— Что там?

— Так. Ерунда. Ничего особенного, — отвечает Войнов.

— Ты пойдёшь в ванную? — спрашивает Саша.

— Не сейчас. Можно я останусь тут? Всё равно до двенадцати оплачено. Мне завтра опять на работу. Хоть высплюсь.

— Правда хочешь остаться?

— Да. Почему нет? Мы всё равно вместе не ездим. Что я теряю?

— Хорошо, — соглашается Саша. Подходит к кровати и целует Войнова в губы. — Я пойду тогда, ладно?

— Конечно. Напиши мне, когда доедешь. Только я отвечать, наверное, не буду… Может, засну уже. Но утром увижу.

— Ладно.

— Пока?

— Пока, Никита.

Зашуршал пакет. Дверь открылась. И потом хлопнула.

Зачем он остался? Зачем это всё? Зачем он вообще живёт? Никчёмный, ненужный, бессмысленный. Господи…

______________

* «Я знаю, что ты меня не любишь». Питер, Бьйорн и Джон.

Глава 19. Водки много не бывает! А лучше ― дайте-ка, батенька, морфия...

«Доехал. Спокойной ночи, Никита», — Сашино сообщение было первым, что Войнов проверил утром, когда проснулся.

Он тяжело поднялся. Голова раскалывалась, нехорошо ломило затылок и болели глаза. Он сразу сунулся за таблеткой, но, как назло, пачка была на месте, вот только блистер пустой. Блядь же!

Он наскоро принял душ и оделся. Когда выходил, оглянулся на смятую неубранную постель. В груди потянуло, как будто кто-то хорошенько дёрнул изнутри: вытянул пучок мышц, толкнул в спину и только тогда оставил в покое — так уж и быть, хватит.

Утро было солнечным, свежим, но Войнову казалось, будто его прижало сверху — всем этим утром, солнцем, тяжким московским воздухом. Он не пошёл к машине — сначала нашёл аптеку (прямо в соседнем с гостиницей доме), купил упаковку нурофена-экспресс и бутылку воды. Там же, у аптеки, закинул в рот пару таблеток и запил.

Рядом с аптекой была кафешка, и Войнов, недолго думая, переместился в неё. Есть совсем не хотелось, вернее, как: может, он был бы и не против, но из-за головной боли и общего состояния — сильно ниже среднего, если честно — подумал, что наверняка сблеванёт, если засунет в себя что-то посущественнее кофе. Поэтому были только кофе и всё та же бутылка воды.

Войнов занял у окна столик. Хорошая кафешка — маленькая, без наворотов. Народу почти никого. Вот бы быть здесь с Саней — какой кофе он любит? Отчего Войнов так и не узнал? Он бы сидел напротив, утренний, родной, помятый. У Войнова в распоряжении имелась только одна картинка, и теперь мозг вызывал её каждый раз, когда приходилось думать о Саше: коричневые штаны с карманами, футболка с Губкой Бобом, зелёная худи. Но худи бы он снял, повесил на спинку соседнего стула. Интересно, у него на руках есть какие-нибудь фенечки или браслеты? Нет, на запястьях же ничего не было, Войнов помнил. Зачем теперь-то ему сдались эти фенечки? Голову он с утра не причешет — расчёски нет или «и так сойдёт». Он прижимает ладони к чашке, хотя совсем и не холодно, и смешно щурит глаза. Улыбается, рассказывает что-то… Так, стоп! Хватит! Хватит же! Хватит! Не нужен он Саше. Со своей этой тухлой любовью. И если не нужен, значит, и Саша ему, получается, тоже не должен… быть нужен? Переболеть надо, вот как с головой, как с простудой, как с нервами. Перемочь, перемучиться. Ничего. Забудется. Если постараться — забудется. А Войнов постарается постараться. Что ему ещё остаётся? Вытащить Сашу из своей памяти: маленького, любимого, ненаглядного… Разве это так сложно? Почему это так сложно? Вот вопрос правильный. Жестокий и верный. Почему? Почему?

Наверняка те смеющиеся девчонки, которых Войнов видит в окно на переходе, у светофора, тоже были когда-то в кого-то влюблены или даже влюблены сейчас. Им ведь тоже было из-за чего-нибудь больно? А сейчас они смеются и, похоже, чувствуют себя отлично. Наверное, и он через какое-то время сможет… опять радоваться. Надо подождать. Подождать, слышишь? Потерпеть немного… Ну, не совсем немного. Пока будет больно. Но это нормально. Всем бывает больно. Ты же, Никит, не особенный. В самом деле… Не надо думать, что вот с тобой, да-да, случилось что-то редкое, прям эксклюзивное. Да хуй там! Просто влюбился. Бывает. Разгребай теперь. Как разгребёшь — станет полегче. Инфа сотка… В Гамбург бы скорей уже! Никогда так не мечтал отправиться в командировку… Чёрт!

* * *

На работу приехал просто в бешенстве. Чуть не убил Фёдорова, который после вчерашних правок принёс проект всё равно с кучей косяков и недоделок. Когда к нему с поручением от Тёмыча заскочила Галка, пожурила:

— Фёдорова зачем довёл? Он аж трясётся весь.

— Того и гляди обоссытся, — закончил за ней Войнов, потому что предложение показалось явно неполным. — Мозги надо включать иногда потому что.

— Что, свадьба твоя уже отменилась?

— Даже если и так — то что?

— Да ничего. Я тебя всяким, конечно, видела, но бешеным таким только пару раз, наверное… Быстро у вас, у иначе ориентированных, всё происходит. Вчера женимся, сегодня разбегаемся.

— У нас, у заднеприводных, всегда всё через жопу, Гал. И очень стремительно. Приспичило — пошёл и просрался.

— Фу, Войнов, ну я же знаю, что ты не такой.

— Какой «не такой»?

— Не мерзкий.

— Я мерзкий, Галка. Вот прямо последний мудак.

— Самокритичный какой сегодня. Ужас.

— Какой есть. Звиняйте.

Ближе к обеду в войновском кабинете внезапно материализовался Ренат. Собственной персоной.

— Здоро́во, — приветствовал он, вломившись без стука.

— А ты как здесь? — удивился Войнов.

— Да я решил что-то к Тёмычу сегодня заехать, а не в понедельник, как договаривались. Просто недалеко был. Дай, думаю, позвоню, если на месте, подъеду. Ну и подъехал.

— Ясно.

— Пошли, что ли, посидим где-нибудь.

— Ренат, мне ещё минут сорок надо. Час, может. Подождёшь?

— Подожду, чего нет? Пойду пока с Галкой побазарю. Новости последние узнаю.

— Угу.

За час Войнов с делами управился, и они с Ренатом поехали в тот самый ресторанчик, который не рядом с работой и где никто им не мог помешать. Заказали мяса и водки — решили, выжрать обязательно надо, потом уж лучше «трезвого водителя» вызвать. Но вот водка была нужна позарез — причём и Ренату тоже.

Сначала пили почти молча. Ренат спросил про Вольфа, немного перетёрли про Тёмыча, и только после третьей Ренат смог говорить о чём-то другом. О личном.

— А всё ты, Ник, сука такая, — начал он, крайне туманно, — если бы не начал тогда доёбываться, я бы делал вид, что не помню… А ты, блядь, вечно со своей любовью! Ну кому она нахуй нужна? Никогда ничего хорошего из этого не выходило…

— Твоя правда, Ренатик, — кивнул Войнов. — На хуй любовь эту. Живут же без неё люди. И нормально. Не кашляют.

— Я Аню нашёл, — признался Ренат.

— Твою первую? — обалдел Войнов. — Джульетта которая?

— Её самую.

Ренат замолчал. Раскурил сигарету. Видно было, что собирается с силами. Так просто делиться с Войновым, пусть и лучшим другом, тем, что он скрывал от него, да и вообще от всего мира, до хера лет, было непросто. Определённо требовало мужества. Поэтому Войнов ждал, не подталкивал. И Ренат не сразу, по шажкам, но открылся.

— Я её сначала по интернету пытался пробить, но ничего не выходило. Вообще никаких зацепок. Ни в соцсетках. Нигде. Я нашёл в Одноклассниках её бывших школьных и написал кое-кому. Под фейковым, разумеется, аккаунтом. Просто сказал, что я её друг, ищу контакты. Но никто ничего не знал. Сказали — да, училась, потом куда-то пропала. Слух ходил, что она уехала куда-то.

— Но тебя же это не остановило?

— Да хуй там… Я её подругу нашёл. Не школьную, а подругу детства. Они, в общем, очень дружили, пока вся эта… история наша с Анюткой не приключилась… Оно же, когда у нас всё закрутилось и когда отец узнал, её родителям пришлось переехать. А что? Куда? Никто не знал. А подруга её, Анюткина, там же осталась, в том же доме, где Аня сама раньше жила. И мы даже у неё в гостях с Аней были пару раз. Я помнил, что она в том же доме живёт, — а в какой квартире, на каком этаже? Вообще без понятия. В общем, ломиться стал, наудачу, ко всем подряд.

— Нашёл?

— Говорю же — нашёл… Лучше бы не находил, Ник… Блин…

— Что?

— А ничего. Нет её уже… Всё…

— Подруги? — осторожно уточнил Войнов, хотя, скорее всего, понял сразу правильно.

— Джульетты, Ник. Анютки моей…

Войнов не стал уточнять, что конкретно с «Джульеттой» случилось. Было понятно, что «нет уже», «всё» — значит, на этом свете нет. Так получается… И по лицу Рената тоже всё было понятно: застыло как-то, сжалось как будто, желваки только дёрнулись.

— Они с ней тоже не общались долгое время. Вот как Аня уехала, так и не общались. Светка, подруга её, сказала, лет шестнадцать-семнадцать и не общались. Она тоже не знала, где Анютка, что с ней. Про меня знала, что она ребёнка ждала — тоже. А потом — ничего. Не знала даже, что родила.

Ренат замолчал на какое-то время. Закурил ещё сигарету. Войнов дал ему время — не дёргал. Просто смотрел, как Ренат выпускает дым из лёгких и вертит в пальцах зажигалку, стучит ею о стол. А руки ходуном ходят.

— Не могу,Ник… Не могу о ней говорить, — наконец сказал Ренат, покачав головой.

Войнов правда никогда его таким не видел — сокрушённым, разбитым, без панциря. Лёгкость, бравада, безрассудство на грани идиотизма — этого всегда в Ренате было в избытке, и к ним Войнов, можно сказать, привык (за столько-то лет!). А уязвимости, боли этой затаённой внутренней не было — или слишком хорошо прятал, или заставил себя не поддаваться. Забыть. Теперь вот Ренат сидел перед Войновым как был — без ничего. Первый раз (за столько-то лет!).

— Не говори, если не можешь, — сказал Войнов. — Потом, значит, когда решишь…

— Да я сдохну, блядь… Я ни с кем не могу про неё. Никто же не знает…

— Говори сейчас, — настаивал Войнов, наливая Ренату ещё водки. — Давай вот — выпей, и вперёд. Самое страшное ты уже сказал.

Ренат в себя опрокинул. Без закуси. Мотнул головой.

— Анютка ей свалилась как снег на голову. Вот как я, когда решил её отыскать — и к Светке припёрся… В общем, у неё была онкология. Лимфома… Ник, ей же было всего… чуть больше тридцати. Как вообще! — Ренат вскочил со стула, стукнул себя по голове, снова сел. — Чувствовала, наверное, что не выберется. Поэтому к Светке пришла. Повидаться захотелось. — Ренат опять замолчал, потом продолжил: — В общем, она замуж вышла, Сашка тогда ещё маленький был, три, что ли, года, или четыре. Муж нормальный вроде, любил её. И сына… как родного, короче. Больше детей у неё не было… Про меня со Светкой вспоминали — Анька сказала, что любит ещё. Так и не прошло за все эти годы. Муж не догадывался, конечно. Она в себе держала. Нахуя, да, мужику такое счастье?.. Ну и всё — Светка только на похороны съездила… через несколько месяцев.

— Ох, Ренатик, — выдохнул Войнов. — А сына? Ты бы хотел увидеть?

— Ему зачем такое счастье? Сам-то подумай… У Сашки отец есть. Настоящий. Который вырастил… Светка его тогда, ну на похоронах, видела. Сказала, на Анютку похож. И даже на отца — того — немного. А на меня вообще нет.

— Ты, это… водки, наверное, больше не надо, — аккуратно сказал Войнов.

— Да тут не водки. Тут бы морфия, понимаешь?

— Да поздновато тебе уже начинать…

— Вот поэтому и водки… Давай ещё закажем.

Войнов поднял руку, подошёл их официант. Они заказали ещё бутылку и всякой закуси: нарезки и чесночных гренок.

Когда принесли бутылку и опять наполнили стопки, Ренат спросил:

— Ну а с твоим Сашей что?

— Да ничего. Хорошего… — уклончиво ответил Войнов.

— Что, так и продолжаете свои пляски с бубнами? Так и не виделись?

— Виделись, — кивнул Войнов.

— И?..

— Трахались.

— Как оно оказалось?

— Охуенно… Да… Только я ему со своей, как ты говоришь, любовью, на хрен не сдался. Секса ему надо, а всего остального — унесите.

— Так и говорит — согласен только ебаться? Без обязательств? Он же у тебя вроде как романтишный такой. Стихи, книжки — вот это вот всё.

— Да я и не видел его толком, Ренат. Подловил один раз, когда он из гостиницы выходил и в такси садился.

— Стопэ, слуш, я чота не втыкаю. Это я уже сильно датый или ты несёшь херню какую-то. Ты же говорил, что вы виделись. И, блядь, трахались. Ты уж определись — было, не было?

— Мы в гостинице виделись. Пару раз. Не в прямом смысле — виделись. Занимались сексом, да. Но смотреть на него я не мог… У него были условия, на которых он согласился встретиться. Чтобы я ничего не видел — с повязкой на глазах, и чтобы не трогал… А ему меня — можно.

— Он у тебя, это… бдсмщик, что ли? Или просто больной какой-то?

— Да нормальный он, Ренат. Не надо так. Странный немного.

— Куда уж страннее-то! — пожал плечами Ренат.

— Да дело даже не в этом… А что не нужна ему любовь моя. Только тело, понимаешь? А я не могу так. Не хочу. Люблю его. По-всякому. И как человека, и так, плотски, тоже. Не могу понять, что происходит? Чего он боится? Что скрывает? Я уже говорил ему — он мне любой нужен, с любыми его проблемами, недостатками, любыми тараканами.

— То есть с физическими там или психическими всякими патологиями — всё равно нужен?

— Любой нужен. Я же люблю его… Пока люблю…

— И чо? И как вы так… ну, взаимодействуете? Если тебе трогать его нельзя, а только ему можно. Как трахаетесь-то?

— Он прям как под меня был создан, веришь? Все мои желания, всё угадывает, всё делает: сосёт, трахает, всего с ног до головы облизывает. Сам тащится. Я первый у него…

— Ебать-колотить, Ник! Это же как ты попал так?

— Не знаю. Попал, и всё. Что теперь делать-то?

— А ты его трахаешь?

— Я — нет. Сказал же. Мне трогать его не положено.

— Чота я совсем не догоняю. То есть он себя ебать не даёт?! Целку бережёт?

— Да не ори ты так. Мы ж не одни тут, — оглянулся вокруг Войнов.

— Да блин, забей, Ник. Нет тут никого. Значит, он тебя трахает, ты его — нет? Но при этом парниша в рот берёт? И всё остальное?

— И всё остальное тоже.

— Только жопу не подставляет?

— Член не разрешает трогать. Вообще ничего трогать не даёт. Целуемся только.

— Офигеть как всё странно. Не знаю даже, что и сказать тебе по этому поводу… Мажор он какой-то, Саня этот твой. Ебстись хочется, но ему стрёмно. Реально, целку бережёт. Чтоб не узнал никто. Не подумал чего. А с девчонками он как?

— Не было у него никого.

— То есть что, вообще никого?

— Но я же свечку не держал.

— Ну и чего ты тогда загоняешься, Войнов? Тебе ебаться с ним нравится? Нравится. Ну и ебись себе на здоровье! Раз он такой прыткий. Чистый тем более. Голову не забивай. На хрена тебе с ним отношения? Вот на хрена вообще? Тараканы его? Шикарный же вариант он тебе предлагает. А ты морду воротишь. Ну надоест — спрыгнешь. Дурак вот ты, Войнов, какой-то. Ей-богу. Хотел же себе такого парня, на всё готового. Чего теперь-то не нравится? Не бывает стихов в жизни, пойми ты. Одна только проза… Так что — бери и не парься. Слышь?

От Саши пришло сообщение, когда Войнов ехал домой с «трезвым водителем». Войнов нажал, чтобы прочитать, и засмеялся.

«Спасибо за подарки. Очень понравились».

— Очень понравились, блядь! — прыснул Войнов. Водитель посмотрел на него в зеркало заднего вида (Войнов решил, что «в говно» удобнее будет растечься на заднем сиденье), но промолчал.

Войнов не без труда, но сумел набрать: «Давай завтра встретимся. Ебаться хочется, сил нет. А у меня тут молодой любовник. Когда ещё такой случай представится, правильно?»

Ответ пришёл не сразу, Войнов видел, как строчка «печатает» то появляется, то исчезает. Думает, наверное, что на это ответить, с-сука!

Наконец отписался: «Я не могу завтра».

Войнов сразу вернул: «В понедельник?»

Ответ опять пришёл минуты через две-три: «Хорошо. В понедельник».

