, ни заставить, ни потребовать, ни принудить.

Войнов взглянул на себя в зеркало заднего вида, и завёл машину. Вотсап дзынькнул. Войнов схватился за телефон, открыл сообщение.

«Я тоже люблю тебя, Никита», — без смайликов.

* Кто хочет жить вечно.

¹ Утречка, красавчик! Отличный же денёк для секса, ага? (англ.).

² Звони, если хочешь секса (англ.).

³ Конечно, детка! Определённо! Жажду тебя поскорее увидеть! (англ.)

4 В 9. Я буду тебя ждать. Целую! Хорошего дня, сэр! (англ.)

Глава 17. Господь и все его ангелы! Крот, Дюймовочка, Ласточка, юноши Кавафиса, сэр Элтон, «наше всё», Джон и плывущая Вирджиния Вульф

Войнов понимал. Конечно, он понимал. То, что с ним происходит, шквал обрушившихся чувств и эмоций — всё это объяснимо: долгожданной встречей с Сашей, тем, что он мог его (наконец!) коснуться, быть рядом. Тем, что они были близки, и секс, по правде сказать, со всеми ограничениями и странностями, на которые Войнову пришлось согласиться, секс таки получился фантастическим. Саша был не только человеком, в которого Войнов был без памяти, по самую маковку — да что там, выше маковки! — влюблён, но и партнёром, который Войнова смог услышать и смог дать именно то, о чём Войнову мечталось, порой бессознательно — быть кому-то нужным и данным, быть ведомым и наслаждаться этой ролью, глядя на себя как будто со стороны и ощущая, как его хотят, как берут, как делают значимым — пусть этой телесностью, пусть страстным желанием, желанием обладания, научения, получения удовольствия через его тело. Ведь тело — что? Продолжение нас самих, то земное, что есть в нас от божьего, и если тело способно дарить наслаждение и ласку, то какое же счастье, какая отрада, что оно их рождает и дарит. «Тело, я люблю тебя, слышишь?» — хотелось крикнуть Войнову. Вот прям так и вслух, потому что про себя — как-то же несерьёзно, по-детски. И он не крикнул, правда, прошептал, стоя утром под душем: «Хорошее милое тело — люблю тебя. Ты офигенское и всё такое».

Бодрое утро среды от Саши звучало вот так: «Доброе утро, Никитушка! Мы с сэром Элтоном скучаем по тебе невозможным образом!»

И клип Элтона Джона восемьдесят пятого года с красивой девушкой Никитой с пронзительно-русскими серыми глазами. Пусть Войнов и не был девушкой, но для Сани, ох, для Санечки он готов был и рад бы был невозможно быть хоть мальчиком, хоть девочкой, хоть русалкой, хоть тюленчиком, хоть козочкой, хоть косолапым мишкой. Лишь бы только Саня был доволен, лишь бы только Санечка улыбался.

Особенно звонко и пронзительно отзывалось в Войнове это: «Ничего ты никогда не узнаешь о доме моём. И не держать мне никогда тебя в объятьях. Как ты мне нужен, Никита!» А вот и узнаю, узнаю, узнаю, упрямо твердило внутри. Уже обнимал! Уже ласкал! И дорогу к дому почти обнаружил. Если бы ты понимал, Санечка, как ты мне нужен, хороший мой…

Войнов отправил: «Хотел бы, чтобы я выглядел так же? Такие Никиты тебе нравятся больше? Хм-м… Подумываю прикупить себе шинельку и кирзовые сапоги. Элтон Джон такой, блин, «натуральный», как йогурт без добавок и красителей», — и ржущий, валяющийся смайлик.

«Я знал, что ты оценишь», — смайлик-улыбка с зубами.

И буквально через пару минут голосовое — Никита нажал на «прослушать» — в голову, контрольный!

— Oh, Nikita, you will never know

Anythin' about my home

I'll never know how good it feels to hold you

Nikita, I need you so

Oh, Nikita, is the other side of any given line in time

Countin' ten tin soldiers in a row

Oh no, Nikita, you'll never know.

