Глава 36

Здесь у Нины появилась возможность считать, как проходят мимо ночи и дни. Правда, тянулись они бесконечно долго и прерывались лишь порками, после которых воспитуемым давали миску с безвкусной кашей. К каше Нина привыкла, хотя есть её с земли, по-собачьи, лакая прямо из плошки, было противно.

Порки же были не просто болезненными, но и бессмысленными, и эта бессмысленность и монотонность происходящего вкупе с дневной жарой вызвала желание завыть.

Солнце палило беспощадно. Бетон раскалялся и обжигал колени, которые удавалось разогнуть лишь для того, чтобы выползти на очередную порку.

Наручники и клетка нагревались так, что любое соприкосновение с ними обжигало и без того обгоревшую кожу. Это постоянное жжение, в основном на лице и спине, Нина стала ощущать уже к вечеру первого дня. Боль была не такой, какой их учили – молниеносно быстрой, для радости господина или в наказание рабу. Она была долгой и беспощадной, не отступавшей ни на миг и лишь усиливавшейся с каждым мгновением, чтобы уже вечером, после заката, смениться пронизывающим холодом и ледяным ветром, хлеставшим по голой спине.

То, что он обнажена, Нина поняла почти сразу, после того как пришла в себя. Но настоящее осознание унизительности положения нахлынуло позже, когда она заметила, что здесь, на площадке, не только рабы и надсмотрщики, но и праздные зеваки. Рабов выставляли напоказ, как в зоопарке, и всякий желающий имел возможность пройти мимо, потыкать пальцем, плюнуть в лицо.

Нина только сжимала кулаки. Поначалу она пыталась сообразить, что может сделать теперь, но бессилие всё сильнее поглощало её. Руки оставались скованы, ноги затекли, а сама она ослабла настолько, что вряд ли смогла бы просто идти, не говоря уже о том, чтобы завязать драку с надсмотрщиком и сбежать.

Работая плетью, тот не щадил спины, так что очень скоро она превратилась в кровавое месиво. Нина кусала губы, чтобы не закричать. Изо всех сил она старалась понять – и не понимала.

– За что?

Никто не собирался отвечать ей на этот вопрос. Никто даже не усиливал наказание в ответ на болтливость. Казалось, надсмотрщик вовсе не слышит её. Вытаскивая Нину из клетки, он лишь приговаривал:

– Иди сюда, сучка.

Нина в самом деле уже чувствовала себя животным, не способным связно мыслить и говорить, когда её вытащили на порку в очередной раз.

К тому времени она уже перестала считать дни, хотя до того, как сбилась, успела насчитать шесть.

За поводок, прицепленный к ошейнику – Нина довольно быстро поняла, что ошейник на неё надели другой, жёсткий и врезавшийся в кожу при рывке, – её вывели на плац. Ноги передвигались с трудом, а спина горела и без порки. Надсмотрщик ткнул пальцем в деревянный чурбан, на который Нине следовало лечь грудью, и Нина выполнила приказ.

Надсмотрщик готовил плеть. Экзекуция не сопровождалась ни разговорами, ни обвинениями. Когда-то давно, казалось, в позапрошлой жизни, Нину учили, что хозяин всегда должен говорить, за что наказывает. И раб всегда должен хорошо это осознавать. Зачем было учить этому её, рабыню, которая не решает ничего, Нина теперь не понимала.

Всё её участие в процессе сводилось к тому, чтобы молчать и терпеть. Оставалось радоваться, что надсмотрщик не проявляет к ней личного интереса, как к некоторым другим рабыням, которым напоследок подсовывал под нос член.

Однако радоваться Нина была уже не способна. Все мысли и эмоции выветривались из головы задолго до первого удара, и она просто скулила, принимая болезненные щелчки изодранной спиной.

Удары она машинально считала про себя, чтобы сохранить остатки сознания, и в этот раз успела насчитать шесть, когда произошла задержка. Рука надсмотрщика зависла в воздухе, а откуда-то со стороны служебных корпусов, темневших вдали, трусцой подбежал невысокий человечек.

Они с надсмотрщиками обменялись негромкими репликами. Нина не расслышала слов, потому что от боли всё ещё ничего не соображала.

Потом надсмотрщик отложил плеть и, поймав Нину за поводок, потянул туда, к зданиям. Вслух он ничего не говорил, так что Нине оставалось только быстро перебирать ногами.

Дверь перед ней открылась, и, переступив порог следом за своим мучителем, Нина на мгновение сомлела, оказавшись в прохладе после долгой дневной жары. А в следующий миг поняла ту рабыню, что кидалась в ноги своему господину и умоляла там, в тюрьме. Секунду Нина смотрела на знакомого мужчину, стоявшего в паре шагов перед ней, а затем кинулась на пол и обхватила его ноги руками, вжимаясь в колени лицом. Слёзы против воли текли по щекам. Любые обиды и злость напрочь выветрились из головы.

– Вставай, – резко сказал мужчина, – нет времени на сцены.

И, сама не веря в то, что ещё способна выполнить приказ, Нина встала и пошла за ним.

В первое мгновение, когда Гаррет увидел перед собой Нину – обнажённую, с ожогами на плечах и алыми следами от плети на спине – он с трудом удержался от того, чтобы броситься к ней, подхватить на руки и так, на руках, унести отсюда.

Почти сразу, однако, он совладал с собой и пришёл к выводу, что это не самый удачный вариант. Куда быстрее они доберутся до аэрокара на своих ногах.