«Там же. Я закажу номер».

«ОК».

Глава 20. На рану как соль, сука любовь...

Воскресенье прошло на отходняке. Войнов не думал на самом деле, что так нажрётся. Накануне, то есть в ту самую злоебучую субботу, ему совсем не казалось, что он усвинячивается в хламину. Ну прибухнул с другом — первый раз, что ли? Душа болела. И у него, и у Рената. Как без водки? По бутылке на харю. Не так уж и много. Оказалось — много. Потому что воскресенье-то ему пришлось провести в постели. Не, он никогда не отказывался, если случалась возможность, — от постели. Вот поваляться или посекситься с кем-нить очень приятным. Но лежать в состоянии между «поблевать» или, извините, «продристаться» — это, в общем, не про ту постель, в которой хотелось бы провести единственный законный выходной. Ещё и ощущения были такие, что ой. То ли качает, то ли в стратосферу куда-то уносит, то ли просто я не я ― а где я? А где тело моё бедное?

Может, была водка палёная? А кто её знает? Вот ведь в шайтан-магазине и то лучше оказалась. Правильно, Никитос, не доверяй ресторанчикам! Этому тебя ещё мамка с детства учила. Не знаешь разве, из чего и как там всё готовится? Как для себя? Хах! Ну-ну! Блажен, кто верует. Первым будет в очереди на унитаз.

В общем, воскресенье вышло вот вообще непутёвое. Войнов упился теперь уже воды, пытаясь вымыть из тела всю дрянь. Ещё часа три или четыре провалялся в каком-то парадоксальном жидком тумане, периодически поднимаясь, чтобы отлить. В телефон вообще не смотрел. Оставил его в другой комнате. Всё равно от Саши теперь ни ответа, ни привета, как будто и знакомы были едва, как будто и не было этих скольких там? Трёх сумасшедших недель. Будто не было всего этого невозможно Сашиного, невероятного, только его, чудесного, будоражащего, волшебного, предельно честного: «Никогда ни по кому не скучал так», «Я тоже люблю тебя», «Никита», «Никитушка», «Не хочу тебя потерять», «Милый». И не слышать не мог, не запомнить не мог! Сколько ещё это будет в нём? Растворённое, нежно хранимое, разбежавшееся тонко по телу по сети капилляров, по крови и с кровью, бьющееся под сердцем и в сердце, под клапанами, над клапанами, в предсердиях, в желудочках. Все Сашины «добрые утра» и «спокойные ночи», все его песни, клипы, книги, стихи, Верещагин, Кавафис и Вирджиния Вульф. Господи! Он же был его! Совсем вот вообще его! В их первую встречу. Его славным единственным нецелованным мальчиком. Его счастьем. Его даром божьим. И можно ли было это сыграть? Ни за что! Никогда! Вот только теперь Войнов чувствовал, что его поимели. И это ощущалось гадко и горько. Он по молодости, конечно, бывало, что вляпывался в не те ситуации, не в тех людей. Но каждый раз как-то везло, и бог его, дурака, миловал. А в этот раз — не проскочилось. Родители же не учат, что, если тебя хотят поиметь — не позволяй! Беги! Не из-за того, что плохие родители, а лишь потому, что сами из того же порочного круга; в своё время не могли, не знали, как выбраться. И вот что из поколения в поколение получается: терпи — пока терпелка не кончилась, терпи, и только когда сил не осталось — стреляй! Но уж так, чтоб наверняка, чтобы камня на камне, чтоб ни одной травинки, ни одного деревца, ничего не осталось — только выжженная земля, только сухой ветер, ненависть и беспощадное солнце.

Войнов чувствовал себя — хах! — шкуркой от авокадо. Будто его уже выскребли, прям до донышка, и даже порвали кожицу. Ещё только до помойки не донесли — просто не дошли руки. Так «замечательно» он, пожалуй, себя никогда в жизни не чувствовал. А завтра? Что будет в понедельник, он даже думать не мог. Никто не любит понедельники, поэтому ружьё и нагайка — правильный выбор.

* * *

Рабочий понедельник, на удивление, прошёл тихо. Без волнений и эксцессов. Уже в половине восьмого Войнов был свободен. Он сел в машину и поехал в гостиницу. Нервяка не было. Но и трепета тоже. Не отпускало какое-то предчувствие: хорошего ли, плохого ли — Войнов даже не пытался анализировать. Просто плыл по течению. Проживал время, минуту за минутой, понимая, всё равно случится — то, чему должно быть. Случится, как ни отдаляй, как ни убегай.

В номере (всё в том же, в триста четвёртом) было темно и прохладно. Постель аккуратно заправлена. Здесь они с Сашей первый раз встретились. Первый раз целовались. И сексом занимались тоже здесь — на безлико, по-гостиничному застеленной тёмно-синим покрывалом кровати. Здесь Саша говорил ему разное. То, от чего хотелось взмывать под потолок, словно на крыльях, и висеть там, завороженно взирая на них двоих, вросших друг в друга, переплетённых, сплавленных. И то, от чего хотелось никогда больше не открывать глаз, зашторить не только окна, но и уши, и сердце своё зашторить, занавесить всё наглухо и рыдать там, в этом непроницаемом коконе, пока не кончатся слёзы или пока не закончатся силы биться и всхлипывать.

В этот раз в номере Войнов просто опускается на кровать и ждёт — того, что произойдёт: хорошего ли, плохого ли. Остаётся лишь ждать. Десять минут, двадцать, полчаса — до стука в дверь, долгожданного и такого… страшного.

Войнов поднимается и открывает дверь. По правде сказать, он сначала надевает на глаза маску эту злоебучую, сразу же её снимает, с отвращением, но потом цепляет снова и открывает Саше всё-таки как полагается, в тёмную. Войнов слышит:

— Привет. Ты давно приехал?

Голос — словно Саша боится — чрезмерно натянутый, а оттого непривычно звонкий, не как Войнов привык: к низковатому, обволакивающему, мягкому.

Они перемещаются в спальню. Там Войнов тянется к губам — Саша позволяет себя целовать. Но поцелуй выходит каким-то смазанным, странным, не жарким, не требовательным, скорее вопросительным, невнятным. Войнову кажется этого мало. Раз уж и так ничего не понятно, надо целовать ещё — пока не станет понятно. Нужно добиться ясности, каких-то более чётких эмоций. Хотя бы. Иначе зачем они вообще тогда здесь сегодня встретились?

И после первого, в следующий Войнов целует Сашу гораздо сильнее. Он комкает пальцами на спине ниже лопаток какую-то Сашину одежду, опять вроде толстовку. Саша начинает нервничать, но ещё не пытается его остановить и не предпринимает попыток вырваться. Войнов не думает, не мечется, решает, что можно и дальше — он смещает руку на поясницу. И потом, не дав опомниться ни себе, ни Саше, накрывает и стискивает ладонью ягодицу. Саша дёргается:

— Никита, не надо! Не трогай! Не надо! Ты обещал! — как-то жалко, с надрывом, очень испуганно.

Но, кажется, Войнов от этого только заводится. Он сжимает Сашу снова и ещё исхитряется как-то другой рукой притиснуть Сашин член, схватить за промежность.

— Не смей! Слышишь, не смей! Не трогай! Пусти! — Саша вырывается с таким ужасом, почти в агонии, отталкивая его зло и остервенело, что Войнов отступает сразу же, оставляет его в покое.

Войнов слышит, как Саша дышит — шумно и загнанно, как будто реально боролся не несколько несчастных секунд, а хренову тучу времени бился за свою жизнь. А что он сделал ― всего-то оттолкнул уже знакомого ему любовника, с которым и целовался, и трахался, и столько раз играл в секс по телефону, что уже и пальцев на двух руках сосчитать не хватит.

Войнова накрывает такой щекочущей невозможной досадой, что он срывает с глаз чёртову маску, кидает её себе под ноги — и совсем ничего не видит первые несколько секунд, словно и правда ослеп. Потом постепенно различает комнату и предметы, что с ним рядом находятся, хотя вокруг по-прежнему темно, окна зашторены (Войнов сам ведь их занавешивал). Войнов на ощупь пробирается в другую комнату, которая вроде прихожей, так же на ощупь находит диванчик, опускается на него. Саша, по всей видимости, остаётся где-то в спальне, в другой комнате.

Войнова уже просто перемыкает, выбивает к херам разом все предохранители. Он орёт:

— Разве я когда-нибудь тебя трогал?! Я и так… никогда тебя не трогал! Я ни разу не залез тебе ни в трусы, ни под майку! Я держался! По рукам себя бил! Но, блядь, не сорвался! Ты же… ты можешь! Ты возбуждаешься и кончаешь! Всё у тебя работает! Так какого хера?! Ты мне не даёшь даже коснуться! Ты отталкиваешь меня, как будто я извращенец какой-то! Думаешь, это просто? Не сметь трогать парня, в которого до усрачки влюблён? Парня, который тебя трахает так фантастически, что ты думаешь, что он просто создан для тебя?! Если так бывает… Парня, который тебя облизывает с ног до головы! Который тебя крутит, вертит и складывает, как куклу! Которого ты хочешь до боли, до судорог! И хочешь только его одного! Которому позволяешь с собой делать всё что угодно. Я кто для тебя, Саш? Нет, ты просто скажи… Я не обижусь. Куда уж мне после всего того, во что ты меня превратил… Я для тебя тренажёр? Что?.. Поле для экспериментов? Если бы ты объяснил — ладно, я бы понял. И принял. Я же тебя люблю до безумия, Санька! Разве ты не знаешь? Неужели не чувствуешь?.. Я бы всё понял. Я бы принял. Любых твоих тараканов размером с бревно. Но ты не говоришь ничего. Как будто я для тебя пустой звук… Я для тебя никто, Сань? Не могу так больше. Честно. Вымотался. Я устал. Не могу так, Сань. Я не кукла. У меня тоже сердце есть. Хватит. Всё. Вот просто — хватит.

Войнов встаёт с диванчика, включает свет. Ему нужно надеть ботинки. В спальне слышно, как Саша уворачивается от внезапного света (двери между комнатами нет — только проём), видимо, отпрыгивает и прячется где-то совсем в глубине комнаты.

— Да не смотрю я на тебя, — обречённо выдыхает Войнов. Он нагибается и надевает ботинки. — И заходить не буду. Трогать тебя больше не буду. Успокойся… И ты на меня не смотри. Вот и отлично… Чудненько. Никто ни на кого не смотрит. Всё как ты хотел…

Ботинки надеты. Войнов снимает с вешалки пиджак и сумку. Что-то хочет сказать ещё. Но так и не говорит. Не решается или просто — не хочет больше… говорить. Берётся за ручку двери, медлит секунды две, потом всё же выходит из номера и захлопывает за собой дверь… Кончено.

* * *

Войнов сам не понял, как оказался в машине. В ушах стучало только — всё равно, всё равно, всё равно. Всё равно? Остаться без Саши? Совсем? Как это? Господи боже, он же ведь сам всё сломал — только что! То, что так осторожно, с оглядкой, так нежно, так бережно, едва смея дышать, выстраивал, столько времени подгонял сложные камешки — без раствора, без связующего. Он вил это гнездо, понимая, что ему быть пустым. Вил и не мог остановиться, потому что Саша стоил того. Ради него нужно было, хотелось ради него расшибиться в лепёшку, сделать всё так, чтобы его заслужить, чтобы вытащить из скорлупы этой — недоверия, страха. Чтобы показать ему мир, напоить любовью своей. Чтобы… Чтобы… Чтобы что? Никита, очнись! Ты сам выстроил и сам поверил. Он тебя не просил. И ничего не обещал. Не говорил, что нуждается в чём-то большем, чем секс. Ты сам виноват. Высоко слишком полетел. Потом ведь падать — так больно.

Времени было что-то в районе половины десятого, и единственной ясной мыслью из всего того потока, что водил хороводы в несчастной войновской голове, была: до десяти надо успеть купить бухла. Он решил просто завестись и поехать. И по дороге, если встретится подходящая лавка, заскочить.

Остановился у «Ароматного мира», походил между полками. Водку — сразу на хуй. Смотреть на неё не сможет месяца три ещё, наверное. Взял вискаря. Три бутылки. Загрузил в багажник.

В салоне залез в телефон. Он не ждал больше сообщений от Саши. Но если бы были — он бы в любом случае не пропустил. В общем, Вотсап открывать смысла не было. Поэтому Войнов зашёл в приложение для знакомств. Поставил, что он в активном поиске и ищет парня для секса. Вот прямо щас. Полистал несколько анкет. Написал паре парней. Тёмненькому и светленькому. Оба кудрявые. Первым откликнулся тёмненький: двадцать семь, уни, неплохой член, подкачанное тело. Написал: «У тебя есть где?»

Войнов ответил: «Да. Приедешь?»

«Через час».

«ОК».

«Оплатишь такси?»

«Без проблем».

Доехал быстро. В его подборке восьмидесятых, как назло, второй вылезла песня про то, что не стоит слишком близко к солнцу взмывать — опасно. И вся эта лирика в песне (Войнов песню слышал и раньше, но не вслушивался) прям как под его ситуацию с Сашей писана. Да что ж за!.. Войнов вообще к херам Спотифай вырубил. В жопу его!

Дома успел принять душ и перекусить на скорую руку. В начале двенадцатого прибыл его уни для секса. Войнов посмотрел на него на экране видеофона — и впустил в квартиру. В голове где-то стукнуло, что вот если бы Саша, если бы это он так приехал… Но Войнов усилием воли отогнал от себя мысли, вовсе запретил себе думать.

Парень был в тёмных очках. И с жвачкой. Завитки волос падали на лоб и виски. У него была мощная челюсть. И манера себя вести такая, подчёркнуто развязная. Войнов уловил сразу резкий дух одеколона и молодого, здорового тела, настроенного на секс, бушующего гормонами. Парень был чуть повыше Войнова. И ничего не стеснялся от слова «совсем». Войнов опять, против воли, попробовал вспомнить, как пах Саша. Вообще-то почти никак. Резких запоминающихся запахов не было — только чистого тела и, наверное, неловкости, страха немного — если у них может быть запах. Было что-то такое ещё, едва уловимое, Войнов не мог понять, то ли специя, то ли пряность какая-то: когда они целовались, он чувствовал что-то такое специфичное, но приятное. Имбирь? Или что-то похожее, но более мягкое — куркума, что ли? Войнов так и не узнал, не поинтересовался у Саши…

А у парня Войнов спросил:

— Тебе нужна ванная?

— Не, — ответил тот, не переставая тереть челюстями. — Я уже мылся. Куда идти?

— Хочешь выпить? Есть виски.

— Давай, — пожал парень плечами.

Они прошли на кухню, и Войнов наполнил стаканы.

— Очки так и не снимешь? — спросил он.

Тот снял, сложил тонкие дужки, оставил очки на столе. Усмехнулся. Глаза светло-карие. Совсем не как у Саши… Обычные…

Они выпили и переместились в комнату. Парень стащил джинсы, потом футболку. Тело, да, было неплохим. Не слишком рельефным, но видно было, что за ним следили. В общем, хорошее тело. На груди и животе немного волос. На ногах тоже тёмные волосы.

Войнов сидел на кровати, смотрел, как парень раздевается (он не хотел узнавать имя, зачем?), потом тот подошёл и положил руку Войнову на плечо. Войнов притянул его к себе за задницу. Жопа была что надо, мясистая. Парень нетерпеливо переступил ногами, уточнил:

— Возьмёшь?

Войнов не стал ничего говорить, просто отогнул синие плавки и принял. Вкус был сильным, мужским, ярким — таким прям, что называется, мускусным. Войнов сосал без эмоций, ровно, просто умеючи. Сосал и у основания поддрачивал. Парень сначала никак почти не реагировал, потом начал постанывать. И Войнов опять думал (не мог не думать же!), что не Саша, что стонет не Саша, во рту — не Саша, не его запах, не его вкус, ничего даже отдалённо приближенного. И ни в чём этот безымянный парень был не виноват, но у Войнова вдруг пошло отторжение, настолько сильное, что он испугался, что его вытошнит. Он выпустил изо рта член и сказал, отстраняясь:

— Прости… Я не хочу… Я не могу больше…

— Что? В смысле? — не понял парень.

— Не могу больше сосать… Не в тебе дело. Я…

— Тебе, что ли, отсосать, сначала надо? Ну давай поменяемся. Или… в жопу сразу дашь?

— Я не хочу, понимаешь? — резко сказал Войнов, приготовившись, что сейчас огребёт пиздюлей.

— Ты больной, что ли, какой-то вообще? Чо происходит? Ты меня захера вытащил? Сказать, что ебаться раздумал?

В полутёмной комнате было не совсем хорошо видно, какие эмоции написаны на лице случайного войновского партнёра, но Войнов мог представить себе, догадывался. Он ещё отодвинулся, сделал попытку объясниться, не рассчитывая на какое-то понимание, потому что — ну какое может быть понимание? Он повёл себя по-мудацки: выдернул парня, пообещал секс, и даже сосать начал. И потом — хуяк! — динамо такое! Да за это убивать только, чо уж. Но всё же Войнов сказал:

— Я со своим парнем сегодня расстался. Я думал, что трахнуться с кем-то — неплохая идея. Ну, чтобы как-то выбить, типа клин клином… Я мудак, знаю. Я тебе такси обратно оплачу тоже. Прости, ладно?

— Охуеть, блядь!