Пел Саша не так красиво, как начитывал, но чёрт! Всё равно! Саша же! Это было дико смешно и прекрасно. Войнов ехал на работу в приподнятом настроении, весь какой-то до безобразия воодушевлённо-счастливый. Тем более, когда от Саши пришло сообщение следующего содержания: «Давай встретимся в пятницу. Ты как? Сможешь?»

Куда ещё-то счастливее?

Войнов набрал: «В пятницу? Супер! Там же? Хочешь, я закажу гостиницу? Тот же номер, если получится?»

«Да, это было бы здорово!»

Господи, в пятницу! Всего-то два дня: среда и четверг. И они снова смогут быть вместе! Ещё недавно совсем это казалось далёкой утопичной идеей, настолько несбыточной мечтой, что птицу за хвост было не ухватить — слишком высоко, как ни старайся. А теперь, смотри-ка! Никитка, давай встретимся! Уже прям в пятницу! Вот это да! Господь и все его ангелы, да они работали без выходных рук не покладая, не щадя живота своего, чтобы устроить Войнова с Санечкой счастие! Обалдеть — не встать!

На работе Войнов был добрым, как фея-крёстная. К нему заходили, а он всем улыбался — может, и блаженно-придурочно, потому что взирали на него странновато как-то. Но лучше же всем улыбаться, правда? Чем звереть страшным лицом. Секретарша босса, Галочка (та, что ему Санин номер и наколдовала, перепутала), посмотрела на Войнова с материнским участием и даже лоб ладошкой потрогала:

— Никит, чего с тобой?

— Вообще всё зашибись, супер просто! — выпалил Войнов сразу же.

— Влюбился, что ли?

— А даже если и так, Галочка, разве это не замечательно?

— Да никто и не спорит. Ты просто сверкаешь как-то прям… на грани истерики.

— А-а-а, ха-ха, на грани истерики — скажешь тоже!

— А до этого ты, наверное, не влюблялся, — задумчиво произнесла она. — Ну или не с такой интенсивностью.

— Ох, Галка, пойдёшь на нашу свадьбу шафером. Когда-нибудь.

— Это с какой ещё такой радости? Ну-ка, поподробнее с этого места, Войнов.

— А помнишь, ты мне давала номер Липатова? Писала на стикере своим божественно-понятным почерком. Ну вот, спасибо, родная, тебе. Судьбу мне, понимаешь, подогнала. Я позвонил, ошибся номером. А это оно оказалось — то самое! Прикинь, как в жизни случается? Нарочно не придумаешь.

— Да уж, — пожала Галка плечами. — Как тебя вштырило…

— Вштырило по самые помидоры, поверь, мне есть с чем сравнивать.

— Ого! Ладно, я согласна на шафера. Ты не забудь пригласить только. А то знаем мы вас…

— Тебе — первое приглашение, мамой клянусь!

* * *

Теперь только образ сложился полностью, на место встали пазлы и пазлики. У Войнова имелось представление о Саше, о Санечке. Даже внешнее. Саша был замечательным! Не было в нём ничего, что Войнову могло не понравиться. Руки, волосы, глаза. Пусть издалека и неотчётливо, но теперь Войнов и глаза видел. Чудесные! Кажется, светлые. Большие. Кажется, чуть удлинённые. Такой формы запоминающейся. Ох, Санечка!

В среду они проговорили часа полтора по телефону. Без секса, но говорили и говорили, потому что при встрече особенно говорить было некогда. Войнов уже знал любимый Сашин цвет — зелёный, конечно! И знал, что он обожает лазанью и мороженое. Но ни того, ни другого себе особенно не разрешал — из-за непереносимости лактозы. Позволял очень редко, когда невмоготу совсем. А из мороженого баловал себя тогда манговым шербетом, безмолочным. Войнов запомнил сразу же. Отпечаталось в памяти.