Когда же Нина первой бросилась к нему, Гаррет на несколько секунд застыл в растерянности, не понимая, как реагировать на этот порыв. Но кто-то должен был отвечать за двоих, а Нина явно в эти мгновения не могла отвечать даже за себя.

– Вставай, – сказал Гаррет, не узнавая собственного голоса, – нет времени на сцены.

Это было почти правдой. Задерживаться в этом мире не стоило, раскрыть их могли в любой момент, но куда важнее было то, что Гаррет хотел поскорее убраться из этого проклятого места, остаться с Ниной вдвоём, загрузить её в медкапсулу, которую уже привезли к нему в гостиницу.

Поиски Нины заняли три дня, и за эти три дня Гаррет едва с ума не сошёл. «Родившись тут, и правда захочешь вступить в «Монолит»», – то и дело проносилось у него в голове.

Нина, к счастью, быстро и чётко выполнила приказ. Они вышли из здания с обратной стороны – с той, с которой вошёл Гаррет, но не с той, с которой привели Нину. Местный вычурный экипаж уже ждал их у тротуара, и, забравшись внутрь, Гаррет сел на одну из скамей. Нина осталась на коленях на полу. Не поднимая до конца взгляд, она лишь слегка скосила на Гаррета глаза, как будто опасалась чего-то, а потом подползла к нему ближе и снова уткнулась носом в колени.

– Нини… – Гаррет склонился над ней и погладил по волосам. – Нини, всё хорошо. Мы едем домой.

Гаррет не поверил своим ушам, когда услышал всхлип.

– Нини…

Он хотел было притянуть Нину к себе, но замер, понимая, что любое прикосновение лишь причинит новую боль.

– Прости меня… – прошептала Нина, так что Гаррет с трудом расслышал её слова.

На мгновение Гаррет потерял способность двигаться и говорить. Потом поймал Нину за плечи, чуть отстранил и, раздвинув ноги, усадил между своих коленей. Обожжённое солнцем лицо Нины с выгоревшими ресницами он держал в ладонях, заставляя её смотреть на себя.

– Нини, я не сержусь. Это я должен просить у тебя прощения.

Нина замотала головой и, обхватив его за талию, прижалась лицом к животу.

– Ну, Нини… – Гаррет смог лишь обнять её. Вплёл пальцы в мягкие волосы и медленно провёл вниз. – Нини, тебе просто нужно отдохнуть.

Нина не отвечала. Она продолжала всё так же вжиматься в Гаррета вплоть до самого отеля и поднялась на ноги только после того, как в голосе Гаррета прозвучал приказ.

Они вошли в прохладный холл, Гаррет взял у администратора ключ, и они поднялись на седьмой этаж.

С третьего раза – когда так же, в приказном порядке, удалось загнать Нину в медкапсулу – Гаррет понял, как вести диалог.

Поставив систему на диагностику и лечение, он сам отправился на кухню и приготовил два лёгких коктейля со льдом – безалкогольных, хотя и подозревал, что Нине не помешало бы сейчас выпить чего покрепче. Поставил стаканы на столик в гостиной и пошёл вынимать напарницу из кабины.

Нина всё ещё ничего не соображала, но теперь, по крайней мере, Гаррет мог касаться её, не опасаясь навредить ещё сильней. Он тут же обнял Нину и прижал к себе.

– Нини… – прошептал он – Нини, как ты, маленькая моя?

«Маленькая» Нини была ростом едва ли не выше его, но в тот момент Гаррета это волновало меньше всего.

– Ты меня простишь? – снова спросила Нина.

– За что?

– Я ушла без тебя. Я… – Нина замолкла, не зная, как выразить то, что творилось у неё в голове.

Гаррет молчал. Поступок Нины он отлично понимал.

– Нини, прости меня ты, – сказал он наконец. – Я не должен был тебя отталкивать. И никогда больше не оттолкну. Если ты согласишься быть со мной.

Гаррет быстро понял, что сейчас Нина такие решения принимать не в состоянии, и потому, не дожидаясь ответа, отвёл её в гостиную, уложил на диван и устроил голову девушки у себя на коленях. Нина вцепилась ему в бёдра и уткнулась лицом в живот, а Гаррет продолжал гладить её по волосам.

– Попей, – через какое-то время сказал он и, взяв в руки коктейль, поднёс к губам Нины.

Та повернула голову и вопросительно заглянула ему в глаза.

– Это приказ, – сказал Гаррет твёрже, и тогда только Нина села и послушно поднесла напиток к губам.

Гаррет всё ещё боялся выпустить её из рук и потому обнял за талию и уткнулся носом в плечо.

– Святые Врата, как я скучал… – пробормотал он. – Нини, никогда больше не делай так.

Слова его с трудом пробивались в сознание Нины, всё ещё недостаточно прояснившееся после того, что произошло. Но коктейль помогал. Незнакомый вкус – первый настоящий вкус за все эти дни – давал почувствовать, что кто-то в самом деле заботится о ней. Прохлада на губах заставляла отступить шум в ушах. И к тому моменту, когда стакан опустел, Нина, по крайней мере, уже осознавала, куда она попала.

– Прости, – сказала она, смутившись уже от того, что вспомнила, что делала и говорила в последние часы.

– Нини, перестань.

Нина развернулась в руках Гаррета. Секунду молча смотрела на него, а потом поймала в ладони лицо и приникла к губам. Гаррет тут же крепче обнял её. Под напором Нины он рухнул назад на диван, а та оказалась сверху. Руки Гаррета заскользили по её едва исцелившейся спине, лаская, прижимая к себе и доказывая, что Гаррет никуда больше не собирается её отпускать.