— Денег могу ещё подкинуть немного…

— Да иди ты нахуй! Я поебаться рассчитывал. На хер мне деньги твои? Ладно, за моральные страдания. Пару тыщ накинешь?

— Накину, — кивнул Войнов.

— Ебанись ваще. Кому скажешь — не поверят ведь… В рот вообще никак, что ли?

— Нет, прости.

— Блядь… Ну подрочи хоть тогда.

Войнов нехотя согласился. Парень снова подошёл к нему ближе. Войнов тоже поднялся с кровати. Ему положили на плечо руку, и Войнову пришлось додрочить, что называется, до логического завершения. Он двигал рукой чисто механически, почти как себе, когда необходимо было просто по-быстрому скинуть напряжение. А на парня этого случайного ему и поднимать глаза было совестно. Войнов только слышал, как тот втягивает воздух через рот как-то озлобленно, как через какое-то время его дыхание учащается и всё же он спускает Войнову в ладонь, которую тот сразу идёт мыть под струёй воды в раковине и за спиной только слышит: «Блядь, ебанись ваще» — но какое-то тихое, уже беззлобное.

Войнов перевёл ему три тысячи через СберБанк Онлайн и облегчённо выдохнул, только когда дверь за парнем захлопнулась. Тогда Войнов пошёл на кухню, сел и налил себе ещё. Не водки, так вискаря. Хули. Поехали!

Глава 21. Пресвятой Майкл Каннингем

Утром Войнов понял всем своим уже отнюдь не прекрасным и не милым телом и всей своей дурной головой, что на работу пойти не сможет. Вот совсем. Только если трупом. Но кто его повезёт? Поэтому вариантов не было, он набрал Тёмычу и сказал, что заболел, что пару дней его точно не будет, а потом постарается выйти. Работа-то сама себя не сделает. Тёмыч, что показалось до фига удивительным (sic!), не стал ни орать, ни бычить. Просто сказал: «Приходи в себя и возвращайся» — и скинул звонок.

Войнов нажрался таблеток от головы и ещё на несколько часов провалился в не исцеляющий, не живительный, а просто — в сон. Сон-необходимость, сон-отходняк.

Проснулся в районе двенадцати и не знал, куда себя деть. В квартире был бардак, такой же, как и в голове. И если бы Войнов был во вменяемом состоянии, он бы потратил это внезапно свободное время на уборку, к примеру. Но в том-то и дело, что в состоянии он был далёком от вменяемости и далёком от нормальности, как внезапно разбуженное в середине зимы плюсовым температурным скачком дерево, которое начинает в обрушившемся на него безумии, несчастное, наливаться соками и выбрасывать почки, когда время ещё не наступило, и оно будет, без всяких сомнений, нещадно наказано, побито грядущими февральскими морозами и снегопадами.

Поэтому Войнов нашёл в телефоне «Марина, уборка» и вызвонил женщину, которая у него время от времени наводила порядок и утюжила. Марина сказала, что сейчас на другой квартире и сможет подъехать к нему через час-полтора. Войнов согласился: «ОК». Хоть какая-то польза от «дня ни о чём».

К тому моменту, как Марина до него доехала, Войнов успел только переодеться в приличную какую-то одежду, вылезти из кровати, кое-как застелить её и набодяжить себе кофе из кофемашины. Но выпить его не успел. Когда впустил Марину — тоже предложил ей кофе. Она согласилась. Пока переодевалась, доставала всякие свои прибамбасы уборочные, кофе и сделался. Она было подумала, что Войнов пригласит её попить кофе вместе, но он поставил перед ней чашку, а сам ушёл в комнату. Марина только успела спросить:

— У вас всё нормально? Не заболели?

— Да. Всё нормально. Взял два дня типа отпуска.

Войнов бездумно залипал в телефоне в какую-то ходилку-стрелялку, когда Марина спросила его из коридора:

— Какие-нибудь вещи пока закинуть в стиралку? Я бы развесить успела перед уходом.

— Да. Можно, — отозвался Войнов.

Корзины с бельём в его владении было две. Одна — с нижним, которое он стирал сам, другая — для всего остального. И остальное иногда стирала Марина, ну и рубашки, само собой, которые потом же и утюжила.

— Ой! — через какое-то время Войнов услышал, как Марина вскрикнула. — У вас тут телефон, похоже!

Войнов подскочил, вывалился в коридор. Марина держала в руках его старый потерянный мобильник.

— Он из штанов тут чуть не выпал. Еле схватила, — добавила она.

Бля-а-адь… Да блядь… Вот блядь же! Войнов едва себя сдержал, чтобы при Марине не выматериться. И ладно бы обрадовался или как нормальный человек подумал: «Зашибись! Телефончик нашёлся! Когда его совсем не ждали. Забыли, да и похоронили со всеми почестями, как полагается». Но Войнов не мог думать ни о чём, кроме того, что по этому телефону он первый раз разговаривал с Сашей; там остались их первые переписки, самое-самое первое сообщение с тогда ещё не сохранённого в контактах номера: «Удалось уломать настоящего Андрей Юрьича? А то чот волнуюсь. Из-за меня же всё». Не отвеченные от Саши звонки, ссылка на его профиль, первые их половые непотребства по Вотсапу, самый первый, так зацепивший, так в душу по рукоятку вошедший Кавафис, ставший их флагом, их символом, поэт греческий, греческого происхождения. Сашино откровенное, сокровенное: «Я так хочу тебя слышать», «Думаю о тебе целый день. Ничего не могу с собой поделать». По этому телефону они жарко-странно сексились, как Войнов по нему «Город и столп» слушал и как слушал на нём первое Сашино голосовое ночью в грозу у Рената на даче, в беседке — и тогда ещё, в тот день, понял, что отдал бы себя за Сашу, всего, без остатка, смешался бы с грязью, с пеплом, с землёй, погиб бы за Сашу, пошёл за него на что угодно…

Войнов протянул руку и взял у Марины телефон, прижал его к груди, словно потерянное, горячо любимое, уже давно оплаканное дитя, которое и не надеялся, не чаял никогда больше увидеть. Поблагодарил и ушёл с телефоном в комнату.

Он какое-то время просто лежал на кровати, стискивая в руках и прижимая к себе телефон, подключенный к зарядке, слыша, как Марина чего-то там шуршит, хлопочет по дому. Потом всё-таки включил его, открыл старую переписку с Сашей в Вотсапе. Зачем Войнов это делал, он не осознавал. Просто делал, потому что хотел это делать. Читать и думать, что тогда, когда они были так далеко друг от друга и даже не верили, что встретятся, они и помыслить не могу, что встреча в итоге приведёт к расставанию.

Профиль Сашин, книжки Сашины, голос — всё начиналось как будто заново, только теперь раз в десять больнее. Войнов скользнул взглядом по названиям. Вирджиния Вульф, значит? Что ж, могло ли быть что-то хуже? Сейчас, в этот самый момент? Сделаем ставку на боль, приблизим её к себе настолько, чтобы можно было заглянуть ей в лицо, почуять дыхание и ужаснуться, упасть так глубоко, чтобы выбраться, цепляясь за стенки, было совсем невозможно. В проёме колодца ведь тоже может быть солнце. Только как ни задирай голову, как наверх ни карабкайся, а без сомнения сорвёшься. И солнце над миром сменится зелёной луной, безмолвной и бледной — и вот тогда, тогда можно тонуть. Погрузиться и заставить себя не дышать. Ибо всему есть конец, всему есть предел. И в эту минуту этого дня — черта у Войнова пересечена, предел пройден. А впереди, если не пустота, то неизвестность, но позади — груда камней, кости и черепа побеждённых, проигранные битвы, не завоёванные земли, не спасённые города. Позади — шёпот и шорох песка, заносящего единственные уцелевшие чудом следы — чьих-то ног и чьих-то неизведанных жизней…

Войнов включает те самые «Часы», только в русской, уже профессиональной — Сашиной, кто бы сомневался? — начитке. Он плывёт в Сашином голосе: его утягивает без пощады, без промедления, уносит всё дальше и дальше от берега с потоком холодной воды, который тащит Вирджинию вместе с разрушающим её безумием и камнями в кармане пальто вниз — на дно, на дно. Потом его подхватывает вместе с кроватью, его накрывает прозрачной, солёной, волнуемой толщей вместе с Лорой, которая и желала бы не выныривать, хотела бы лежать недвижно с открытыми к небу (всего лишь к потолку её спальни, на самом-то деле) глазами и не делать больше ни шага с постели, не возвращаться никогда ни к мужу, ни к сыну, ни к жизни, которая бежала, шумела, мешала ей быть чем-то цельным, чем-то правильным, чем-то настоящим.

Где-то между тем моментом, когда Лора думает, что уйти из жизни — это не так-то и трудно, верно не сложнее, чем зарегистрироваться в гостинице, — и тем моментом, когда Вирджиния понимает, стоя на платформе отправляющихся поездов, что никогда, никогда-никогда больше не сможет попасть в Лондон, Войнов слышит чей-то голос извне (всего лишь голос Марины), который сообщает:

— Я вроде закончила. Я пойду?

И какое же счастье, что она не спрашивает, почему он лежит на кровати посреди бела дня, подтянув к животу ноги, зачем сжимает в руках телефон, когда его просто можно было бы положить рядом, что делает возле постели полупустая бутылка виски и отчего он вообще сегодня — внезапно! — в рабочий день дома. Войнов безмерно, вселенски ей благодарен!

Войнов переводит деньги Марине на карту, закрывает за ней дверь и остаётся один. А впереди у него ещё Ричард, соскальзывающий с подоконника своей квартиры и падающий вниз, потому что просто не может больше вынести жизни, ещё одного дня этой жизни. И Кларисса, упирающаяся лбом в его, ещё Ричарда, пока ещё Ричарда, того, что осталось от Ричарда, спину уже на улице, под окнами его квартиры, вспоминая, терзая себя за то, что ушла от него тридцать лет назад, потому что просто хотела жизни, нормальной жизни, и не сказала, что любит. И Лора, оставляющая навсегда детей и мужа, чтобы оставить себя, не потерять себя, в итоге дотянувшая до старости, пережившая их всех, влюблённая в смерть, но так ещё и не ушедшая — сухая, сморщенная, живущая. Палач, жертва и муза. Да-да, живущая книгами. И по-прежнему — живущая.

Какая из него Лора? И правда… Думает Войнов. Угадал Саша. Понял, наверное. Что никакая он не Лора — а всего лишь Кларисса.

Войнов слушает, как закручивается, а потом рассыпается мелкими звучащими осколками Сашин голос и как собирается воедино, когда исповедует:

— Мы отказываемся от вечеринок; бросаем наши семьи ради одинокой жизни в Канаде; мы пишем книги, не способные изменить мир, несмотря на наш дар и непрекращающиеся усилия, несмотря на наши самые смелые ожидания. Мы живём свою жизнь, делаем то, что делаем, а потом спим — всё довольно просто на самом деле. Одни прыгают из окна, или топятся, или принимают снотворное; другие — такое бывает несколько чаще — гибнут в результате несчастных случаев; и, наконец, большинство, подавляющее большинство из нас медленно пожирается какой-нибудь болезнью или — если очень повезет — самим временем. А в качестве утешения нам дается час там, час тут, когда вопреки всем обстоятельствам и недобрым предчувствиям наша жизнь раскрывается и дарит нам всё, о чём мы мечтали, но каждый, кроме разве что маленьких детей (а может быть, и они не исключение), знает, что за этими часами обязательно придут другие, гораздо более горькие и суровые. И тем не менее мы любим этот город, это утро; мы постоянно надеемся на лучшее. Одному Богу известно, почему так происходит. Вот, стало быть, еда, специально заказанная для торжественного обеда; вот еще не увядшие цветы; всё готово для приема гостей, которых оказалось только четверо. Прости нас, Ричард. Вечеринка всё-таки состоялась. Вечеринка для тех-кто-ещё-не-умер, для относительно неповреждённых, для тех, кому повезло и кто по таинственным причинам пока ещё жив. Ведь это действительно большое везение.

И голос меркнет и потом совсем обрывается, исчезает. Потому что книга закончена. Небольшая совсем, на самом-то деле. И бутылка тоже уже закончена. И всё, что Войнову остаётся, — это дрейфовать на кровати куда-то в сторону следующего дня и нового утра, потому что он тот-кто-ещё-не-умер, отчего-то живой и, наверное, относительно неповреждённый. Что ему остаётся? Только дрейфовать, только надеяться, только верить — во что? Да просто в то, что завтра поднимется солнце и засияет новый день. И что завтра, как и вчера, и позавчера, и многие-многие дни до этого, он проснётся; он спустит ноги с кровати и, встав, пошлёпает по коридору в сторону ватерклозета.

Глава 22. Эу, харэ бухать, Ни-ки-та! Не, я ни-ни. I'm OK, I'm not alcoholic...

Утро встретило недобрым. Совсем вот отстойным самоощущением. Голова не особенно-то болела, да и не тошнило вроде. А просто — было паршиво. Всему организму. Войнов чуть поменял положение тела, ещё не до конца проснувшись, и наткнулся на чью-то тёплую спину. Он открыл глаза и повернулся (хорошо, что без скрипа и воя) — бох ты мой! Митька?! В его постели… А он-то каким… За каким… Какого чёрта забыл тут?

— Никит? Очнулся?

Митька к нему тоже тотчас повернулся своим худым длинным телом и обхватил руками. Несильно. Но так — в самый раз. Чтобы почувствовать, что Войнов ещё жив, сердце бьётся, и у него тут даже рядом, на одеяле, бывший в одних только шортах, загорелый (когда успел, зараза, уже смотался куда-нибудь в Турцию за чей-нибудь счёт).

— Мы спали? — осторожно спросил Войнов, потому что помнил примерно ни хрена. Был виски, это он знал точно, а потом сдуру пара таблеток — из тех, что ему выписывали, когда он сорвал спину — обезбол сильный. Ну, блин, от боли сердечной эти таблетки всё равно не помогли бы — а что делать? Дураком родился, дураком, видать, и помрёт.

— Спали, спали, — усмехнулся Митька. — Как все люди по ночам. Ты совсем, что ли, ничего не помнишь?

— Смутно… Я тебе позвонил? Просил приехать?

— Это я тебе звонил узнать, как ты вообще поживаешь. А ты — опа! — ваще вдрабадан. Напугал меня, в общем.

— Я дичь нёс, да, Мить?

— Да всё мне про суицидников разных рассказывал. Про Вольфа. Про мальчишку какого-то из армии, который у вас там повесился. Про Ричарда какого-то. Кто они все вообще? Я уж подумал, что ты сам того… Ты чего, Войнов? Совсем обалдел?

— Нет, я… Набрался просто. Причина была. Не хотел я ничего с собой делать, — начал Войнов.

— Знаю я уже всё про причину твою. Сашей звать. Голос бархатный и всё такое.

— Я тебе и про него рассказал? — не удивился, скорее просто внёс ясность Войнов.

— Ну дык! Он же тебе душеньку-то в клочья порвал. Я так и близко не смог, — вздохнул Митька, сделав попытку подняться с кровати.

— Стой, — скрипнул Войнов, потянув его за руку. — Спасибо, Мить… Прости, что тебе пришлось тут со мной…

— Ладно, Никит, ну что как не родной-то? Если б ты позвонил мне, а я в таком же невменозе валялся — можно подумать, ты б не приехал.

— Приехал бы, конечно.

— Ну вот видишь…

Митька снова сделал попытку подняться, но Войнов не дал.

— Полежи со мной просто… рядом… немного…

— Да я таблетку тебе дать хотел… У меня есть чудодейственные. Ситуации всякие же бывают — вот эти таблетосы реально работают. Когда с опохмела и надо быстро в себя прийти… Поесть бы тебе тоже не помешало. Но это попозже. Когда ты на человека станешь похож. Я там тебе курицу привёз, — засмеялся он. — Вот, как позвонил тебе, понял, что жопа, схватил курицу и таблетки — и к тебе. Бульон сварить надо.

— Ты просто фея-крёстная, Митенька, — выдохнул Войнов. — Но полежи со мной ещё чуток. Хоть минут десять, угу? Успеется твоя курица.

И Митька не стал спорить: вытянул рядом с Войновым своё длинное тело, весь такой знакомый, а вроде уже и чужой совсем. Войнов ещё помнил, конечно, помнил, как, бывало, Митенька приходил под утро после тусовки какой-нибудь, пьяненький, заваливался к Войнову в постель, мутный, утанцованный, ноги крест-накрест складывал и как будто спящим прикидывался. Как же бесило это Войнова! Вот только как ни бесило, а накидывался он на Митеньку с поцелуями — ну не мог он не целовать эти его блядские ноги длинные и жёсткий впалый живот, на носу горбиночку. А потом, после истории с кошельком-папиком — как отрезало. Видел, а уже не хотелось, смотрел — и не любилось больше. Разошлись они, как в море корабли. И только через время общаться смогли снова. Любил он всё же Митеньку. Не так, как Сашу, не с таким безумием, но любил. И не делся бы никуда, наверное. Не разлюбил бы. Если б Митька его сам в котёл не бросил и все их отношения — вот так прям взял и… грохнул, говоря по-простому. Продался — решил (почему-то?), что так оно ему лучше выйдет, выгоднее сделается…

Войнов прикрыл глаза, чувствуя Митины руки у себя на предплечьях и животе. Тепло было мерным, без всплесков, как будто бы даже и — немного совсем — заживляющим раны и трещины. Что вчера Войнов нёс-то? Чем Митьку напугал так? Только теперь, кажется, вспоминать начал — ебучим этим хороводом смерти. Куда ни пойди — а всё где-то в круге окажешься: то с Вольфом, то с «Часами» этими Сашиными, то вот Толик внезапно из тайников памяти вынырнул. Толик был из нового призыва, а Войнов — из прошлого. Все парни как парни, а этот — особенный. Тонкий весь, деликатный какой-то, шахматист — куда таким в армию? И с ним одним только хотелось общаться, по-нормальному, по-человечески, потому что и был Толик существом какого-то совершенно иного свойства и толка, странным, вроде даже блаженненьким (ну куда, куда таким в армию?), беззлобным, улыбчивым. Разговаривать с ним хотелось и оберегать. Оберегать неистово. Только Войнов был «дедом», а Толик «духом». Войнов как-то сразу почуял: ничем хорошим это не кончится. Однажды начистить пришлось морду такому же, как он, бывалому. А ведь Войнов был на хорошем счету, и ему это потом так нехило аукнулось. Да и Толика всё равно не спасло. Тот недели через три повесился. Оставил записку — никого не винил, написал, что с девушкой расстался вот прям почти накануне прибытия — и не справился, не выдержал. Войнов потом себя жрал поедом — долго очень, больше двух лет, наверное. Дальше оно сгладилось, ушло в потайные комнаты подсознания, но осталось в нём, осталось навсегда.

Митька Войнова подлечил, как и обещал, таблеточкой чудодейственной. Потом влил в него кружку бульона — прям там, в кровати. Даже на кухню не заставил тащиться. Истинно фея-крёстная! И не смогли они всё-таки о Саше не вспомнить. Войнов позволил себе покручиниться, что вот, мол, не любит, хотя и не обещал, засранец этакий. На что Митька заметил:

— Я вижу, что у вас тут всё слишком запутанно, но слушай, Никит, что значит «не любит», «не нужен»? Человеку, которому до тебя дела нет, не будешь слать стихи всякие, не будешь ему вещи настолько личные рассказывать, не будешь писать вот эти все «добрые утра» и «спокойные ночи», делиться не будешь, как, чем живёшь. Просто будешь общаться на расслабоне, и всё. Если это не любовь, то не знаю, как это тогда обозвать-то? Он любит тебя, Сашка твой. Только боится чего-то ещё сильнее.

— Не могу я больше ломать над этим голову, понимаешь? Сломал уже всю на фиг.

— Ты просто реши для себя — дожмёшь его? Узнаешь? Что бы там ни было. Или так и оставишь? И дальше жить будешь… Да не сможешь ты так, Никит, я ж знаю тебя как облупленного. Так что — раскалывай его. Потому что, ну — куда уж хуже-то? Или выброси его совсем из головы. Только так, как будто его в твоей жизни никогда не было. Сможешь? Отлично тогда…

* * *

Около четырёх часов Митя ушёл, пообещав, что позвонит завтра, проверить, как у Войнова дела, живой ли. А где-то в половине пятого нарисовался звонок от Вольфа. Войнов отчего-то был уверен, что тот уже должен был улететь, и формально был прав: просто Вольфу ещё на неделю (чуть дольше) пришлось задержаться. Он просил Войнова встретиться (заезжал к Тёмычу — Войнова не было, а какой с Тёмыча-то толк?): во-первых, обсудить кое-что по предстоящей командировке, во-вторых — просто увидеться. Их статус из colleagues-mates-lovers¹ верно сместился в just good friends, buddies², и Войнов это почувствовал вполне отчётливо. Как и Вольф. Войнову их новый статус нравился, Вольфу, он надеялся, тоже.

— У тебя что-то случилось? — спросил Вольф, определив безошибочно, что Войнов плещется, скорее всего, в какой-то — пока ещё не чёрной, но к тому близко — тоске. — На работе тебя не было. Артём сказал, ты заболел.

— Да ничего такого… — начал было Войнов, но потом плюнул, а смысл скрывать-то? — Я с Сашей расстался.

— С Санечкой?

Как давно Войнов не слышал это «Санечка» и сам так Сашу перестал называть. По сердцу как бритвой мазнули.

— С ним самым. С кем же ещё?

— Вы так и не встретились?

— Мы встретились, детка… Только от этого теперь ещё хуже.

— Хочешь, я заеду за тобой? Или сразу на месте встретимся?

— Не выдумывай. Давай на месте. Кузнецкий Мост знаешь? Там один бар неплохой есть. Там спокойно. Я тебе сейчас адрес скину.

— Во сколько?

— Часов в девять. Нормально?

— Да. Я успею.

Войнов прибыл раньше, к половине девятого. Бар на Кузнецком он знал давно. Реально хорошее нешумное место. Тем более гей-френдли. Он туда ходил раньше — прибухнуть высокоинтеллектуально время от времени. К тому же в этот бар всегда можно было и с парнем заявиться. Никто бы и бровью не повёл. Ну и иностранцев обычно тоже было в количестве.

Вот и в этот раз он окинул взглядом пространство: публика была разная, смешанная, нормальная. Войнов остался за баром, опрокинул в себя пару шотов текилы. Хотя знал — не надо бы. После того, как его подлечил Митенька, после таблеток чудодейственных. А всё равно — рано ещё было марафон вливаний заканчивать. Раз есть этот вечер — так какого же хрена, в самом деле?

Вольф тоже подъехал чуть раньше — ещё девяти не было. Он увидел Войнова, махнул ему. Подошёл. Сел рядом. Взял себе пива. Они обсудили дела немного. А много и не надо было. Уж кто-кто, а они друг друга понимали с полуслова. Какой там Тёмыч? Он был только помехой. Вдвоём им решалось всё гораздо быстрее и лучше.

Войнов выпил ещё. Следующий шот, потом ещё один.

— Ник, ты не слишком увлекаешься? — спросил Вольф, выражая лицом явную обеспокоенность.

— Я в норме. Свою меру знаю. Не бойся.

— Ладно… Но я здесь, если что. Ты можешь мне всё рассказать.

— А стоит ли? Тут уж либо рвать совсем, либо вынуждать Сашу открыться. Какие варианты-то?

— Но Санечка… Не было похоже — по разговору, я имею в виду — не было похоже, будто хотел тебя как-то обидеть.

— Он меня и не обидел. Просто очень больно сделал. Потом, когда мы уже увиделись.

— Неужели нарочно?

— Не знаю, Вольф. Он хотел, чтобы я от него отказался. Сам. Будто без его участия, — покачал головой Войнов. Говорить про Сашу ему отчего-то больше не хотелось. То ли оттого, что он уже на грудь принял — хотя, по идее, алкоголь должен был подействовать противоположным образом. Но говорить о Саше, опять и снова, было так тягуче-мучительно, что Войнов не был уверен, что это хорошая идея — обсуждать с Вольфом Санечку.

Войнов оглянулся по сторонам. Иногда ему нравилось рассматривать окружающих. Особенно когда он пребывал в датом состоянии. Глазеть по сторонам было не очень правильно, но Войнову казалось, что делает он это аккуратно и ненавязчиво. Он ещё раньше, до того, как Вольф появился, заметил одного мужчину за столиком (ну просто потому, что не обратить на него внимание было вряд ли возможно). Тот был заметным, смешанных кровей — Войнов определил его как мулата, но скорее светлого, чем тёмного. С очень приятным, мягко-карамельным оттенком кожи. Они с Войновым ещё до Вольфа, опять же, несколько раз перебросились взглядами. У того были сильно-вьющиеся, но не пушистые тёмные волосы и, насколько Войнов мог рассмотреть с того места, где он сидел, светло-карие или даже зелёно-карие глаза. Он был похож, Войнову пришлось задуматься на минуту, наверное, на бразильца? Португальца? В общем, на чувака откуда-то из Южной Америки. То есть этнически, вероятно, оттуда. А сам-то он мог быть да хоть из Норвегии — кто ж его знает?

А вот когда Вольф появился (Войнов прям про себя отметил), чувак стал бросать на него и на Вольфа какие-то более интенсивные, заинтересованно-окрашенные взгляды. Оп-па, подумал Войнов. Похоже, что Вольф парню понравился. Войнов подождал ещё немного, понаблюдал, потом всё же сказал Вольфу:

— Там вот чувак сидит один за столиком. Он на тебя пялится.

— Где? — удивился Вольф.

— Смотри. Вот тот, смешанный. Видишь? Горячий мужик, точно тебе говорю, — Войнов пихнул Вольфа в плечо.

— Да нет, ты ошибаешься, — покрутил головой Вольф. — Мне кажется, он на тебя смотрит.

— Ни фига подобного. Хочешь, я у него узнаю?

— С ума сошёл, Ник! Ты слишком пьяный.

— Пьяный, но не слишком. Слишком пьяного ты меня ещё не видел.

— И не хотел бы, знаешь…

— А вдруг это судьба твоя, слушай? А ты её сейчас упустишь…

— Перестань, Ник. Пришёл человек просто выпить, после работы расслабиться. И вообще натурал.

— Натурал?! — слишком громко повторил за Вольфом Войнов. Он успел заметить, что чувак на них глаза поднял. Понимал по-немецки, что ли? А шут его знает. — Пока тебя не было, я его уже гей-радаром проверил. Гей он, стопудово. Би — максимум.

— Окей, Ник. Но мы это проверять не будем.

— Тогда я в туалет. А ты подумай пока, — наказал Вольфу Войнов, слезая с барного стула.

Как ступил на землю — так и почувствовал тошноту и головокружение. Этого ещё не хватало! Войнов неторопливо потянулся в сторону сортира. Дошёл. Без приключений. Тошнить начало сильнее. Он раздумывал — отлить или?.. А вдруг само успокоится? Подошёл к писсуару. С «отлить» кое-как справился. И даже успел застегнуть ширинку, а вот ремень уже нет — кинулся в кабинку, поняв, что его вот прямо сейчас вывернет. Повезло, что успел склониться над унитазом. Его вырвало.

— Ох, блядь… Вот сука… — только и смог проскулить он, приземляясь у унитаза прямо на задницу.

Сил не было. Вообще никаких. Не было. Он как влетел в кабинку, распахнув дверь, так она и осталась — настежь открытая. Но Войнову было по херу. Его всё ещё тошнило, и он был уверен, что это не всё, на что он способен. Он дышал как полудохлая рыба. Осталось прикрыть глаза для полного сходства.

— You OK? — вдруг донеслось откуда-то сверху, и Войнову пришлось глаза открыть. Над ним стоял как раз тот самый чувак смешанный. И смотрел растерянно. Явно прикидывая, что ему следует делать.

— Yeah, fine… Nothing to worry about, — тяжело ответил Войнов, попытался подняться, но опять только успел склониться над унитазом. — Oh, fuck! — Его снова вырвало. Потом Войнову пришлось подождать, пока пройдут позывы, несколько раз сплюнуть и вернуться к своему положению — «сидя на полу в кабинке, блядь, туалета».

Текила была явно лишней. Не принимал организм водки — похер какой водки: кактусовой или обычной. Пора было остановиться. Ещё на вискаре, ну. Хотя вроде как отпустило. Войнов прислушался к ощущениям. Похоже было, что блевать он больше не станет.

— Here… Take it, — Войнову протянули несколько отрезов бумажного полотенца.

— Thanks, — поблагодарил Войнов. — I’m sorry…

— That’s OK… Should I call your boyfriend?

— No… I’m a bit tipsy. But I’m fine… Wolfie? He’s not my boyfriend. Just a friend of mine.

— Oh, I see… Sure you OK?

— Yeah, thanks… Maybe it was too much, you know? Shouldn’t have done that tonight.

— Yeah, right…³

Войнову всё же помогли подняться, и потом чувак стоял рядом, пока Войнов полоскал рот и умывался, явно наблюдая и готовый поддержать на случай, если Войнову снова станет дурно.

За Вольфом действительно никто не отправился. И правильно. Они просто с чуваком вдвоём вышли из туалета и тут же на Вольфа наткнулись. Он, наверное, уже пошёл Войнова разыскивать. А может, просто природа его тоже в сортир позвала.

— Ник, чёрт! Что случилось? — Вольф сразу кинулся к Войнову — поддерживать.

— Уже всё в порядке, — отмахнулся Войнов.

— He was sick… twice, — зачем-то добавил чувак, пожимая плечами.

— Jesus, Nick! — всплеснул руками Вольф.

— I’m so sorry, guys, — повинился Войнов.

Втроём они вернулись в зал. Вольф с Войновым пересели к Тео (так звали чувака) за столик. Вольф сразу, несмотря на протесты Войнова, вызвал ему такси. И всё порывался ехать с ним вместе, чтобы доставить до самого дома. На что Войнов только яростно отнекивался:

— Да в норме я. Всё уже в порядке. Приеду и лягу спать. Пить больше не буду. Обещаю. Мне на работу надо попасть завтра. А то Артём меня сожрёт.

— Ник с парнем расстался, — пояснил для Тео Вольф. Им всем троим пришлось перейти на английский, чтобы продолжить, так сказать, коммуницировать.

— Тео, послушай, на кого ты всё время смотрел? — внезапно спросил Войнов (ну что с пьяного взять?). — На него? — он уткнулся пальцем в Вольфа. — Или на меня? — а потом в себя.

— На него, — ответил Тео, немного (и это показалось трогательно-милым) смутившись.

— Вольф тебе понравился? — не унимался Войнов.

— Ник, ну перестань же… — пришло время смутиться и Вольфу. — Прости его, — он обратился к Тео. — Ник обычно не такой.

— По-моему, ты очень красивый, — сказал Тео Вольфу.

— О, фак! Я же тебе говорил! Ты чуть судьбу свою не упустил! — заржал Войнов.

— Когда уже там такси приедет? — нахмурился Вольф, но видно было, что он прямо расцвёл от слов Тео. — Ты только позвони, когда домой доберёшься. Не забудешь? — тормошил он Войнова.

Но Войнов не обращал на Вольфа внимания. Он был весь поглощён Тео. Вернее, тем, чтобы «сосватать» его Вольфу. Наверняка.

— Стоп, стоп, Тео, слушай, я ж умру от любопытства. А Вольф сам не спросит. А мне можно, раз уж я пьяный. Ты откуда приехал?

— Я из Бразилии…

— Обалдеть! Я ж угадал! Ну-ну, и что здесь в Москве делаешь? Чем занимаешься?

— Преподаю капоэйру, — отозвался Тео.

— Вольф, ты прикинь, а? Какой тебе парень достался!

— Ник, такси приехало, — сказал Вольф, вставая. — Давай-ка, пойдём, пойдём.

— Ты вернёшься? — спросил Тео Вольфа, когда тот, придерживая Войнова за плечи, поднял его со стула.

— Я его только в такси посажу, — кивнул Вольф.

— Вернётся, вернётся, куда он денется! — рассмеялся Войнов.

В такси Войнов вырубился. И ему привиделся Саша. Нахмуренный. Сказал, недовольный ужасно:

— Хватит бухать уже. Харэ, Ни-ки-та!

И дальше Войнов услышал голос водителя:

— Э-эй… Слышишь? Приехали.

____________________

¹ Коллеги-приятели-любовники (англ.).

² Просто хорошие друзья, кореша типа (англ.).

³ — Ты в порядке?

— Да, я в норме. Не о чем беспокоиться.

— Вот, держи.

— Спасибо… Слушай, прости.

— Да ничего… Может, стоит позвать твоего парня?

— Нет… Я просто немного поддатый. Но всё в порядке… Вольфи? Не, он не мой парень. Просто друг.

— О, ясно… Уверен, что с тобой всё нормально?

— Да, спасибо… Может я, конечно, слишком много сегодня выпил, кто знает? Не надо, наверное, было столько бухать…

— Да уж, точно… (англ.)

4 — Его стошнило… Дважды.

— Ник, Иисусе!

— Мне правда дико жаль, мужики (англ.).

Глава 23. Ты бы никогда не назвал меня своим маленьким, если бы узнал какой я... по-настоящему...*

В работу Войнов прыгнул с разбега — как в море с обрыва. Он сознавал отличненько: раз столько дней заливал горе, значит, теперь пора впрячься на полную. Вина же, падла, тем более — чувство такое прекрасное, на рабочем процессе сказывающееся крайне положительно, а вот на здоровье — наоборот. В общем, он метался и фонтанировал, разгребал и впахивал. К нему приходили с документами, а он даже и не пытался на кого-то агриться. Вёл себя образцово-показательно, аки цветочек аленькай — всё объяснял, на пальцах показывал, разжевав, в рот засовывал и смотрел тепло и ласково. Даже если это был Фёдоров.

Во второй половине дня его вызвонил Вольф. Войнов глянул на часы над дверью — начало шестого. Домой не раньше девяти, наверное.

— Привет, Ник. Как ты?

— Жив-здоров. Не кашляю.

— Гут. Артём не злится?

— Нет вроде… Слушай, ты за вчера не обижаешься? Я таким придурком был. Прости, а?

— Всё нормально. Ничего страшного.

— Как у вас с Тео? Что-нибудь склеилось?

— Мы по Москве полночи гуляли.

— Ух ты! И как он тебе?

— Было очень здорово.

— До секса-то дошло? Ну говори, не томи!

— Я ужасно не выспался, — сказал Вольф смущённо-загадочно.

— То есть с сексом всё зашибись вышло?

— У него такое тело потрясающее. Ты бы видел, — произнёс Вольф мечтательно.

— Могу себе представить, с капоэйрой-то… Ты же в субботу улетаешь уже?

— Ну да, в субботу, — согласился Вольф явно расстроенно.

— Вы договорились ещё встретиться?

— Сегодня. И завтра. И даже в субботу… Наверное…

— Ты только раньше времени себя не накручивай. Думай об этом как о классном приключении.

— Я его тоже про антидепрессанты предупредил, а Тео сказал: «Не волнуйся — всё получится».

— И-и? — осторожно спросил Войнов.

— Всё получилось. Два раза даже. Как будто я с них слез уже.

— Вольфи, это судьба… Ты как хочешь, конечно, но, блин, у меня глаз намётанный. Вы так офигенно вместе смотритесь.

— Чёрт, хочу говорить о нём, — признался Вольф. — И очень хочу его рядом чувствовать.

— Ты только не раскисай, пожалуйста.

— Я — нет. Я нормально. С Тео легко. Он весёлый и очень… настоящий какой-то. Он мне вчера сказал знаешь что?

— М-м-м?

— Не стоит жалеть о том, чего не случилось. И не стоит жалеть о том, что было, но прошло. Всему своё время. У каждого свой путь. И если на твоём пути написано, что будет так или иначе, то не нужно горевать о том, что сейчас чего-то не получилось. На твоём пути будет другая точка и другая встреча. Но произойдёт это только тогда, когда и начертано…

— Хм-м, он у тебя колдун вуду? — сыронизировал Войнов. — А карты Таро не раскладывает?

— Ну тебя, Ник.

— Прости, ладно. Я пошутил просто по-дурацки.

Войнов поднялся из-за стола и подошёл к окну, которое после полуденного солнца всё ещё было неплотно на жалюзи зашторено. Раздвинул полосочки (хотя и без раздвигания видно нормально было, но так ему захотелось отчего-то) и посмотрел на улицу. Ничего необычного: кустики, бордюрчик, типа клумбочка, типа парковочка, машины. Какие-то он знал — на них коллеги приезжали, примелькались уже, а какие-то случайные — по делам приехали. Войнов почему-то обратил внимание на одну из машин, каршеринговую. Может потому, что она выделялась? Полосками этими своими. Ну явно же более яркая, чем другие припаркованные. Он ещё посмотрел на неё. Внутри на водительском сидел кто-то.

— Да я понял…

— Значит, вы сегодня тоже зажигаете? У него или у тебя?

Войнов стал в этого «кого-то» вглядываться. А хрен знает зачем. Что-то внутри щёлкнуло. Как замочек на сумочке. Рассмотреть было трудновато, конечно. Но не невозможно. У Войнова всегда всё со зрением отлично было — по единице на каждом глазу.

— Тео к себе пригласил. Сказал, что показать мне кое-что хочет.

— Ты это… тогда телефончик мне его скинь. И адрес тоже. Чтобы я знал хоть, куда ты отправляешься.

Войнов продолжал всматриваться. На водителе была кепка, тёмные очки и куртка, ну, ветровка, наверное, застёгнутая. Странно очень — в такую жару. Ну ладно, не в жару — но в плюс двадцать пять-то точно. Кто всё это будет на себя напяливать? В машине ещё.

— Ник, ну он же нормальный!

— Это вы там все у себя в европах дураки непуганые и толерантные. А у нас Россия. Здесь вам не тут. Мы привыкли на стрёме и в голове всегда держим — а мало ли? Так что не надо мне. Телефон и адрес скидывай. А будешь у Тео — напиши мне или позвони лучше. Я ему привет передам.

Очки показались очень знакомыми. И вообще вся фигура — где-то виденной.

— Ха-ха! Ник, ты серьёзно, что ли?

— Конечно серьёзно. У меня много друзей, думаешь? Тем более из Германии. Чтобы ими раскидываться.

Дошло! Да не могло не допереть! Это же Санечка! В кошки-мышки опять играет. Зачем? Чего хочет? Как он узнал, где Войнов работает? Гспди, да это как раз проще простого! Название компании же Войнов ему говорил. Адрес разве посмотреть сложно?

— Ну ладно. Я пришлю телефон и адрес, — пообещал Вольф.

— Вот и славненько, — отозвался Войнов.

— Только Тео нормальный. Он хороший. Правда, Ник.

— Конечно хороший. Все мы, детка, ангелы. Только потом в сводках криминальных новостей мелькаем.

Охренеть! Неужели в самом деле Саша? Проверить как-то надо…

— Ник! Это уже не смешно!

— Совершенно с тобой согласен. Поэтому телефон и адрес. Всё. Мне работать надо. Давай. Жду информацию.

— Пока… сумасшедший, — рассмеялся Вольф и положил трубку.

Решение пришло неожиданно. Войнов метнулся в приёмную Тёмыча. Галка была на месте.

— Гал, помощь твоя нужна. Можешь ко мне заскочить на секунду?

— Через пять минут, ладно?

— Угу, — кивнул Войнов.

Войнов вернулся к себе. Пять минут показались вечностью. Он смотрел в кабину машины каршеринга и про себя то ли матерился, то ли радовался, то ли психовал и изводился, а скорее всё вместе. И жутко страшился, что машинка сейчас раз — и уедет. Только он и видел её.

Когда пришла Галка, Войнов попросил её набрать Сашин номер и спросить кого-нибудь.

— Чего сказать-то? — уточнила Галка.

— Да без разницы. Ну позови Ибрагима Ивановича какого-нибудь.

— Почему Ибрагима Ивановича?

— Да пофиг. Неважно. Давай. Наберёшь?

— Номер диктуй.

Войнов залез в контакты, открыл Сашину карточку. Руки, блин, руки! Танцуют и дрыгаются. И Галка это наверняка заметила.

Войнов продиктовал номер. Галка набрала. Приложила телефон к уху. Войнов прилип к окну.

Галка прокашлялась:

— Ибрагим Иванович?.. Нет? Простите… А у меня этот номер почему-то записан… Не знаю…

Войнов сделал жест руками крест-накрест, мол, хорошо, заканчивай, я уже понял всё.

— Ладно, — продолжала Галка. — Странно… Ну раз не Ибрагим Иванович, то извините тогда. До свидания.

Когда Галка соединилась, «водитель» из каршеринга тоже трубку поднял. И закончил говорить ровно тогда же, когда и Галка её положила. Сомнений быть не могло — это Санечка. Да и сердце в груди бултыхалось и переворачивалось. Сашка, блин! Засранец! Санечка…

— Спасибо, Гал.

— Да обращайтесь, — фыркнула она. — Пожалуйста.

Галка ушла. Войнов остался один со своими мыслями и Сашей, шифрующимся под его окнами в машинке каршеринга. Ситуация — нарочно не придумаешь. Соображалось туго. Ещё бы! После стольких дней непросыхания… Сердце только подпрыгивало и верещало, как бешеное. «Вот ведь — любовная абстиненция! Точнее не скажешь», — пронеслось в голове у Войнова.

Он пытался понять, что ему делать. Мерил кабинет шагами, как заключённый вышагивая по камере — от одной стенке к другой. Всё равно — лучше-то не станет. Пространство не раздвинется. Время от времени подходил к окну и смотрел, не уехала ли цветная с полосками (белый, синий, жёлтый) машиночка. Оставалась на месте, родимая. И сколько так Саша его будет караулить? До конца дня? Чё-орт! Почему не позвонил? Не написал хотя бы? Ну да, хм-м… это ведь Санечка. Такая натура загадочная. До сих пор даже и на десятую часть не открытая. Terra incognita. Территория, блин, неизведанная. Со своими животными и аборигенами жутко эндемичными, живущими в изоляции, в оторванности от большой земли и существенном отдалении годами, десятилетиями, столетиями. Вот же! Надо так было… вляпаться! Саша, он что, правда думает, что останется незамеченным? Ха, дитя наивное! Может, и был бы когда-то, во времена давние, пока Войнов так безбашенно в него не врос и не впечатался, а теперь-то, теперь-то что? Разве это возможно? Хоть капельку?

Может, Сашка и вчера приезжал и несолоно хлебавши уехал. Что он подумал тогда? А может, только сегодня решил вот в Джеймса Бонда сыграть? Шерлок, блин! Балбес доморощенный! Ведь если на улицу выйти — ну что он будет делать? По газам же даст. К гадалке не ходи! Ой, дурошлёп! Вот же балбесина! Войнов ещё пораскинул мозгами. Решил всё же выйти на крылечко, так ― поклевать горошка. То есть — на трубке повисеть вышел. Но сначала опять в приёмную к Галке заскочил:

— Слушай, а ты не видела, вчера у нас какая-нибудь машина каршеринговая стояла под окнами? В это же время примерно?

Галка задумалась.

— М-м-м, не знаю даже… Но, кажется, была… Да, точно, стояла какая-то. Я как раз тогда из здания выбегала, надо было кое с кем встретиться. А что?

Галка тоже подошла к окну и встала рядом с Войновым.

— Да вон, видишь машину ту? Ну, каршеринговую, — показал Войнов, стараясь не особенно из-за стенки высовываться.

— Угу. И что? Пасёт тебя кто-то, что ли? Мафия?

— Мальчик мой и пасёт, — кивнул Войнов.

— Зазноба твоя? С которым вы разбежались уже?

— Вроде того. Да.

— Так и чего хочет-то?

— А шут его знает. Если б я знал — работал бы волшебником, а не тут вот у вас… размещал облигации.

— Ну свадьба-то в силе опять? Или как?

— Или как, Галя. Отличное определение всем нашим отношениям.

— Ничего не понятно. Ну ладно… Так пойди подойди к нему.

— Боюсь, зараза, смотается. Он пугливый у меня.

— Что, мне подойти?

— И что скажешь?

— Ну скажи, что сказать.

— Да я и сам не знаю.

— Господи, до чего ж вы, геи, странные, — пожала Галка плечами.

— И не говори вообще, — согласился Войнов.

На улицу он всё же вышел. И, как и предполагал, почти сразу услышал, как машина заводится. Ему и смотреть не надо было, чтобы понять, какая именно. Войнов чуть отошёл от крыльца, сделал вид, что по телефону треплется. Идиотизм сущий! Бред сивого мерина! Он походил туда-сюда, на Сашину тачку особо не смотрел. Так, вскользь только если. Будто не заметил, не понял ничего. Но как бы там ни было — Саша сорвался и умчался всё-таки. Блядь! Блядь! Блядь! Ебанина грёбаная! Если бы у Войнова была рыбка золотая и если б ему можно было загадывать желания — ему и одного было бы достаточно, — он бы задумал, чтобы Санечка хернёй перестал маяться, а просто набрался смелости и всё рассказал. Не самое, наверное, умное желание. Зато самое сокровенное. Войнов не особенно-то и расстроился из-за Сашиного побега. Куда уж больше? Ну правда же. Надо ему как-то обдумать всё, на свежую голову.

* * *

Поздно вечером позвонил Вольф. Как и обещал. Ох уж эта немецкая правильность! Не подкачала и тут — полезная всё же опция. Сказал:

— У меня всё отлично. Я у Тео. Можешь спать идти.

— Супер! Чем вы занимаетесь?

— А будешь завидовать? — хохотнул Вольф.

— Интригуешь. Вольф, говори давай!

— У Тео свечки здесь везде. И красиво очень. Пахнет чем-то здорово. Мадера и ванна ещё. Мадеру, говорит, ему приятель передал из Португалии. Тео ждал случая, чтобы открыть её.

— Фак, Вольфи! Можно я правда чуток позавидую?

Войнов услышал голос Тео, в приближении.

— Who you talkin' to?

— It’s Nick, — объяснил Вольф Тео.

— Oh, say him hello! — передал «привет» Тео. — Don’t you speak German, please. I can’t get a thing, doce! — рассмеялся Тео. — How are you doin', Nick?!

— Not bad! Hey! — поприветствовал Тео, в свою очередь, Войнов. — Well, guys, have a good time tonight! See ya!

— Bye-e! ¹ — на два голоса отозвались Вольф и Тео.

Войнов положил трубку. Подумал — счастливые. Так здорово! А его-то счастье совсем не торопится. Слишком оно уж какое-то сложное…

* * *

Утром на свежую голову Войнов в самом деле кое-что придумал. По дороге на работу. Ну а что ещё делать в пробках? Только подобные вещи и обмозговывать.

Если Саша опять появится, нужно его будет как-то поймать. Вот как ловят в силки дичь, так и Санечку надо. А нет другого выхода. На этот случай на работе как раз имелся запасной выход. И получалось, что идти к Сашиной машине Войнову надо было как бы сзади, с другой стороны. Единственное преимущество у этого, прямо скажем, не шибко тонкого плана было в эффекте неожиданности. Если Саша его не заметит — Войнов успеет до него добраться и перехватить (оба окна у Саши были открыты, это Войнов накануне отметил). В общем, Войнову бы только долететь, добежать, домчаться — а там уж дело техники.

Пятница (а это снова была пятница!) ― и Войнов уже даже не понимал, хорошо это или плохо. Где же его эта в мозгах засевшая Friday, I’m in love? ² Ну где, э-эх, где же оно, обещанное?

Работать было сложно. Ещё б не сложно, когда тут только о личной жизни, которой нет ни фига, непрерывно думаешь! Но Войнов мужественно преодолевал. Вот примерно до шести вечера и превозмогал. А потом — ожидаемо появился Санечка (вот ведь баклан, а?!) на ожидаемом каршеринге. Просто машинка чуть изменилась — такая же полосатая, но теперь кроссовер. Войнову только и делать осталось, что снова подглядывать сквозь опущенные жалюзи. Детективное, блин, агентство «Лунный свет»! Пиздец ваще, господи! Рукалицо!

К семи — половине восьмого большая часть народа из офиса по домам рассосалась. К этому времени Войнов уже не мог рассуждать здраво. Адреналина было чересчур много. И это доканывало.

Войнов подловил момент, когда выходили девчонки из статистики, всегда шумные. Он рассчитывал, что Сашино внимание будет на них сосредоточено, когда те на выходе появятся. А сам он тем временем с другого входа подберётся. Если бы кто сказал Войнову пару недель назад, что он вот так красться будет по парковке собственного офиса, задами, прячась за другими машинами, боясь вздохнуть лишний раз — он бы послал, не раздумывая. Ну правда! Идиотизм же какой-то! А вот теперь он крался, и не дышал, и молился только, чтобы Саша его не заметил. И чтобы дёрнуться не успел. И чтобы окна не успел поднять. И чтобы, чтобы… чтобы — да просто чтобы всё получилось! Ну пожалуйста, Господи!

Всё так на адреналине и вышло: Войнов добежал незамеченным, пригнулся сбоку от машины и потом мигом развернулся, пружиной. Успел в открытое окно просунуться, схватить Сашу за куртку, даже зажать ему рот зачем-то. Хотя Саша и не пискнул — от неожиданности и ужаса. С него слетели очки, и Войнов теперь первый раз видел его глаза: огромные, испуганные, такие красивые, серо-зелёные с тёмной радужкой.

— Это я, — задыхался и глотал слова Войнов, всё ещё прижимая Сашу — видно было, что обездвиженного, сокрушённого паникой. — Это я, Саня, Санечка. Тише. Всё хорошо. Открой мне, пожалуйста. Мне так неудобно очень. Открой, Саш, прошу тебя.

Саша разблокировал двери. Тоже, наверное, от неожиданности. Войнов только тогда Сашу отпустил, когда его самого дверцей толкнуло. Войнов дверь потянул, открыл на полную и на колени перед машиной, перед Сашей бросился. Как был во всём своём офисно-маскарадном, так и кинулся. Уткнулся в Сашину эту куртку-ветровку дурацкую, руками обхватил, как смог, как получилось.

— Саш, тебе сейчас мне всё рассказать придётся. Бежать дальше некуда. Сейчас или никогда, слышишь? Саня? — умолял его Войнов.

Саша молчал, только дышал шумно и вздрагивал. Войнов ждал, так и застыв, приклеившись щекой к его куртке. Внезапно почувствовал, как ему на голову несмело легла ладонь Сашина.

— Я знаю…

— Можно я тогда рядом сяду? — спросил Войнов. — На пассажирское?

— Угу… Конечно…

Войнов поднялся с земли, отряхнул коленки, инстинктивно, а не из аккуратности. Обошёл машину и залез на пассажирское.

Если бы он мог, конечно, он бы и вовсе не смотрел на Сашу, на Санечку. Ведь не дурак же! Понимал, как Саше сейчас тяжело, как нервно. Но Саша был такой родной, такой близкий, красивый невозможно! Глаза у него какие! Самые потрясающие в мире! А губы? А щёки? А шея? А волосы? Господи, неужели Войнов всё это мог наконец видеть? Мог смотреть и впитывать, наслаждаться, боготворить, обожать, как и полагалось, как все влюблённые и делают — визуально, отмечать особенности кожи, строения лица, формы глаз, носа, бровей, изгиба губ, нежность щёк, россыпь родинок, взмахи ресниц. Боже, Господи! Неужели уже можно? Счастье какое неописуемое!

Войнов протянул руку, положил ладонь Саше на щёку, погладил большим пальцем кожу. Саша на мгновенье прикрыл глаза и прерывисто выдохнул.

— Я знаю, что тебе страшно. Мне тоже страшно, маленький. Что ты уйдёшь от меня. Что ты почему-то решишь опять, что мы не должны… Что ты, что я…

— Я не совсем здоров, Никит, — наконец решился Саша. — И это не самая приятная… болячка. Бывают разные степени… А у меня… у меня… всё было жёстко, в общем… И я не знаю, что и как дальше будет. Я надеюсь, что рецидива не случится. По крайней мере, в ближайшие годы. Но это, знаешь, как надеяться на то, что зимой мало снега выпадет или что он вообще не выпадет. Сейчас мне тоже как-то не очень… Опять пришлось ездить обследоваться, — Саша вздохнул. — Поэтому я пропадал на несколько дней.