Войнов уже знал, где бы Саша ещё хотел побывать — в Исландии. Стране льдов, мхов и гейзеров, вулкана с невозможным названием Эйяфьядлайёкюдль, внезапно засыпавшего пеплом половину Европы в каком там? В десятом, кажется. Вот Исландия Саше подходила на сто сорок шесть, Войнов был в этом уверен. Холодная, яркая, безумно красивая и загадочная, кристально-чистая, прозрачная и опасная. Чем не Мисаренко Санечка? Да один же в один!

В четверг Войнов получил уведомление о прибытии посылки, той самой, с авокадиками. Ю-ху! И в четверг же вечером, в районе полуночи, Саша прислал в Вотсап сообщение: ссылку на Яндекс.Диск, на хранящийся там начитанный им сборник Кавафиса про юношей. Только персонально для него, для Войнова! Он включил — и пропал. Совершенно, бесповоротно! Если кто-то и способен был бы сделать голос более желанным, более чувственным, то это был бы уже не человек, даже не полубог, а бог полноценный, красивый и грозный, равно вольный что покарать, что наградить. Кавафис был бесподобен! А Саша стал его проводником и голосом. В двадцать первом веке. Разве не здорово?

— Почаще приходи, бери меня,

возлюбленное чувство, приходи, бери меня —

когда и тело обретает память,

и старые желанья греют кровь,

когда всё помнят губы, помнит кожа,

и руки снова расточают нежность.

Ты ночью приходи, бери меня,

когда всё помнят губы, помнит кожа…¹

«Сашенька, Сашенька, Сашенька! Какой же это подарок бесценный! Любовь моя! Спасибо! Спасибо, милый мой!» — отправил ему счастливый безумно Войнов.

Теперь у Войнова был свой собственный, персональный Кавафис — на все времена года, на все случаи жизни, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, во всех заботах и невзгодах мирских. Его личный Кавафис, поэт греческий, греческого происхождения, бережно начитанный, облёкшийся звуками и голосом его любви — войновской, его возлюбленного — Мисаренко Санечки.

Войнов, конечно, не удержался. А кто удержался бы? И несмотря на то, что времени было уже за полночь, набрал Саше, решив, если отключен — значит, спит, если возьмёт трубку — значит, ещё не ложился.

Саша ответил почти сразу же.

— Не разбудил?

— Нет, — улыбнулся Саша. — Не поздно ещё.

— Я просто хотел тебя слышать. Соскучился очень. И спасибо сказать хотел.

— Ты же сказал уже. — Опять улыбается! Какое же чудо! Сашенька!

— Нет, это не то. Лично хотел. Голосом… У меня теперь есть Кавафис на все времена, на все случаи жизни. Разве я не самый счастливый человек на планете?

— Не знаю, Никита. Если Кавафис — это всё, что тебе нужно для счастья… — Подъёбывает, бессовестный. Ведь знает, знает, что ещё, кто ещё Войнову для счастья надобен.

— Почти всё, но не совсем.

— Во сколько ты завтра подъедешь? — уточнил Саша.

— Постараюсь пораньше. Но теперь-то уж я буду первым. Для разнообразия.

— Не забудь маску.

— Уже положил. Не забуду. Совсем я как Крот, Сань. А ты мой единственный лучик света. Моя Дюймовочка, — сказал Войнов, невесело усмехнувшись. — Как же я без тебя дорогу к свету, к солнцу найду? М-м-м?

— Ласточка уж тогда, Никита. Кротам свет ни к чему… Да и людям с кротами как-то, знаешь, эволюцией не предусмотрено было, э-э-эм-м, вступать в межполовые контакты.

— Ну и Дюймовочка, если разобраться, не совсем человек. Девочка размером с напёрсток из цветочного горшка.

Они посмеялись.

— Саш, я хотел спросить, — чуть погодя поинтересовался Войнов. — Как ты решил, что начитывать книжки — это твоё?

— Да случайно всё вышло. На первом курсе. У нас там конкурс чтецов был. И мне подруга моя, ну однокурсница, говорит, давай, мол, что ты теряешь? Попробуй. Ну я и начитал. А у нас всё прям так по-взрослому было, знаешь. Сначала мы делали запись, потом жюри отбирало, кого в следующий тур пропустить.

