ГЛАВА 9. ПОСЛЕДНЕЕ УТРО
Рассвет опускался на крыши густым вязким теплом, будто солнце, высвобождая из-за горизонта лучи-лепестки, вбирало в свои объятия просыпающиеся улицы, за ночь отряхнувшие с себя пыль деревья, большеглазые автобусы, спешащие по своим делам в предвкушении людских голосов, суеты, дневного шума. Это было обычное утро, похожее и непохожее на другие, прелюдия к большому летнему дню. Шумные городские птицы, поделившие город на районы, собирались в кучки вокруг брошенного кем-то кусочка хлеба и оставшихся после вчерашней выгрузки невкусных капустных листьев, разлетались в стороны, ныряли в облюбованные ими озерца пыли, чистили пёрышки, суетились, делая вид, что им очень интересна каждая мелочь в этом непонятном восхитительном мире.
Когда луч света, запутавшись в тюлевой шторе, всё же проник в комнату, Катя открыла глаза. Она любила этот миг полусна, полуяви, когда сознание ещё витало в нереальности, чем-то напоминая маятник: туда-сюда, туда-сюда. Солнечный зайчик, отслоившись от зеркала, стоящего на окне, подрагивал на стенке. Она подняла руку — свет уместился в ладони. Солнечный зайчик всегда напоминал ей детство: была у них такая игра с зеркалом, когда зеркало в зеркало — и кто кого пересветит, переослепит. Временами Кате казалось, что детство закончилось, осталось за недосягаемой гранью, и возврата в него нет. Огорчало ли её это? Да нет же: ей всегда хотелось быть взрослой, взрослее мамы. Почему? Да так уж получилось, что маму она опекала с самых ранних лет, хотя мама этого, кажется, и не замечала. Но сегодня, когда пятнышко солнца коснулось её ладони, Катя вновь почувствовала себя маленькой зеленоглазой толстушкой лет пяти-шести, которая не выговаривала букву «р» и до жути мечтала стать артисткой, сыграть главную роль в каком-нибудь очень героическом фильме.
Она засмеялась тихонько, про себя, потянулась, села на кровати и нащупала ногами тапочки. Набросив серый халатик, подошла к окну. Утро только-только опустилось на землю, раскрасив соседние дома в радужные краски, щебеча птичьими голосами, шелестя утренней листвой. Раздался протяжный свист тепловоза, задрожали стёкла — признак привокзального житья-бытья. Катя представила, сколько предстоит дел сегодня и горько улыбнулась: редко её планам удавалось сбыться, всё мешали какие-то обстоятельства, неожиданные гости, шум и веселье в доме, которое порядком ей надоело. Жили они втроём: мама, брат, который был на два года старше её и учился в строительном училище, да она, Катя, успевшая окончить восемь классов, мечтавшая учиться дальше (уже не на артистку, эти мечты так и остались там, в детстве), но кто его знает, как жизнь обернётся: денег в доме вечно не хватало, время летело кувырком, снежным комом, на пути которого не было ни кустика. Катя временно подрабатывала няней в детском садике и работу свою любила, относилась к ней не то что добросовестно, а даже с каким-то вдохновением. Ну и пусть горшки и сопливые носы, ведь они такие забавные, эти детки, порой этакое отчебучат — хоть стой, хоть падай. А, может быть, общение с этими сопливыми носами напоминало ей самой, детсадовской воспитаннице, собственное детство? Детство, весёлое, беззаботное, с синяками, ушибами, лепестками зелёнки на коленках, с неразрешимыми поначалу глобальными проблемами, которые сводились к отсутствию таковых вообще. Неужели ты мелькнуло, детство, как солнечный зайчик, оторвавшись от звонкого зеркала и исчезло или перешло в чьи-то чужие владения?
Катя вышла на крыльцо, нахмурилась, увидев разбросанные окурки (итог чьего-то полуночничанья), смела их веником в кучу, вынесла мусор, налила в ведро воды… Так начался для неё этот день, ещё полный будничных, никчёмных, по сути, событий и грандиозных планов.