— Сашенька, маленький мой, — прошептал Войнов.

Он чувствовал себя потерянным, беспомощным, жалким. Хотелось забиться куда-то и не отсвечивать. Постучать себя по голове. Просить у Саши прощения. Саше нужна была поддержка, а Войнову хотелось самому упереться Саше в плечо и ждать, когда он его обнимет и пожалеет. Войнов снова к Саше потянулся, сам не понимая, что хочет сделать. Обнять? Поцеловать? Погладить по плечу? Просто утешить как-то?

— Не надо, Никит, — выставил руку вперёд Саша. — Давай я тебе всё до конца расскажу, а ты потом сам решишь, что с этим делать. Захочешь ты со мной вообще… Или тебе видеть меня больше никогда не…

— Саш, ну зачем ты… — в отчаянии перебил его Войнов.

— Подожди. Не говори ничего сейчас, ладно? А то я не смогу… Мне и так тяжело. Особенно когда с тобой…

Войнов заткнулся. Опустил глаза. Дышать стало как-то совсем тяжко. Но Саше-то было ещё тяжелей. Мальчик его бедный. Любимый. Маленький…

— У меня болезнь Крона, — сказал Саша. — Знаешь что-нибудь об этом?

Войнов кивнул.

— В шестнадцать началось. Как раз после того, как мамы не стало. Долго не могли диагноз поставить. И я отца не хотел дёргать. Терпел. Думал, ну мало ли — просто что-то у меня сильно расстроилось. ЖКТ вообще не моё сильное место. Пройдёт же когда-нибудь. А оно не проходило никак. То лучше, то хуже. То думаешь — съел какой-то гадости, ну или отравился, там… Живот болит — типа ладно, бывает. Бегаешь без конца. И это… понимаешь, наверное, не очень приятно. Стрёмно вообще-то. Когда тебя может прихватить в любом месте и в любое время. В транспорте или на лекции. Или когда с друзьями гуляешь… Первую операцию сделали экстренно. Аппендицит, думали, но в процессе открылись бездны. Ничего красивого, в общем. Удалили, почистили. Колёсами всякими напичкали. Тогда Крона ещё не поставили. Нормализовалось на какое-то время, а потом — заново. Я уже есть стал бояться. Чего бы в себя ни засунул, а результат один всегда. Передвигаешься от туалета до туалета, короткими перебежками. Температура начала скакать. Лихорадка, бессонница. Отец говорил, что на меня страшно смотреть было — кожа да кости. А я и не смотрел даже. Мне уже всё равно было. Он с ног сбился. Пытался хотя бы врача найти нормального, который поймёт, что происходит. Нашли в итоге. Поставили диагноз. Но кишечник был уже в лоскуты. Резать только, а потом на препараты садиться пожизненно. И молиться, чтобы подольше где-то ещё не вылезло — в той части ЖКТ, которая осталась. А у меня только тонкий остался… Понимаешь, Никит, что это значит? У меня там — нет ничего. Зашито наглухо. Стома на брюхе выведена. И здесь — мешок. — Саша прикоснулся к животу через куртку. — Это навсегда. Это не изменится… Я только после второй операции человеком себя почувствовал. А то задолбался так, что только вскрыться, Никит. Честное слово. Очень хуёво было…

Саша исповедался и замолк. Войнов тоже долгое время не мог ничего говорить. Ни осмысленного, никакого другого. Сколько раз он думал, что может быть с Сашей, какие неполадки могут быть с физикой. О подобном ни разу, ни единой мыслишки не мелькнуло даже. «Жизнь просто сука какая-то», — подумал Войнов в тёмном глубоком отчаянии. За что же так его Сашу? Зачем же так с его Санечкой? Разве он виноват в чём-то?

— Я просто урод, Саш, конченый, — выдохнул наконец Войнов. — Прости меня… Сможешь меня простить когда-нибудь?

— За что, Никит? — спросил Саша глухо. — Если ты решил на этом закончить, то я понимаю… Я пойму, Никита…

Когда Саша рассказывал — голос был ясным и сильным. А теперь только, когда подумал, что Войнов решил с ним порвать, тут голос и осёкся, сорвался. По щекам побежали слёзы — крупные, горькие. Он даже закрываться не думал, отвернулся только от Войнова.

— Сашенька, господи?! Что ты подумал себе?! — Войнов рванулся к нему, схватил за плечо, потянул на себя, как-то неуклюже и неудобно пытаясь обнять, через коробку передач. — Говорю же, что придурок я! Прости за то, что я не понял раньше, за то, что не почувствовал… Ты мне нужен, Сашенька. Любым нужен. Я не отвернусь, не испугаюсь. Что хочешь со мной делай, а я не отпущу тебя больше. Не отдам никому. Никогда. Ни за какие коврижки. Слышишь, маленький?

Саша кивнул. Было неудобно ужасно, вот так, в машине, на переднем сиденье, пытаться как-то дотянуться, утешить, сблизиться. Войнов притянул к себе Сашину голову, припал губами к его мокрой щеке. Зашептал, сбиваясь, целуя солёное:

— Хороший мой… Славный мой… Любимый… Санечка…

Какое чудо, что Саша Войнова больше не отталкивал! Он был испуган. Они оба были испуганы. Но уже вместе. А вместе не так боязно. И вместе можно пройти, преодолеть всякое. Только больше не прятаться, не отталкивать, быть честными.

— Никит, ты не понимаешь, похоже… Ты сейчас на эмоциях…

— Конечно, я на эмоциях, — согласился Войнов. — А ты нет разве? У меня тут мир дивный, новый… Любимый человек рядом, которого я могу видеть и обнимать наконец-то! Знаешь, какие у меня эмоции? Ого-го у меня эмоции! Никогда так в жизни не шпарило.

— А потом эмоции схлынут, и ты поймёшь, что не надо тебе всего этого… Я же не смогу… Не смогу тебе дать… Как Раневская говорила, знаешь? Жопа есть, а слова нет. Только у меня наоборот всё — слово есть, а жопы нет. Так получается…

— Что, Саш? О чём ты, боже мой?! — даже не сразу сначала въехал Войнов.

— Я про физиологию… Ты мужчина… Тебе же положено… А я — так… недоразумение…

— Положено? Да, Саш, положено. Знаешь, что мне положено? Чтобы меня любили. Чтобы в глаза смотрели. Чтобы называли ласково. Вот что мне положено. Я мечтал об этом херову тучу времени. Думаешь, я о жопах, о членах, о мускулах мечтал проработанных? Да хер там, Санечка! Я любить хотел! Всю жизнь свою дурацкую только и хотел этого. Человека хотел рядом настоящего.

— Мужчина ведь любит глазами. Разве нет? Тебе это важно. Не будешь же ты отрицать. Ты качаешься. Всегда за этим следил. Ты и парней себе так выбирал, наверное. Глазами.

— Выбирал. Да, — согласился Войнов. — Только ерунда это всё, Сашенька. Наносное. Внешнее. Для чего я их выбирал? Думаешь, хоть раз что-то путное вышло из этого? Ты думаешь, Сань… Нет, стоп, слушай! Думаешь, ты бы мне не понравился? Ты красивый. Восхитительный. Ты милый. Классный. Ты живой. Ты настоящий, понимаешь? Не строишь из себя ничего. Не тащишь из меня бабки. Не трахаешь мозги. Ты весёлый. Лёгкий. Хороший. Добрый. Чуткий. Чудесный. Ты очень умный. С тобой говорить хочется. Неужели ты думаешь, для меня имеет значение только физика? И что не так с физикой, Сашенька? Да я от тебя голову потерял по всем, блин, параметрам. Ты не понял как будто? Не видел, не слышал? Мы как будто не сексились? Я торчу от тебя. Кончаю радугой с понями и единорогами. А то, что ты там себе накрутил, за это время напридумывал, — так выброси это из головы. Глупости всякие. У тебя всё, что надо, работает. Ничего не сломано. У нас с тобой знаешь сколько разных способов? Ты не представляешь даже, Санечка.

— У меня же мешок этот… Тебе будет противно. Ты же не видел ещё… И… может быть всякое… Протечёт. Отвалится. А ещё если во время всего этого… Или если на людях что-то случается. Это стыдно так… Пиздец просто… И вообще, кусок кишки, торчащей из брюха, — это зрелище не для каждого…

— Сань, ну ты же живёшь с этим. Или ты себя ненавидишь? Тело своё ненавидишь? Не можешь всего этого видеть? Глаза закрываешь?

— Я привык. Поначалу только тяжело было, потом — нормально. Смирился.

— Вот видишь. А я вообще не брезгливый. Ни капельки. Сань, я же тоже, знаешь, гажу не бабочками. Ну правда же! Я не маленький. Посмотри на меня, — Войнов обнял ладонями лицо Сашино, вгляделся в глаза такие невероятные, до невозможности прекрасные, продолжил: — Я в курсе, как всё у нас в организме происходит. Про всякие там естественные нужды, потребности и жидкости — я в курсе, родной мой. Меня этими штуками не удивить. У меня дед от колоректального рака умер. Я и не такое видел. Мы с мамой ухаживали за ним три года. Сиделка у него была, конечно. Но дневная. Ночью приходилось самим справляться. По очереди с мамой дежурили. Бывало по-всякому. Порой — спокойно. Порой — совсем жесть. Особенно под конец уже…

— Тем более… Ты теперь всё это будешь вспоминать и ассоциировать. Тебе будет противно…

— Ох ты упрямый какой! Саша, блин! Не будет мне противно, — грозно оборвал его Войнов. — И перестань всё сводить к физиологии. Ты слышал, что я говорил тебе? Ты слышал, что я люблю тебя? Конечно, если ты нуждаешься во мне лишь как в сиделке, то это вряд ли та роль, которую я хотел бы играть в твоей жизни. Я хотел бы место посолиднее. Я смогу и сиделкой побыть, если это будет необходимо. Не проблема, Сань. Но разве ты меня только в таком качестве рассматриваешь?

— Мне не нужна сиделка. Я сам справляюсь, — упрямо заявил Саша. — Здесь ничего особенно сложного нет.

— Ну вот видишь, как здорово. Всё хорошо будет, маленький. Вот увидишь. Всё будет хорошо и замечательно. Пойдём, а? В машине же вообще невозможно. Мне обнять тебя надо. Очень надо, Санечка, — вдруг сказал Войнов. — Пойдём, ко мне поднимемся. Умоешься. Да и мне тоже не помешает.

— Куда? — посмотрел на него Саша испуганно. — В офис?

— Да не бойся. Там уже нет никого. Даже если и задержался кто вдруг. У меня кабинет свой. Никого не пустим. Пусть хоть лоб расшибёт. Ну, пошли?

Саша кивнул. Войнов взял его за руку. Ладонь была влажная и тёплая.

Они вышли из машины. Зашли в здание. На входе Войнов кивнул охраннику. Тот даже не спросил ничего. Поднялись на второй этаж. Завернули сначала в туалет. Войнов дал Саше время умыться и в порядок себя привести. Сам тоже лицо сполоснул. Только после этого они до кабинета добрались. Когда оказались внутри, Войнов закрыл дверь на замок.

— Всё. Нас теперь не достанет никто, — сказал Войнов.

— Никто-никто? — переспросил Саша.

— Совсем никто, Санечка.

Видеть Сашу в своём кабинете, ощущать его присутствие — это было… как наблюдать рождение новой звезды или галактики, только не через много миллиардов лет по оставшимся испущенным волнам света, а здесь и сейчас — в самом что ни на есть прямом эфире и реальном времени. Саша был здесь. И всё вокруг билось в бите его имени, в ритме его присутствия. Всё в Войнове поднималось и падало, замирало и выстукивало в тоне «Са-ша», «Са-шень-ка», «Са-неч-ка». Как это можно было осознать — равно как понять необъятное, невозможное, — но каким-то образом, чудом ли, провидением, магией ли какой, никем не изведанной, а он был здесь. Санечка. Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать.

Войнов приблизился и обнял Сашу. Обвил руками, не сразу крепко, а сначала будто спрашивая позволения. Войнов чувствовал его спину сквозь слои одежды, куртки-ветровки, а ещё чувствовал его кожу, ничем особенно не пахнущую, просто мягкую и приятную. Войнов свёл руки и крепче прижался, стиснул волосы на затылке, положил Саше на плечо голову. Если это не счастье, то что же тогда? Быть рядом с тем, кого любишь. Держать в объятьях того, кто тебе предназначен. Судьбой ли, Богом ли. Большая ли разница?

— Если бы мне нравились женщины, — вдруг заговорил Саша, а Войнов по-прежнему лежал головой у него на плече, — может быть, мне бы как-то проще было. Потому что женщины — они другие. Более терпимые. Наверное, это в их природе. Жалеть, принимать. А с мужчинами? Кому нужен инвалид? Кому нужен такой инвалид?

— Не знаю, Сань, — отозвался Войнов. — Но я вроде не женщина. Видел женщин с такими бицухами? — Войнов всё же отлип от Саши и бицуху продемонстрировал — пусть и под рубашкой, но видно же всё равно было, что не бывает у женщин на руках таких красивых выпуклостей. — Я не знаю, как у других мужчин, Саш. Я не могу говорить за всех. За себя только. Я не знал, честно, что с тобой не так. Догадывался, конечно. Чего только не представлял себе — и что ты слепой, и что у тебя лицо обезображено, или, там, у тебя рук, ног нет, не знаю — это ещё до того, как мы увиделись. Потом — совсем уже не понимал, что думать. Болезнь кожи или что-то такое. Но, честно? Мне было всё равно. Мне с самого начала было не важно. Я полюбил человека. Влюбился в твой голос. Конечно, сначала я влюбился в него. В голос. Ведь у меня ничего другого и не было. Но даже если бы было — я бы всё равно запал на твой голос. Зря тебе, что ли, за озвучку книжек деньги отстёгивают? — усмехнулся Войнов. — А потом я влюбился в человека. В тебя, Сань. Конечно, я хотел быть с тобой. Физически. С ума по тебе сходил. Не хлебом единым, да, мой золотой? Но я уже полюбил тебя. К тому времени. Всего. Ни разу не увидев. Не представляя. Твой голос, улыбку твою, манеру общаться, как ты шутишь, подкалываешь меня. Душу твою полюбил, если хочешь. Я о тебе узнал больше, ни разу не встретившись, чем о любом другом парне, что у меня до тебя был. И думаешь, после этого меня бы что-то смутило? Мешок твой? Стома эта? Самое, Саш, страшное и стыдное знаешь что? Когда в голове дерьмо. Вот иной раз с этим сталкиваешься — и обдаёт тебя от макушки до пяток. Обтекаешь стоишь. А просто дерьмо — ну это просто дерьмо. Не смертельно. Душ примешь, мешок поменяешь — и как новенький. Прости, что я вот так… Но говорю как есть. Зачем сейчас эвфемизмы? Самое главное, родной мой, у тебя в наличии. Голова, Сань. Светлая, замечательная голова. Чуткое сердце. Знаешь же поговорку: ума нет — считай, калека? Так вот, ты тут самый что ни на есть полноценный.

— А если, Никит, мне хуже станет? Я… не знаю, как тогда. Я не хочу больше. Я устал так… Хочу быть с тобой, и чтобы у нас всё… по-человечески. Но мне страшно очень…

— Сашенька, милый, — зашептал Никита. — Мы что-нибудь придумаем. Как бы я хотел быть рядом раньше. Знать тебя раньше. Чтоб поддерживать тебя. Ты такой смелый мальчик. Ты умеешь бороться. Мы справимся. Обязательно. Ты больше не один, мой хороший. У тебя есть я. У нас всё получится.

— А если не получится, Никит… Что тогда? Если у нас с тобой… даже без Крона этого — хрен с ним… а просто, вместе — ничего не получится?

— Мы будем очень стараться, чтоб получилось, Саш. И ты, и я. Просто вот очень постараемся…

— Думаешь, этого будет достаточно?

— Блин, да что в голове у тебя, Санечка?! Прекрати себя накручивать! — Войнов повысил голос, не выдержал. И Саша сник сразу.

— Не ругайся на меня, пожалуйста…

— Да я разве ругаюсь? Я же любя только, маленький. Знаешь, я сейчас счастливый какой? Как мне жить хочется, Санечка! — Войнов притянул его к себе и в макушку чмокнул.

— А если ты не сможешь… Не захочешь со мной…

— Саша, господи! — Войнов только мог руками всплеснуть. Был завод — да и вышел весь разом, кончился. Он закрыл лицо руками, отстранился.

— Никит, Никитушка, — позвал Саша испуганно, сам оторопел, растерялся весь, не сразу решился, но через какое-то время осторожно до войновского плеча дотронулся. — Я совсем дурной, да? Наверное, это не лечится?

Войнов головой помотал, ничего не сказал, выдохнул отчаянно, быстро отёр лицо ладонями.

— Никит? Не надо, Никита. Я так люблю тебя.

— Правда, Сань? — повернулся к Саше Войнов.

— Угу… Совсем-совсем правда. Непреложная, считай, истина.

— Какой же баклан ты, Сань, а? Мучил меня столько времени! Я же думал, что не нужен тебе совсем. Так только — трахаться, научиться всякому…

— Нет, Никита! Нет, нет! Вообще не так! То есть и за этим тоже… Только же это совсем вот не главное…

— Глупый. Дурачок мой маленький.

Войнов опять распахнул объятия, и Сашка, Саня, Санечка приник к нему, как родной, без зазора, без щелочки — будто для него одного только и созданный.

— Любимый мой, — зашептал Войнов ему в волосы. — Желанный мальчик мой. Самый чудесный. Самый красивый мой. Единственный… Ты только не отталкивай меня больше. Не прячь ничего. Говори со мной. Что бы ни было, как бы ни вышло — всегда говори со мной, ладно, Санечка?

Они вот только теперь губами встретились. Как будто вспомнили, что ещё и целоваться можно, оказывается.

Сашины губы, Сашка весь сам — как хорошо-то, Господи!

— Подожди, — сказал Саша вдруг. — Я, наверное, куртку сниму…

Он потянул вниз молнию, вылез из рукавов… Святые ж помидорки! Да он же в футболке с авокадами! Войнов и сам умилился по самые помидоры, а скорее и до пяток до самых.

— Я даже сплю в ней, прикинь? — пожал Саша плечами, улыбнувшись застенчиво. — Но мне знаешь какая бы подошла на сто сорок шесть прям?

— М-м-м?

— А помнишь, там есть с авокадо, у которого из пуза косточка в виде Чужого вылезает?

— Ну и такую купим. Делов-то, — кивнул Войнов.

— Щас, подожди!

Саша к своему рюкзаку бросился. Стал там как-то копаться яростно.

— Эй, что там у тебя? Динамит? — улыбнулся Войнов, наблюдая за ним.

— Вот! — наконец просиял Саша, отыскав то, что ему нужно было. У него в руке поблёскивала связка ключей с брелоком… с авокадами — с чем же ещё?

Потом он вытащил из рюкзака авоську с авокадами и тоже её продемонстрировал.

— Таскаю с собой на случай, если продукты сложить или ещё чего.

— Сашенька… — растянулся в очередной улыбке Войнов.

— Магнит, как ты понимаешь, дома, на холодильнике. А, вот ещё! Смотри что! — Саша опять полез в рюкзак, достал оттуда открытку — странно, что в этот раз не с авокадами. — Это положили в качестве бонуса.

На открытке рис от суши обхватил сзади лосось, закрыл ему глаза ладошками: «Guess who? ³» Оу-у, это было так ми-ми-мишечно! И Саня весь сам ми-ми-мишечный с этими сушами и авокадами. Войнову захотелось затискать его всего.

— Сейчас… Подожди, — сказал Саша. — Я… я покажу тебе.

И Войнов даже понять не успел, на что Саша решился… Он поднял футболку — и открылся ему.

Да, Войнов смотрел на Сашины грудь и живот, мешок, розоватые шрамы, но видел только своего любимого мальчика — смелого и бесконечно прекрасного. Войнов протянул руку и прижался ладонью Саше под грудью. В ладони билось Сашино сердце.

— Ты такой красивый, — прошептал Войнов завороженно.

— Тебя не пугает… всё это? — Голос у Саши взволнованно подскакивал.

— А должно? Конечно нет, Сашенька… Поедем домой? Или надо сначала к тебе заехать?

— Домой? — переспросил Саша — видно было, что удивился. — К тебе?

— Ко мне, — подтвердил Войнов. — К нам, если ты согласен, чтобы мой дом стал нашим домом. Будем к тебе заезжать?

— Да, — кивнул Саша. — Взять надо кое-что.

— И я бы хотел с отцом твоим познакомиться, — добавил Войнов. — Позвони ему, пожалуйста.

— Сейчас?

— А чего ждать, Сань? Хватит ему уже волноваться. Ему и так непросто. Если бы я был на его месте, я бы хотел знать, кто с моим сыном, где он и что с ним.

— А если он не примет? Если он скажет что-нибудь. Ты не боишься?

— Нет, Саш. Когда ты со мной — ничего не боюсь. Честное пионерское.

Лучше на потом не откладывать и решить всё сейчас.

* * *

Пока ехали до Сашиного дома, Войнов и правда не боялся. Или ему просто казалось так? Сашка был рядом, и это придавало сил и мужества, да и вообще — подзарядило, вот как аккумулятор, наполнило энергией. Всё же Саша был волшебный, совсем-совсем чудодейственный. А ещё Войнову нравилось, как Саша смотрится в его машине, на соседнем пассажирском. Он от этого ловил какой-то кайф неописуемый — потому что можно было смотреть на Сашу, на Санечку. Достаточно голову было повернуть или глаза скосить — а вот он, рядом, родненький. А если совсем невмоготу, то и дотронуться можно: до руки или колена. Саша ведь больше ни капельки Войнова не боялся, не убегал и не дёргался. Спокойный, уверенный — как будто и не было всех тех дней и недель неизвестности, страхов и недосказанностей, как будто они просто встретились и всё понеслось, закружилось, завертелось как надо, как оно и должно было быть, как у влюблённых и полагается — без тайн и секретов, без условий, без отчаяния, без смущения.

Куртка Сашина и рюкзак лихо отправились на заднее. Он остался в одной футболке — с авокадиками. И это тоже, в общем, придавало бодрости. И вот только когда Войнов припарковался во дворе одного из домов на Бутырской — тут его и заколбасило. И как он, незнакомый мужик, собирается ввалиться домой к Саше, напроситься на разговор с отцом, сказать, мол, отдайте мне сына вашего? Даже если пообещает, что будет лелеять и холить, любить и заботиться, — кто он такой? С какой стати ему верить ― кто вообще обязан его слушать? На порог его пускать с какой стати? Он ни девушка, ни женщина, ни, на худой конец, парень — мужик неизвестный, который заявляет, что хочет с твоим сыном жить. Вот зе фак, ё-моё?!

И вот — дом: старая, кирпичная, годов шестидесятых пятиэтажка, подъезд в серединочке, лифта нет, лестница, четвёртый этаж (на третьем — какие-то растения в горшках комнатные), общая дверь металлическая, чёрная, дверь в квартиру тоже металлическая, но под дерево. Саша открыл своим ключом. Потянулся, зажёг свет в коридоре; там не было ничего необычного: шкаф, обувница, зеркало, вешалка. Обувь, та, что на полу перед обувницей, беспорядочно свалена. На вешалке вперемешку куртки: осенние, зимние, непромокайки, лёгкие.

Саша снял обувь. Кивнул Войнову:

— Тоже снимай.

Войнов наклонился, стянул ботинки, а когда разогнулся — отец Сашин уже вышел к ним из комнаты.

— Здравствуйте! — сказал Войнов чуть более громко, чем планировал. — Я Никита, — он протянул руку, ожидая подспудно, что рукопожатия не удостоится.

— Илья, — Войнову тоже представились и ответили — слава богам! Войнов прям выдохнул — рукопожатием. — Илья Андреевич, если тебе так привычнее.

У Войнова и в самом деле как-то от сердца отлегло сразу. Если бы отец Сашин стал ему «выкать» и начал бы с ним говорить подчёркнуто вежливо, было бы совсем неприятно. Это значило бы, что дела войновские капец как плохи, ох, нехороши! А так, без «выканья», без тона топорно-чопорного, Войнов почувствовал, что вроде как ему шанс дали. И теперь уж только от него зависит, как эту возможность использовать. На полную или, как говорится, просрать и проебаться по-крупному.

— Пойдём на кухню, наверное, — предложил Илья Андреевич.

— Пап, давай я вам тогда чай сделаю, — засуетился Саша, видно было, что он нервничает.

— Иди поставь, — кивнул отец.

— Или тебе кофе, Никит? — уточнил Саша.

— Да, кофе, пожалуйста, если тебе не сложно.

— Кофе, окей. Чего сложного-то?

Кухня была зелёная, ну то есть как. Зелёные шкафчики, зелёная лампа, а обои какие-то просто весёлые, в геометрический рисунок. Саша готовил чай, Войнов сидел за столом, к нему вполоборота, и видел его мечущуюся спину — это как-то да, успокаивало.

Они с Сашиным отцом говорили о работе Войнова: что, как, кем, где работает — пока Саша заваривал пакетики, насыпал в чашку кофе, резал сыр, колбасу, хлеб, огурцы кружочками, ставил на стол тарелки с нарезанным и открытую пачку зефира. А когда всё было готово, Илья Андреевич сказал:

— Ты иди пока к себе, Саш. Дай нам поговорить вдвоём.

Саша кивнул, подхватил свою чашку с чаем и с ней ушёл в комнату. Войнову показалось, что сразу как-то в воздухе разлилось напряжение. Как будто случайно бутылку с ним, с напряжением, опрокинули. С Сашей было светло и почти не боязно. Войнов с Ильёй Андреевичем одни остались, а у Войнова не было ни плана, ни стратегии. Он рассчитывал лишь на свою честность. Впрочем, он всегда только ею и пользовался. Да и не умел по-другому. Чаще всего искренность играла ему на руку, иногда, правда, всё выходило не очень здорово — не всем по вкусу приходилась его искренность.

— Я думал, ты будешь моложе, — было первое, что сказал Илья Андреевич, когда они с Войновым остались одни.

— А я такой вот, что поделать? — пожал плечами Войнов. — Уже не первой свежести.

Сашин отец даже какую-то скупую улыбку выдал.

Войнов смотрел на него — не в наглую, а аккуратно, без нахальства, лишь изучая и пытаясь найти в нём с Сашей общее. Илье Андреевичу на вид было, Войнов решил, примерно лет на пять-десять меньше, чем его собственной матери. Впрочем, он не слишком хорошо определял возраст на глаз. Отец был таким же, как и Саша, астеником: высокий, суховатый. Усы, очки, короткие волосы с проседью.

— Может быть, это даже и лучше, что не Сашиного возраста… Наверное, уже в жизни понимаешь чего-то.

— Хочется на это надеяться, — неопределённо сказал Войнов. Он осторожно потягивал свой кофе из кружки, к еде не притрагивался.

— Ты ешь. После работы голодный, наверное.

— Спасибо, — Войнов соорудил себе бутерброд сырно-огуречный.

— Как вы познакомились? — спросил Мисаренко-старший.

— По телефону. Случайно, — ответил Войнов. — Я по работе звонил, ошибся номером, а на том конце Саша оказался.

— То есть не на сайте ни на каком? У вас тематические всякие есть, кажется…

— Нет. Не намеренно. Ни я никого не искал, ни Саша — тем более.

— И что? Почему ты решил с ним дальше общаться? Только потому, что он тоже… таким же оказался?

— Нет. Потому что понравился. Мы много разговаривали. Обо всём на свете — и мне это нравилось. Разговаривать с ним нравилось.

— М-м-м, — протянул Илья Андреевич. — А потом вы встретились?

— Долго не могли увидеться. Саша не хотел. Ему страшно было… А я очень хотел. Потому что Сашка — он не такой как все. Он редкий. Он… замечательный… Спасибо вам за него. Что вы его таким вырастили.

Войнов не юлил, не скрывал ничего. Говорить было не то чтобы просто, но он понимал, что необходимо. И вот он всё как есть, на духу, и выкладывал.

— И болезнь у него тоже редкая, — вздохнул Илья Андреевич. — Он рассказал тебе?

Войнов кивнул.

— Всё рассказал?

— Да.

— И про операцию? И про его… ограничения?

— Абсолютно всё.

— И? Тебя это устраивает?

— Я люблю его. И мне неважны никакие его ограничения. Если Саше что-нибудь нужно будет — я сделаю. Что угодно, помощь любая.

— Это ты сейчас так говоришь. А что будет завтра? Откуда знать? Он надоест тебе. Или вы поругаетесь. У Саши характер, знаешь, не самый простой.

— Мне кажется, у меня тоже не сахарный, — криво улыбнулся Войнов. — Но мы постараемся.

— Ты понимаешь, что Саша инвалид? То, что у него, — это не лечится. Поддерживать можно, да, входить в ремиссию. Но никто не знает — надолго ли… И ты, я надеюсь, понимаешь, что он не сможет никогда… с тобой… в том смысле, в каком вы обычно, ну, геи, это делаете, — Илья Андреевич осёкся — вряд ли это было то, о чём ему хотелось говорить, тема слишком деликатная и интимная.

Войнов посмотрел на Мисаренко-старшего. Наверное, даже слишком пристально. Увидел, прочёл в глазах, во всей фигуре его, в положении рук на столе — как Илью Андреевича измучила болезнь сына и осознание невозможности изменить его ориентацию.

— Конечно, я понимаю, — кивнул Войнов. — Саша инвалид, да, но прежде всего — человек. Я его полюбил как человека, как личность. Я ведь его не видел даже. А то, что у него Крон, — это особенность. Ни больше, ни меньше. Он с этим живёт, и я тоже с этим жить буду. Я смогу о Саше позаботиться, Илья Андреевич. Вам сложно мне поверить, я понимаю. Я для вас посторонний, вы меня в первый раз видите — вы не обязаны мне доверять. Это правильно… Но я просто хочу, чтобы вы знали, что можете на меня рассчитывать. Что бы ни случилось — я помогу. Я сделаю всё, что в моих силах…

— Но ты же не можешь быть уверен в том, что вы не расстанетесь? Случится что-то — и всё, вы разбежались. Тем более вы же другой ориентации. Если бы вы были… ну, традиционные — с женщинами проще это…

Войнов сразу понял, откуда в Саше это «если бы мне нравились женщины, мне бы проще было».

— Наверняка вы много чего про нас, про геев, слышали. Что непостоянные, меняем партнёров, всё у нас происходит быстро и в голове секс один. Отчасти это правда, конечно. Не буду говорить, что это совсем не так. Но тут понимаете что, Илья Андреевич, мы такие же люди, как и все остальные — не больные, не ущербные. Просто — такие. Это вот как Крон — навсегда. Только гомосексуальность не болезнь — её лечить не надо. Это часть тебя, часть твоего сознания, часть твоего тела и твоей личности. Мы влюбляемся так же, как и все остальные. И так же страдаем. Да, бываем неразборчивы, на случайном сексе повёрнуты. Но это лишь оттого, что у нас нет прав никаких: не можем в брак вступать, детей усыновлять, говорить смело, так, мол, и так — а это вот парень мой или муж мой. Скрываем любимых своих. Вы же ведь от мира не скрывали маму Сашину? Жили с ней, ребёнка воспитывали, всё вместе делали, на собраниях школьных появлялись или, там, в отпуск вместе ездили и жили в одном номере. А мы так не можем. Только не в открытую. Казалось бы, простые ведь вещи, обыденные. Но они недоступны, по большей части… Понимаете?

Илья Андреевич подзавис как будто — видно было, что не ожидал, переваривает. Войнов себя покорил мысленно: «Долбоёб! Вот зачем полез только?»

— Я даже как-то, знаешь, в этом ключе… не рассматривал. Не думал, что так, — наконец произнёс Илья Андреевич озадаченно.

— Простите… Я не хотел… Это, наверное, было лишнее, — начал Войнов.

— Нет-нет, всё правильно. Ты сказал всё правильно. Странно, что я раньше об этом не думал…

— Пропаганда всё-таки же работает, — вздохнул Войнов. — Мне бы тоже хотелось это изменить как-то. Только сейчас прессинг сильный слишком. Опять все гайки заворачиваются. К сожалению, это политика.

— Про маму тебе Саша тоже рассказывал? — вдруг спросил Илья Андреевич.

— Рассказывал. Любил её очень, и она его…

— Мне кажется, он так до конца и не оправился. Заболел ведь тоже из-за этого.

— Илья Андреевич, я всё сделаю. Я постараюсь, чтобы Саша не нуждался ни в чём. И чтобы счастлив был. Он счастья как никто другой заслуживает… И я тоже, — признался Войнов. — Если бы вы знали, как долго я искал его. Сашка — моя половинка. Не смейтесь только… Не думайте, что так не бывает, что это лишь в сказках. Я сам до недавнего времени думал, что не бывает так. А теперь вот уверен, что Саша — он моя лучшая половиночка.

Войнов замолчал. Чувствовал себя без кожи совсем. Было неуютно и даже больно как-то. Вряд ли Илья Андреевич поверил ему. Но Войнов всё, что мог сделал, может и больше даже. Дальше убеждать Мисаренко-старшего просто некуда…

— Дай-то бог, Никита… Ладно, — услышал наконец Войнов, и рука Сашиного отца ненадолго задержалась у него на плече. — Ты хочешь, чтобы Саша переехал к тебе?

— Саша… Он пусть сам решает. Как захочет, так пусть и делает. Половинка на половинку, может. И здесь, и у меня. Но это не так удобно, наверное… Конечно, я бы хотел, чтобы он жил со мной. У меня двушка в Сокольниках. Я один живу. Мама в другом месте, в Ростокино.

— А мама твоя знает? Отец? Как родители относятся?

— Отец с нами не живёт давно. Я даже, честно говоря, не знаю, где он. Он ушёл, когда я ещё мелкий был. И мы больше не виделись. А мама? Знает, да. Не очень понимает, как всё это может быть, но она в курсе.

— Я, в общем, тоже не против, Никит. Ты кажешься искренним. Чтобы прийти вот так, поговорить — это нужно иметь мужество. Ты только помни, что, если всё так серьёзно у вас, как ты говоришь, ты за Сашу несёшь ответственность.

— Я понимаю. Я готов, Илья Андреевич. Я не отказываюсь.

Когда Войнов постучался в дверь Сашиной комнаты, тот открыл ему почти сразу же, как будто под дверью и караулил, миленький.

— Что? Как? Что папа сказал? — кинулся он, взволнованный, к Войнову.

— Нормально всё. Я получил на тебя разрешение. Благословение. Как хочешь называй, Санечка, — засмеялся Войнов. — Ты теперь мой совсем. И так, и официально.

— Бумагу с печатью тогда показывай!

— Будет тебе сейчас и печать, и ещё чего-нибудь! — пригрозил Войнов, внезапно Сашу приподнимая и небыстро кружа.

— Никит, что ты делаешь? — заверещал Сашка, но не испуганно и не протестующе — а просто от внезапности и от радости.

— Люблю тебя, дурошлёпа такого, — сказал Войнов, вернув Сашу на место. Тот ему сразу в объятья бросился, руками сграбастал и задышал в шею.

— И я тебя… Очень, Никитушка… Как ты уломать отца смог?

— Ну-у-у… Уметь надо, — сказал Войнов. — Этому не учатся. Это, наверное, врождённое умение. Либо есть, либо нет. Так что…

— Офигеть, Никита! Горжусь тобой.

— Ты всё собрал?

— Да, — Саша кивнул на рюкзак.

— Сейчас поедем, значит. Покажи мне только свою комнату. Вот, значит, где ты работаешь. Вот она — святая святых, где ты своим голосом разные божественные штуки проделываешь? — поинтересовался Войнов, подходя к большому Сашиному столу с компьютером, микрофоном, всякими другими девайсами и прибамбасами для озвучки техническими. — Можно я сяду? — спросил он, кивнув на большое кожаное кресло на колёсиках.

— Конечно, — разрешил Саша.

— Хочу себя боссом озвучки почувствовать.

Войнов опустился в кресло, покрутился немного. Удобно. Хорошее у Сашки место рабочее. Войнов бы от такого тоже не отказался. На столе по левую руку стояли две фотографии: одна — мамина, другая — общая, где они все вместе, семьёй были сфотографированы в горах где-то. Войнов вгляделся в фотографии, сказал:

— Мама у тебя очень красивая…

Саша был похож на неё: волосами кудрявыми, выражением лица, чертами — такими же тонкими.

— А это вы где? — спросил Войнов про вторую фотографию, которая в каких-то горах была сделана.

— Это в Крыму. На Белой скале. Не был там?

— Нет. Не случилось как-то. Может, свозишь меня как-нибудь?

— Да запросто, — пожал Саша плечами.

Войнов опустил взгляд вниз, под стол — ему показалось, мелькнуло что-то. Ну точно же! Морда кошачья! Как Войнов забыл про Сильвера-то!

— Эй, дружище, — позвал Войнов. Кот помедлил, крутанул хвостом, на Войнова смотрел, но подходить не спешил. — Я про тебя и забыл совсем.

— Он у нас с характером, — предупредил Саша. — Вряд ли подойдёт.

Войнов наклонился, протянул под стол руку. Сильвер тихо так, с достоинством приблизился, понюхал пальцы, а потом внезапно Войнову о ладонь потёрся.

— Зря ты на животное-то, Санечка, наговариваешь. Мы уже общий язык, видишь, нашли?

— Ну блин! Он у нас к чужим не подходит обычно.

— А я разве чужой? Я уже свой весь. Да, дружище? — обратился Войнов снова к Сильверу. — Иди, почешу ещё. От хозяина, небось, ласки-то и не допросишься.

* * *

Дома ночью долго не спали. Первый раз занимались любовью, видя друг друга и чувствуя, не спеша, вдумчиво. Войнов любил Сашу и больше не сдерживался — можно было целовать, гладить, прикусывать, любоваться тонким восхитительным телом, слышать, как Саша стонет и называет его по имени. Можно было отдаваться, лицом к лицу, подставляя губы, лоб, щёки под поцелуи и получить на излёте, на пике, когда невозможно не признаться, не вскрикнуть: «Я люблю тебя!»

У Саши после любви, после слияния и соития тело было расслабленное, негой омытое, чистое, тонкое, родное, прекрасное. Они с Войновым лежали рядом, одним одеялом укрытые, и в свете ночника Сашины плечи, предплечья, грудь бесконечно манили к себе: прикоснуться, погладить, обвить рукой; головой, щекой, губами прижаться. Войнов себя и не сдерживал: целовал, обнимался. Саша только тихонько посмеивался и сам время от времени прижимался, притискивался: бедром, боком, плечом или всем собой — тянулся руками к Войнову, говорил мягко, певуче, растроганно:

— Офигеть ты обнимательный, Никитушка. Мне так хочется тебя — всего-всего! Слышишь, Никит? Я люблю тебя очень… Мне так любить тебя нравится…

— А мне-то как, сладенький! — соглашался, кивал Войнов. Он искал и неизменно находил на ощупь Сашину руку, прижимался к ней, в ладони стискивал: они переплетали пальцы и так оставались какое-то время, счастливые, единые, цельные, любящие, любимые.

— Ты похудел как будто, Никит, — заметил вдруг Саша. — Или мне кажется? Пил из-за меня опять?

— Пришлось, — пожал плечами Войнов. — А что оставалось-то?

— Простишь меня? В последний раз…

— Точно в последний?

— Угу. Клянусь авокадами, — кивнул Саша решительно.

— Ну раз авокадами — тогда ладно, конечно. Зато я Вольфу мужика подогнал отличного! Прям не выходя из запоя, — похвастался Войнов.

— Ну хорошо хоть снова не трахался…

— А ты ревнуешь? Ревнуешь, Сань? — Войнов привстал, повернулся, Саше в лицо посмотрел и потом потянулся к нему, обнял, прижался.

— Да нет вообще.

— Ни капельки?

— Ну ладно — совсем чуть-чуть.

— А вот и не надо! У Вольфа теперь мужик — мечта просто! Бразилец! Капоэйру преподаёт. Ты представь только. Круто? М-м-м?

— Только мужик этот сногсшибательный с Вольфом в Гамбург вряд ли поедет. А ты вот — поедешь. А ты тоже, блин, Никит, сногсшибательный. А мне что делать? Столько месяцев здесь одному куковать?

— Ну поехали со мной, Сань! — Войнов оторвался от Саши и в глаза ему, любя, пламенея, уставился. — Визу тебе сделаем. Нет проблем никаких! Поедешь со мной, м-м-м? Или, хочешь, я вообще никуда не поеду? Пошлю на хер Тёмыча. Хочешь, Сань?

— С ума сошёл? — остановил Войнова Саша. — Как ты можешь не ехать? Поезжай обязательно! Не говори глупостей.

— Значит, со мной поехали! Ну, пожалуйста! С тобой хочу! Не могу расставаться сейчас. И так столько времени порознь пробыли… Сашенька мой… Санечка…

— Ладно… Чего-нибудь, значит, придумаем…

— Правильно, Сань! Книжки можно и в Гамбурге начитывать, — кивнул Войнов, обрадованный. — Делов-то?

Потом ещё проговорили, лёжа в постели, часов до трёх, наверное, и смотрели друг другу в глаза, не могли насмотреться, прикасаясь время от времени пальцами к лицу, плечам, предплечьям. Наконец заснули — Войнов, кажется, первым в объятья к Морфею отправился.

И проснулся первым тоже. Осторожно с кровати поднялся. Принял душ. Пошёл на кухню — посмотреть, что соорудить на завтрак. Он не знал, что Саша на завтрак ест, что ему вообще можно, а что нежелательно, но помнил точно, что авокадо-то Саша любит и обожает.

Войнов вытащил из ящика не просто авокадо, а целого гиганта! Решил гуакамоле заморочиться. Тут и Саша на кухне как раз нарисовался, спросонья встрёпанный, в футболке своей с авокадами. Ужасно няшечный. Он подошёл и поцеловал Войнова в щёку, прижался к спине сзади, тёплый, довольный, совсем родной весь. Шепнул:

— Доброе утро, Никитушка.

— Утречка, маленький.

— Давно встал?

— Да не особенно.

— А готовишь что?

— Ну как что? Наше, так сказать, любимое.

Войнов продемонстрировал разрезанного на половинки гиганта. Потом смекнул, вытащил из перечницы пару горошков — сделал глазки авокадику, из маленького помидорного кусочка соорудил улыбку.

— Ты чудо, Никита! — засиял Саша.

— Я гуакамоле сделаю. Ты как?

— Супер ваще!

— Тосты поджарить?

— Я не ем хлебное. Только себе делай.

— А ты как?

— Яйца есть?

— Да, вроде оставалось несколько.

— Я сварю себе яйца просто. Или омлет сделаю.

— Молока давать?

— Если у тебя только есть растительное. Или безлактозное.

— Так я сгоняю сейчас, если надо.

— Никит, не выдумывай. Я так пару яиц сварю.

— Как скажешь, миленький.

________________________

* Строчка из песни Hood — Perfume Genius.

¹ — С кем ты разговариваешь?

— Это Ник.

— О! Ну передавай привет ему! Не говори по-немецки, пожалуйста. Я же не понимаю ничего, сладкий! Как поживаешь, Ник?

— Неплохо! Приветики! Ну ладно, парни, развлекитесь там на полную! Увидимся!

— Пока! (англ.)

² В пятницу я влюблён (англ.) — всё то же от Cure.

³ — Угадай, кто? (англ.)

Глава 24. Two Men In Love*

Погода на острове в сентябре стояла отличная. Солнце, море ласковое, песочек. Они взяли два бунгало по соседству: одно — для Вольфа и Тео, второе — для них, для Саши и Войнова, соответственно. Собственно, Вольф идею и подкинул, мол, давайте на Тенерифе сгоняем все вместе. В сентябре там здорово. Лучше, чем в августе. Они и отправились. На десять дней. Иногда, правда, Войнову приходилось по работе кое-что делать. Но так уж они с Тёмычем условились. А то типа у Войнова слишком много отпусков получалось.

Во второй половине апреля они с Сашкой в Амстер сгоняли, полюбовались на тюльпаны и мельницы, наелись селёдки, нагулялись вдоль каналов, поплавали на кораблике, в деревню, где делают кломпы¹, наведались. А! Ну и конечно Ван Гог был! Куда без Ван Гога! Зависали перед картинами, слушали письма начитанные, прям там в музее, по трубке: его, Винсента, к брату Тео — и брата к нему, к Винсенту, пронзительные. Заряжались Винсентом, любили, грустили вместе с ним и удивлялись миру, вот начиная с мрачной, усталой, кривоватой, нарисованной будто подростком картины «Едоки картофеля», а потом через Лодку, Миндаля Ветку, через Поля, Луга, Кипарисы эти стройные зелёные, что Винсент видел из окна психлечебницы, через Солнце его бесконечное, неумолимое, извечное, жаркое, до тёмного его Поля под низкими тучами и самого — тяжёлого, тучного, предрекающего, предвещающего, тревожного — того Поля с воронами, где Винсент себе в живот выстрелил…

Зимой Саша неделю в стационаре лежал — обострения не было, больше для профилактики и прокапаться. Но Войнов с ним некоторое время по врачам ходил. Им посоветовали одну клинику хорошую. Летом на пару недель они в Крым на машине съездили. Поэтому отпусков, Тёмыч считал, у Войнова было просто до хрена непростительно. И Войнов теперь на отдыхе порой по ночам засиживался: составлял графики, готовил презентации, проверял, чего там ребята из отдела наработали.

Вот и сейчас. Войнов лёг накануне где-то в двенадцать. А в районе пяти сам проснулся, без будильника. Нужно было доделать презентацию. Он заварил себе кофе и сел несколько часов поработать, пока Саша не проснётся. Работа шла бодро, без напряжения и протеста. Да, скорее всего, он предпочёл бы ничего не делать, кроме отдыха, разумеется. Но, в общем и целом, не страшно, бох с ней — работалось и работалось. Особенно после сделанного накануне Сашкой массажа, когда он забрался вечером на Войнова, оседлал, упираясь в бока коленками, и мял, ласкал, гладил, целовал всю спину, плечи, руки, лопатки — дарил ему и себе телесность и тактильность, — за все их годы одинокие, отдельные, неслиянные додавал, навёрстывал.

На восходе Войнов вышел из бунгало, размяться и полюбоваться на поднимающееся солнце. На песчаной косе разминались Вольф с Тео. Обычно утро они начинали с дыхательных упражнений (оба были ранними пташками), а потом совершали что-то пободрее, вроде зарядки какой. Вот и теперь Тео демонстрировал Вольфу какие-то пасы и выпады, и тот пытался всё это повторять, но по факту они больше смеялись и дурачились, опрокидывая друг друга и валяя по песку, явно с большим удовольствием. Они Войнову помахали, конечно, как только он вышел, Войнов помахал в ответ, и они продолжили тренироваться, ну или дурачиться — шут разберёт их.

Восход на Тенерифе был насыщенным, жёлто-оранжевым. Иногда случавшиеся облака казались объёмными и осязаемыми — как будто дотронься рукой, а они мягкие и под ладонью так и разойдутся, легко расступятся.

Войнов потусил с полчаса на улице, потом вернулся в бунгало, ещё поработал с час. А там уж и Саша проснулся. Они позавтракали. На пляж отправились вчетвером, все вместе.

Войнов, Вольф и Тео пошли плавать, а Сашка заартачился — сказал, на берегу останется. Ну нет так нет. Они его в покое оставили. Наплескались, наплавались, вылезли. На Войнове были купальные шорты, вырви-глаз-оранжевые с голубыми на них ромашками. Ренатик, когда фотки увидел, обплевался: мол, что за хрень ты нацепил на себя, совсем башкой тронулся? А Войнов обожал эти шорты, Сашкой подаренные. Они были весёлые. И срать ему было на мнение Ренатика с высокого, блин, тоже берега. Тем более что шорты и Тео, и Вольфу нравились, а Сашке так и вообще — неизменно настроение делали.

Так вот, Войнов вылез и сразу к Сашке направился. Присел рядом на корточки, поцеловал коленки. Коленки у Саши были что надо — кра-аси-ивые! И икры теперь более прорисованные, с тех пор как Войнов уговорил его в зал с ним ходить. Качком бы Саша никогда не стал, естественно, да и нагрузки ему было нельзя серьёзные, тем более астеник же — ему, чтобы мышцы нарастить, надо было в зале жить, а не наведываться туда время от времени. Но чтобы мышечный корсет укрепить и оформить — Сашке было достаточно, а на большее они с Войновым и не замахивались.

Иногда, когда Войнов смотрел на Сашу, вот как теперь, лежащего в шезлонге в большой шляпе по типу мексиканской, в футболке и с голыми коленками, ему казалось, что любить сильнее уже невозможно, ну куда уж сильнее-то? А потом он отмечал про себя что-то, совсем вот незначительное: как Саша поворачивает голову, или как тянет коктейль через трубочку, или вот коленки его невозможно супер-секси-прекрасные — и понимал, есть ещё куда стремиться, можно ещё сильнее любить! Как это было потрясающе!

— Пойдём вместе поплаваем, а? — начал уговаривать его Войнов. Саша ещё иногда смущался, хотя и на пляже, и в море никогда не снимал футболки, но Войнов на то он и Войнов, влюблённый по самую маковку (выше, выше маковки!), и потом, кто, как не Войнов, умел уговаривать?

— Вода вообще волшебная! — поддержал Войнова Тео, вытираясь полотенцем. —Ты бы пошёл искупался! — засмеялся он.

— Ты разве Ника не знаешь?! Он же тебя в покое не оставит, пока не пойдёшь, — подхватил Вольф, оборачиваясь полотенцем.

— Ладно, ладно, хорошо! Я пойду! — пообещал им Саша на английском, — Дайте мне ещё пять минут! Пожалуйста…

— Да без проблем, — пожал плечами Вольф. — Кстати, я послал твой «Хорошо ловится рыбка-бананка»** одной своей близкой подруге. Ей понравилось. Она говорит, у тебя голос гипнотический.

— И я всегда это говорю! — согласился Тео. — Реально же гипнотический!

— Ещё она сказала, что у тебя славный акцент, — продолжил Вольф. — Тебе с твоим прекрасным голосом нужно больше книжек на английском начитывать.

— Она правда так думает? — отозвался Саша, обрадованный.

— Вне всякого сомнения, — подтвердил Вольф.

— О, это так мило с её стороны!

— Я же тебе говорил! Столько раз, ну! Не нужно тебе стесняться… — сказал Саше Войнов. — Эй, Вольфи, слышишь? Скажи подруге своей — пусть Сашиного Кавафиса послушает! Ну правда же!

— А, точно, Кавафиса! — кивнул Вольф. — Что-то я и забыл о нём…

— А теперь пошли купаться, — решительно закончил Войнов. — Позже всё это обсудим, ладно?

Войнов потянул Сашу с шезлонга. Саша поднялся, оставил свою гигантскую, типа мексиканскую шляпу — и они отправились плавать.

— Какие они счастливчики! — сказал Вольф Тео, глядя на то, как Саша с Войновым заходят в воду.

— Так и мы тоже, разве нет? — добавил Тео.

— Конечно и мы тоже, милый, — согласился Вольф, притягивая к себе Тео для поцелуя.

— Думаешь, сегодня подходящий день, чтобы сказать им, что мы собираемся обручиться? — спросил Тео.

— Я думаю, день для этого просто отличный! — уверил его Вольф.

_________________

* рассказ Сэлинджера

** «Двое влюблённых мужчин», песня The Irrepressibles.

¹ Голландские деревянные башмаки.