— И тебя выбрали?

— Да.

— Что ты читал?

— Сэлинджера «Тедди».

— Почему его?

— Потому что он честный… Он мне тогда, когда я его в первый раз прочитал, сознание перевернул. Как бы пафосно это…

— Да ни черта не пафосно, Сань! — перебил его Войнов. — Он охуенный! Он сильный. Я его тоже очень люблю.

— Правда?

— Честно-честно.

— И ты не думаешь, что он странный?

— Странный?.. Пожалуй, лучше всего запоминается то, что кажется странным. И потом, Саш, мне кажется, что жизнь моя, если не целиком, то наполовину, уж точно состоит из очень странных вещей.

— И странных людей, да?

— Немного.

— Рискну предположить, что я — самое странное, что встретилось тебе в жизни.

— Вот уж не знаю! — засмеялся Войнов. — Жизнь-то моя ещё не закончена. Так что сказать определённо, Санечка, я не могу. Но что ты самое яркое, самое необычное, что со мной приключилось, — это уж совершенно точно. Можешь быть спокоен! Так чем всё дело кончилось? С институтским конкурсом?

— А я его выиграл. Троих отобрали. По записям. Потом мы читали живьём. Уже на публику. И остался я один.

— И что ты тогда читал?

— Я читал часть Вирджинии Вульф из «Часов».

Войнов слушал, понял сразу, что Саша читает на память:

— Here they are, on a day early in the Second World War: the boy and his mother on the bridge, the stick floating over the water’s surface, and Virginia’s body at the river’s bottom, as if she is dreaming of the surface, the stick, the boy and his mother, the sky and the rooks.²

— Я бы взял часть Лоры, — задумчиво сказал Войнов, переживая, осознавая, пробуя, отзываясь на то, как звучит Сашин голос в английском формате.

— А я бы тебе дал читать за Клариссу, — хмыкнул Саша.

— В любом случае, — резюмировал Войнов, — ты его выиграл. То есть обошёл вот всех-всех-всех?

— Типа того.

— От твоего голоса уже тогда все кончали радугой. Я понимаю, — усмехнулся Войнов. — И что было дальше?

— Ну потом мне опять моя подруга идею подкинула — и мы с ней на пару так, чисто по приколу начали что-то записывать. Ей скоро надоело — а я подсел, что называется. Мне стал народ комменты писать. Приятно всё-таки. Ну и потом меня чисто случайно заметили. Наверное, кто-то ссылку кинул. И завертелось, короче…

_________________

¹ К. Кавафис «Приходи», пер. В. Некляева.

² Итак, вот этот вечер в начале Второй мировой войны, вот мальчик с мамой на мосту, вот плывущая ветка, вот тело Вирджинии на речном дне, как будто ей снится все это: вода, мальчик с мамой, небо, грачи. — Майкл Каннингем «Часы», пер. Д. Веденяпина.

Глава 18. I Know You Don't Love Me*

Пятница… Пятница. Пятница! Как водится, выдалась сумасшедшей. А суббота — опять, божечки! — будет рабочей. Но Тёмыч обещал отпустить после обеда.

Утром Войнов успел забежать за посылкой на почту. В машине распотрошил коробку и просто переложил всё в однотонный бумажный пакет. Смотреть, что там за авокады, детально, он, естественно, не стал, чтобы не портить красивую упаковку, просто понадеялся, что ничего не перепутали и доставили в целости и полной комплектации.

На ланче и потом вечером, пока ехал в гостиницу, Войнов всё крутил в голове картинки, пытался представить, как они с Сашей увидятся, что друг другу скажут. Он пытался представить, как они будут целоваться после двух дней разлуки (целых двух — ничего ж себе!) и каким Саша наверняка будет ненасытным, жадным, жаждущим. Может быть, он всё-таки позволит им зайти немного дальше — совсем чуть-чуть, хотя бы снять Войнову повязку, оставшись в темноте, в зашторенной комнате. И позволит целовать не только лицо и шею, а разрешит спуститься ниже, разрешит раздеть его и касаться — ну хорошо, до пояса, ладно. Мечты-мечты, смелые планы. Удача благоволит смелым — вот что Войнов всегда помнил.