…У него день начался гораздо раньше: он работал в первую смену. Всё было настолько обыденно, что — не случись после работы эта встреча на строительной площадке, куда он зашёл посмотреть, а позднее и позаимствовать кирпич для строительства гаража — он и не запомнил бы этот день: его как-то не привлекало ни пение птиц, ни шорох трав, ни кружение облаков. Слишком реальным он был человеком, земным, слишком трезво и далеко не романтично смотрел на вещи, не теряя зря времени, так мало отпущенного ему. Он знал это точно и потому играл предложенную жизнью роль послушно. Его аплодисментами была, как казалось ему, вседозволенность и безнаказанность, страх и мольба в глазах подвластных ему людей, их покорность и обречённость. На женщин он преимущественно глядел, как на будущих жертв, представлял их поведение, слова, жесты…
Катя шла в школу напротив мыть окна (и там она подрабатывала). Столкнулись они случайно: он о чём-то спросил, она даже не запомнила — о чём, он пошёл рядом, проводил её до школы, спросил, чем она будет заниматься вечером. Катя ответила, что, скорее всего, станет дежурить вместо мамы, и махнула рукой: «Вон там, в вагончике». Он засмеялся: «Ну, тогда жди в гости. Что принести в подарок даме — коньяк, виски, цветы, шоколад? А, может, бутылочку „Агдама“ — за неимением всего этого?». Катя сморщилась: спиртного она не любила, хотя пробовала неоднократно, в том числе и дома, в маминой компании. А парень ей понравился: широкая улыбка, открытый взгляд, весёлый, разговорчивый. Нет, она не была против того, чтобы он пришёл вечером: ночью в вагончике Катю одолевала странная тоска и чувство одиночества. Заходили, конечно, друзья и знакомые, но все эти встречи были настолько привычны и однообразны…
Труп Екатерины Лизуновой (из материалов уголовного дела)
Он же, убийца, встретив напарника по работе, поделился: «Девчонку снял, ничего так, вечерком нагряну, покувыркаемся». Напарник принял сказанное за шутку и даже не вспомнил об этом на следующее утро, когда в числе прочих узнал о трагедии, происшедшей ночью в вагончике сторожа. Вспомнил об этом гораздо позднее, когда весёлый воспитанный парень предстанет для всех в истинном свете и явит собой натуру жёсткую, циничную, кровожадную, то есть приобретёт на веки вечные это страшное звание — убийца. А пока он приближается к вагончику (стайка ребятишек играет неподалёку в войну, но они его не заметят, а если и заметят, то не вспомнят). Строительные работы на сегодня завершены, на стройплощадке пусто. «Можно?», — он открывает дверь и заглядывает в вагончик. Катя сидит спиной к нему, оборачивается на голос, в глазах — радость: «Входите, я одна…».
Из объяснительной Лизуновой В. В., 1950 года рождения, проживающей по ул. Вокзальной:
«Третьего августа моя дочь Катя и её двоюродная сестра Наташа пришли домой около 15 часов. У меня в гостях была подруга Галина К. и Анатолий О. Во время обеда мы выпили три бутылки водки. Дочь пообедала с нами, но не выпивала, хотя точно это утверждать не могу, я сама не видела. Мы все сидели за столом, когда Катя в пятом часу пошла в вагончик на работу вместо меня, так как я была в сильной степени опьянения. Раньше дочь за меня не дежурила, дежурил сын Сергей. Катя в вагончик заходила раза два днём, когда там дежурила я.
Труп Екатерины Лизуновой (из материалов уголовного дела)
Около 18 часов я уснула, проснулась в 4 часа утра. Пошла в вагончик, но он был закрыт. Я подумала, что дочь ночует у подруги, она часто у неё ночевала, когда родителей не было дома. В 7 часов я сходила туда, но Кати там не было. Тогда я опять пошла к вагончику, стала заглядывать в окна, увидела куртку, пальто, халат, которые лежали на полу. Я выставила окно, увидела ноги дочери. Тогда, взяв палку, я сняла халат, которым была накрыта дочь, и увидела, что она мертва. На полу у печки было какое-то мокрое пятно. У меня было ощущение, что дочь убили в вагончике, потому я открыла окно.
В вагончик я не входила, добежала до телефона, позвонила в «скорую» и в милицию.
Моя дочь дружила с Г. Р., 18 лет, проживает по проспекту Кирова, учится в горном техникуме. Он приходил к нам, но позднее 24 часов они никуда не ходили. Сидели на улице возле нашего дома. Кто приходил к ней в вагончик, я не знаю».
Справка:
«Работая по факту убийства гражданки Екатерины Лизуновой, 1970 г.р., имевшему место 04.08.1985 г. в районе шахты им. Ярославского, выявили следующее: приметы преступника, группу крови, отпечатки пальцев».