В начале девятого Войнов уже припарковался на стоянке гостиницы. Цифра три на панели в лифте — а руки уже и не дрейфят! — только внутри где-то сердце заходится, — третий этаж, коридор, повернуть направо, номер триста четыре.

Войнов вошёл, огляделся. В целом, всё так же, как и на картинке, что присылал Саша: при входе зеркало, вешалка, диванчик, напротив комодик, во второй комнате, то есть в спальне, большая кровать, тумбочки, тяжёлые шторы. Он не стал всё это особенно рассматривать — нырнул сразу в душ (сначала, конечно, отправил сообщение, что он на месте), чтобы успеть вымыться к Сашиному приходу. И навёл марафет прям аккурат к тому моменту, как услышал стук в дверь (даже постель не успел разобрать!).

Кинулся к двери — а, чёрт! — сначала повязка. Опять темнота — ладно… Когда-то же они смогут, как белые люди, нормально, ну!

— Саша… Сашенька…

Он не даёт говорить, затыкает поцелуем, ни страстным, ни нежным, ни соскучившимся, ни требовательным — просто голодным. И Войнов как-то сразу чувствует, хоть и отвечает, с большой охотой, что что-то с Сашей не то. Что-то не так — как будто поменялось, ожесточилось, и неясное пока, но довлеющее сделало Сашу другим. Всего лишь со вчерашнего их разговора, но другим. И что это? Что? Такое холодное, не просто странное, а чужое — вот верное ощущение. Войнов пытается понять, пока они целуются, пока Сашины руки терзают спину и ягодицы — совсем без церемоний, а лишь настойчиво требуя. Страх? Да, возможно. Какая-то досада? Злость? На кого? На него, на Войнова? Почему? С чего вдруг?

Войнов не хочет этого. Совсем. Совершенно. Такого вот Саши. Он пытается немного отстраниться и устранить это чувство, умягчить его как-то: лаской, любовью, прикосновением. Он шепчет и целует Сашу, попадая в щёку, в скулу:

— Счастье моё… Мальчик мой… Ненаглядный… Маленький… Как я соскучился… Я тоже, тоже очень соскучился. Подожди, Сашенька…

— Не надо, Никит. Перестань, — выговаривает Саша так, словно это не признания, а только лишь заученные фразы.

Войнов хочет его обнять, по-настоящему, крепко, и тянет к себе, но Саша успевает оттолкнуть, не слишком сильно, но сопротивление, нежелание обозначено. Не нужно этой любви, не нужно слов, нежностей.

— Саш, что случилось? Я что-то не так сделал?

— Нет, всё отлично. Пойдём в постель. Или ты хочешь здесь? Здесь, да?

На Войнове один только халат. И Саша его просто стаскивает, рывком, как помеху. Приходит ощущение — первый раз, вот так, в преддверии секса, — что он голый и обнажение это неприятно стеснительное, неправильное какое-то, как будто его собираются показывать на медицинском консилиуме или форуме: мол, посмотрите, экземпляр какой, такая чудесная патология! Сейчас мы его изучим целиком и полностью. Доскональненько!

Войнов вцепляется Саше в руку:

— Саш, что происходит? Тебе что-то отец сказал? Подожди же ты…

Саша проходится языком от уха до ключицы, по плечу, по шее — стремительно, мокро, настойчиво, целует грудь, выкручивает до боли сосок, и Войнов вскрикивает, а Саша шепчет, шепчет, жарко и влажно около уха:

— Ты что, не хочешь? Я тебя ужасно хочу.

Сминает задницу, проводит ладонью под ягодицей, между бёдрами, задевает мошонку, и тело отзывается немедленным возбуждением. Он падает на колени и заглатывает. До конца, почти сразу. И да, тело подводит, не сопротивляется. Саша сосёт с маниакальной жадностью и при этом терзает его, тискает — тоже как-то остервенело, сильно слишком, не страстно, а именно голодно.

— Хочешь, трахну?

Войнов хочет, но не так, не так, ему теперь не нравится, как это звучит, как Саша произносит это «трахну».

— Я буду очень стараться. Но если не хочешь, то отсосу только. Как скажешь…

И Войнов, конечно, говорит:

— Хочу. Дай мне руку. Пойдём в постель.

Он сжимает Сашины пальцы, как гарант какой-то надежды, но тщетно, тщетно. Саша его просто опрокидывает и уже на постели снова ненасытно целует, прикусывая соски и кожу на плечах и предплечьях. Саша его сгибает и вертит, как куклу, а Войнов позволяет себя сгибать и крутить. И позволяет вылизывать, растягивать. И не прикасается к Саше, потому что тот рычит, предупреждая:

— Я сам. Я всё сделаю сам.

Сам растягивает, протискивается и замирает внутри на какое-то время. Бездвижно. Наверное, от избытка чувств. Потому что в первый раз. Пусть и так, как у них сейчас получилось — ненормально и бешено. Но ему, наверное, страшно?

— Всё хорошо, Саша, двигайся, — подбадривает его Войнов, а самому одного только хочется — свернуться, сомкнуться, скукожиться. Закрыться, как улитке в своём тонком убежище, призрачном улиточьем домике, но он, напротив, лишь открывается, позволяет, впускает, терпит без слова упрёка, хотя теперь уже и совсем без надежды, гулко, глухо, без музыки. — Только не слишком быстро… Очередь на мою задницу, знаешь, не очень-то длинная. — Шутка выходит кривая, дурацкая, и она совсем не заводит, а как-то даже отрезвляет и делает весь процесс только ещё более стыдным, сконфуженным.

Саша бьётся в него, их тела бьются друг о друга без оглядки, без нежности, не сливаются — приближаются и отталкиваются. Саша берёт его, но только плоть, душа — без надобности. Саша бьётся в него, а у Войнова в голове бьётся едкая, невыносимая похабщина:

— Дерут ли тебя, девица?

— Дерут, дедушка!

— Хорошо ли дерут, красная?

— Хорошо, батюшка!

— Так чего же тебе надобно, окаянная?!

— Любви, дедушка. Душевной приятности…

— Тьфу! Дура ты горемычная! Ебут — и радуйся!

Войнов чувствует, как оргазм подступает мощной, ясной, но непривычной, не расслабляющей, а лишь необходимой, вынужденной волной — чтобы взорвать и смести, оставив после себя оглушающее опустошение.

Саша кончает громко, мучительно — Войнов чувствует, как он, изливаясь, содрогается. И сам Войнов кончает следом, буквально через минуту — тоже со звуком на полную и так же мучительно.

Рукой и локтем Войнов касается ткани Сашиной одежды, и, кажется, то, что на нём надето в этот раз, — ещё более плотное, чем в прошлый, когда Саша совершенно точно был в штанах и футболке. Теперь вместо футболки толстовка, наверное. Это всё, о чём Войнов хочет и может думать, чтобы ни на секунду не оставаться наедине с мыслями о том, что между ними произошло. Не имея на это даже небольшой, крошечной смелости.

Саша говорит:

— Я в ванную.

Войнов на это даже не отзывается.

Когда Саша уходит, Войнов ничего не чувствует — опустошение накрыло и голова неприятно гулкая. Это должно было быть удовлетворение, но вместо него суррогатом — опустошение. Но ему себя не жалко. И ему не больно. Просто — не по себе. Неприятно. Нехорошо, одним словом. Войнов накрывается с головой одеялом и прижимает руки к глазам через чёртову маску, которая его уже совсем не напрягает. Странным кажется только то, что на ощупь повязка стала влажная. Но Войнов её больше даже снять не пытается. За каким хреном? Господи…

Саша возвращается минут через десять, и Войнов просит его забрать пакет, который он так и оставил у двери, когда вошёл в номер. Саша спрашивает: