ГЛАВА 8. БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШАЯ

«Здравствуй, Верочка! С большим приветом к тебе Андрей. Я не дождался от тебя ответа и решил написать очередное письмо. Живу я нормально, готовлюсь к экзаменам, а в основном сижу у почтового ящика и жду от тебя письма. Верочка, почему ты молчишь? Что случилось? Ты, наверно, и представить себе не можешь, как я по тебе скучаю. У меня сейчас дома такая скукотища: брат в армии, и поговорить не с кем, разве что с родителями. У Алексея недавно был день рождения, но всё прошло как-то скучновато. Юрка Петров хвастался всем фотографией Лены, а ты, несмотря на мои просьбы и свои обещания, так и не выслала мне своего фото…»

Подобных писем у Веры — целая пачка. В прошлом году она ездила на каникулы к родственникам и познакомилась там с Андреем. Он из Навои, далёкого, почти экзотического города. Письма оттуда идут долго, чуть ли не десять дней, и все — об одном и том же. Фотографию она действительно обещала, но всё как-то не выбрала времени сфотографироваться, а посылать старые, где она ещё в школьной форме, не хотелось.

В свои пятнадцать лет Вера считала себя совершенно взрослой. В некоторой степени так оно и было, ведь взрослость — не только количество прожитых лет, но и ещё что-то другое. Ну, например, умение принимать какие-то кардинальные решения. Здесь у Веры всегда было своё четкое мнение. И, наверное, поэтому, несмотря на наличие взбалмошности и капризности, в классе Вера была лидером: девочки с ней дружили, а мальчишки смотрели с восхищением. И не только мальчики-одноклассники: на Веру засматривались ребята гораздо более старшего возраста. Она была очень привлекательна: хорошо сложена, среднего роста, стройная, с лёгкой походкой, в которой наряду с детской угловатостью сочетались уже женская грациозность и изящество. Наверное, Вера пошла в маму, которая до сих пор сохранила обаяние молодости: большеглазая, худенькая, с длинными косами, внешне мама была похожа на старшую сестру Веры. А вот на папу дочь не походила совершено, разве что характером, и то так, самую малость: папа — высокого роста, светловолосый, голубоглазый… Тут Вера глубоко вздохнула: папа жил с другой семьёй, с дочкой практически не виделся, но алименты присылал регулярно, так что особенно это Веру не беспокоило.

Когда в дверь постучали, Вера только было взялась за письмо Андрею. Прикрыв дверь в соседнюю комнату, где отчим отдыхал после ночной смены, она пошла открывать. На площадке стоял сосед Сергей. Вера несколько удивилась, хотя соседа знала хорошо: они не только жили рядом, но Вера была частым гостем в их доме: её ближайшая подруга Лена была сестрой жены Сергея. И подруги Веры, Жанна с Оксаной, тоже были с Сергеем в дружбе. Вере, правда, не нравилось, что Сергей уделял ей какое-то особенное внимание: останавливал на улице, много шутил, смеялся, а несколько раз даже пытался пригласить в кино. Вера отказывалась и однажды заявила, что всё расскажет Ирине. С тех пор в кино он её не приглашал. Сегодняшний приход Сергея не удивил Веру: завтра у Иринки день рождения, и сегодня они собирались всей компанией готовиться к торжеству. Она уже и подарки приготовила: большеглазую куклу в свадебном наряде и роскошный букет цветов, который стоял сейчас у неё в комнате.

«Проходи, я сейчас», — Вера засмущалась домашнего халатика и бросилась в комнату, чтобы переодеться. Сергей проходить не собирался. Дождавшись Веру за дверью, он начал разговор с неожиданной для неё фразы: «Ты знаешь, что сейчас происходит?». «Что?», — Вера не совсем понимала, о чём идёт речь. «А ты знаешь, что о тебе говорят?», — и дальше Сергей произнёс такую грязную фразу, что Вера едва не задохнулась от возмущения. «Кто это говорит? Где они?» «Да в парке сидят. Я только сейчас оттуда: пытался с ними спорить, защищать тебя, но они остались при своём мнении», — Сергей смотрел Вере прямо в глаза.

Молча они прошли через двор. Позднее, когда родители заявят об исчезновении Веры, выяснится, что пару видела женщина, набиравшая воду из колонки, и сосед, на миг оторвавший взгляд от газеты и взглянувший в окно. Но на то, с кем была девушка, очевидцы не обратили внимания. Отчим её тоже сквозь сон слышал разговор в прихожей, а когда встал, его удивил беспорядок в комнате Веры. Она была девочкой очень аккуратной, а разбросанные вещи говорили о том, что Вера очень торопилась.

В парке, задыхающемся от жары, никого не оказалось. Ну, не то, чтоб совсем уж никого — так, прогуливались по аллеям редкие пары. Вера вопросительно посмотрела на Сергея: «Где они?». Тот махнул рукой в сторону кустов: «Там». Но и там никого не оказалось. «Ты обманул меня! Никто не мог сказать обо мне такое. Никто!» А Сергей засмеялся и резким движением повалил ее на землю. Вера почувствовала на горле его пальцы и уже через секунду потеряла сознание.

Её ждали до поздней ночи. Уйти из дома, никого не предупредив, — на Веру это было не похоже. Девчонки обежали всех знакомых, даже к родителям Димы ходили (сам мальчик, с которым Вера дружила, был в Ташкенте на каникулах), но Веру никто не видел. Утром обратились в милицию, но заявление родителей было встречено милиционерами спокойно: нагуляется — придёт домой. На другой день отчим с подругами Веры поехал в пионерский лагерь, где Вера подрабатывала, но и там поиски результатов не дали.

День рождения Ирины прошёл скучно и как-то беспокойно, хотя Сергей старался вовсю, чтобы развеселить компанию. Все разговоры были только о Вере. Несколько раз девчонки бегали к ней домой.

Через три дня милиция занялась поисками вплотную, но тут странные истории начали происходить с Жанной. Вечером, когда она была дома одна (мама вот-вот вернётся с работы, а отец только что ушёл), в дверь постучали. Вошёл незнакомый парень, спросил: «Вы — Жанна?». Та ответила утвердительно. Парень потоптался у порога, помолчал несколько секунд и спросил: «Вы знаете, где ваша мама?». «На работе, — ответила Жанна. — А что случилось?» «Случилось страшное: ваша мама погибла, точнее, её убили, и сейчас она лежит в кустах у железной дороги. Простите за плохую весть, но что поделаешь… Я подожду вас на улице» Жанна заметалась по комнате, заплакала, начала одеваться, но в этот момент в дом вошла мать. Она видела, как от дома отъехали белые «Жигули». За рулём, судя по описанию, сидел тот самый парень. Когда мама прошла впритирку с машиной, на неё никто не обратил внимания. Позднее Жанна встречала эту машину, а один раз даже пыталась приостановиться рядом, чтобы подслушать, о чём они говорят, но беседовали парни о чём-то незначительном, а Жанну то ли не узнали, то ли не захотели узнавать.

Неоднократно ночами под окнами своей комнаты Жанна слышала шаги, но считала, что это ей чудится. Иногда с девчонками, собираясь вечерами, они такого страха друг на друга нагоняли, такие страсти и ужасы рассказывали, что волосы дыбом вставали. И всё-таки Жанна постоянно чего-то боялась. Как выяснилось позже — не без основания: её действительно выслеживали. Более того, она была намечена очередной жертвой, но постоянный контроль милиции сделал план убийцы неосуществимым.

Прошла неделя. Теперь надежды на то, что Вера отыщется, уже оставалось мало, но её по-прежнему искали. Отчим действовал почти автоматически: каждый вечер, возвращаясь с работы, он садился за руль и ехал, а куда — и сам не знал, лишь бы не сидеть дома, лишь бы не гасить в себе последнюю искорку надежды. На мать страшно было смотреть: в эти дни в её косах появилась первая седина.

И тут в милицию позвонили. Приятный мужской голос сообщил, что в парке находится труп девушки, вероятно, той, которую ищут, и очень подробно описал место. Вера лежала на животе, в расстёгнутой одежде, а рядом валялись туфли. Когда её перевернули на спину, взгляду присутствующих предстало ужасное зрелище: лицо девушки разъели насекомые, а голова была наполовину седой.

Труп Веры Колесниковой (из материалов уголовного дела)

В милицию он позвонил сам. Когда там сняли трубку, несколько опешил, проглотил комок в горле и с деланным равнодушием сообщил: «Там, в парке, труп девушки, которую вы ищете». На том конце провода спросили, кто говорит. «Случайный прохожий», — ответил он, бросил трубку и опрометью бросился от автомата. Да, многое бы он дал сейчас за то, чтобы быть просто случайным прохожим. Вот они идут по улице, счастливые, равнодушные, весёлые, грустные, едят мороженое, покупают цветы, толпятся у входа в ресторан, и никто не вправе повернуть их жизни в другое русло, имя которому — расплата. Человек должен платить за всё — в этом он не сомневался. И «теория автобуса», как он её именовал, оказывалась здесь никчёмной и бессмысленной. А суть теории заключалась в следующем: жизнь расставляет западню каждому, но не мне: там, где нет выхода, можно найти лазейку, ускользнуть в последний миг, когда камень падает рядом на чью-нибудь голову, но не на твою. Под автобус попадают другие, неловкие, неуклюжие и потерявшие чувство опасности, а будь на их месте я, то отпрыгнул бы, отполз, спасаясь любым путём. Каждый, но не я…

Временами он чувствовал себя прокажённым, с колокольчиком для опознания и отпугивания. Куда бы он ни шёл, что бы ни делал, — внутри звенел и звенел этот противный колокольчик страха. Как волк, шкурой чующий погоню, он видел преследователей в обычных людских лицах. Они были повсюду: в автобусах, в магазинах, на улице. Он стал пугаться собственной тени. Подозревал, что о чём-то догадывается жена (какими глазами она взглянула на него, когда ещё зимой он принёс ей в подарок норковую шапку — по случаю подвернулась, зевать не надо, — но не сказала ничего, даже сделала вид, что рада). Ночами, исчезая из дома, он придумывал маршруты прогулок, рассказывал о всевозможных встреченных знакомых, искал оправдания и отговорки. Мир в семье становился очень редким гостем. Любовь уходила, оставалось недовольство, взаимные упрёки, а чаще — молчание. Он вспомнил, как впервые ударил жену, ударил при ребёнке, просто так, без причины, да и можно ли найти причину для того, чтоб ударить женщину?

А убить? Если спросили бы его об этом, вряд ли он смог бы ответить. Он стал не просто волком, убегающим от погони, хрипящим от сдавленного дыхания, чующим близкую гибель, — он раздвоился, разорвался в клочья: не понимал, для чего он живёт, зачем наступает новый день и опускается на землю ночь. Порой его посещала, как ему казалось, спасительная мысль: а вдруг погоня пронесётся мимо, вдруг расплата настигнет кого-то другого, а не его, ведь бывает же так? Ну, а если не повезёт, у него была одна-единственная утешительная надежда: просто так он не сдастся, там, на чердаке, лежит его защита, уверенность в том, что всё может закончиться в один миг. Вечерами по приставной лестнице он забирался на чердак и, словно скупой рыцарь, взирал на страшные свои сокровища, а потом подолгу сидел, уставившись в просвет в крыше.

В его жизни никакого просвета не было. Он не задавал себе вопросов, зачем это сделал, зачем испоганил, искорёжил, убил свою жизнь, да и вряд ли человеческий мозг мог найти на это логический ответ. Злость? Ненависть? Но нет, ни к одной из убитых женщин он не питал ни злости, ни ненависти. Он даже не помнил толком их лиц, кроме последней, все они были одинаковы: мерзкие, окровавленные, цепляющиеся за жизнь. Он в их судьбе стал монстром, несущим смерть. Так что же всё-таки оказалось первопричиной? Желание властвовать, путём страха подчинить своей воле? А, может быть, он просто болен? Бывают же такие психические заболевания? Но по всем человеческим канонам он был совершенно здоров, и свою первую (а, может, вторую?) жизнь проживал, как все нормальные люди: семья, работа… Это всё было на виду, как тогда, в детстве, когда он шагал под грохот барабана. Так и сейчас он жил напоказ, правильно, без отклонений, во всяком случае, свидетелей иной его жизни не было. Пока не было.

…Он позвонил в милицию и пошёл в парк, чтобы посмотреть, хотя бы издалека, на дело рук своих. Что сделали эти руки, он помнил до мельчайших подробностей. Помнил полные слёз глаза девчонки, её резкий крик: «Ты обманул меня!». В этих глазах не было испуга, мольбы о пощаде, в них была уверенность в собственной правоте, обида, непонимание, удивление и боль. Когда он встал и попытался уйти, она была ещё жива. Ему даже показалось, что она застонала, ещё дышала — это уж точно. Он пошёл, не оглядываясь, но вдруг почувствовал, что девушка идёт за ним, испуганно оглянулся, даже взмахнул рукой, словно защищаясь от какой-то страшной, неведомой силы. Нет, она лежала на прежнем месте, глаза её были закрыты, и лишь дыхание свидетельствовало о том, что девушка жива. Потом она дёрнула головой и открыла глаза, ничего, видимо, ещё не понимая.

Труп Веры Колесниковой (из материалов уголовного дела)

Он вернулся, подошёл близко, склонился над ней. Девушка сморщила лицо, и он понял: она узнала его. И тогда его руки вновь сомкнулись на её шее. Глаза девушки расширились, подались из орбит, и чтобы не видеть больше это, ставшее таким страшным, лицо, он перевернул её на живот, для верности ещё крепче стянул на девичьей шее шарфик, снятый с предыдущей жертвы, затянул его жгутом, хотел рывком сдёрнуть, но шарфик не подался. И вот тогда он побежал, не оглядываясь, царапая руки и лицо о колючие кусты, побежал, куда глаза глядят, поскользнулся на глине, упал, встал, вновь поскользнулся (а в голове всё звенел этот противный колокольчик), потом вышел на аллею, где были люди, сел на скамейку, закурил, посмотрел на брюки, измазанные глиной, попытался было их очистить, представив, как будет ругаться жена, еще больше размазал грязь, выругался, встал со скамьи, вспомнил, что его ждут дома, все ждут, а одна уже не ждёт и не будет ждать никогда, потому что для него она навеки останется здесь, в парковых зарослях.

По дороге домой настроение менялось, точнее, не настроение, а выражение лица. Он подобрал на обочине какую-то доску: в хозяйстве пригодится да и дома будет чем оправдаться. Если кто и видел его в тот момент, то встречному даже в голову не могло прийти: вот этот улыбающийся обаятельный парень и есть убийца, который держит город в постоянном страхе, не даёт ни на секунду забыть о своём существовании сотрудникам уголовного розыска, где планы его обнаружения и поимки носят столь обширный характер, что хватило бы на целую банду. Сейчас он придёт домой, где его появление с доской вызовет у жены умиление: «Хозяйственный ты мой!». Она на время забудет почти всё обидное, что было между ними, отнесёт это на счёт обычных семейных неурядиц, в чём-то обвинит себя и будет искать в муже положительные стороны: непьющий, работящий, внимательный — ну что ещё надо женщине? А перед его глазами будут стоять глаза девчонки, жизнь которой он только что перечеркнул одним движением руки.

Город гораздо раньше, чем её близкие, узнал, что Веру нашли. В этом доме ещё жила слабая искорка надежды, что дочь отыщется, что всё происходящее — глупая нелепица, жуткий сон. И когда прозвучали страшные слова «нет больше Веры», дом оделся в траур, стал похож на чёрную клетку, где на веки вечные поселилось горе. Вера была частицей этого дома, его светом, любовью, надеждой. Приходили соседи, молча сидели, вздыхали, уходили. Не плакали. Не утешали. Разве могли бы сейчас найтись такие слова, которые хоть чуточку уменьшили бы боль в сердце матери? Приходили, словно осиротевшие, подружки Веры — Жанна, Оксана, Лена. У входа в подъезд толпились одноклассники. Бывшие. Словно чёрная траурная черта пролегла между прошлым и настоящим. В прошлом остались радость, смех, счастье, в настоящем — боль и слёзы. Когда привезли гроб, начался рёв, жуткий, долгий, невыносимый. Только на второй день гроб открыли на полчаса, чтобы с девушкой могли проститься самые близкие. Вера была одета в белое свадебное платье, фата прикрывала поседевшие пряди волос. Лицо было совершенно неузнаваемым.

Он этого лица не видел, так как в число близких людей не попадал и попасть не мог. Когда вошёл, вокруг гроба сидели девчонки-подружки. Одна из них даже встретилась с ним взглядом: его глаза выражали сочувствие и боль, а, может, это была маска, к которой он привык с детства и надевал, когда это было нужно. Он не сказал ни слова, постоял минуту-две и вышел. Резко. Убийца отдал свой долг жертве — проводил её в последний путь. Дрогнуло ли его сердце, посетило ли душу раскаяние? Кто знает…

Город откликнулся на новое убийство по-своему, наполнился очередными слухами, усугубляя, нагоняя тем самым на себя ещё больше страха и отчаяния. Вечерами улицы почти вымирали, и даже в квартирах слышалось меньше непринуждённых разговоров — все мысли города заполонил убийца. Строились предположения, догадки, вспоминались аналогичные случаи из прошлого.

А он, убийца, всё так же ходил на работу, где считался хорошим специалистом, добрым и весёлым человеком. В забое он рассказывал подробности последнего преступления с позиции стороннего наблюдателя: все ведь знали, что он живёт по соседству с погибшей девушкой. А по вечерам…

Нет, не напрасны были подозрения и опасения Жанны, подруги Веры: её действительно выслеживали. Это был он. Ходил вокруг её дома, искал причину, чтобы выманить девушку на улицу. Он смотрел в окно её комнаты, видел, как Жанна ходила, читала, подолгу сидела, задумавшись. Он сопровождал её днём, но присутствие сотрудников милиции (а Жанна была одним из свидетелей, проходивших по делу Веры) не давало осуществится его плану: девушка должна стать его очередной жертвой. Это он решил ещё тогда, на похоронах Веры, когда их взгляды встретились. Жанна по-прежнему ходила в гости к его жене, играла с маленькой дочкой, всеобщей любимицей, вздыхала, переживала и плакала, когда вспоминали Веру. А он делал вид, что ему тоже плохо, вместе со всеми он произносил слова соболезнования, разделял горе, пытался развеселить девчонок, предлагал сходить в кино, на речку, в парк. Но всем было как-то не до этого: они постоянно были вместе, словно чувствовали, что именно сейчас им никак нельзя расставаться, отбиваться от стаи, в которой они инстинктивно чувствовали спасение. Их объединяло, сближало и одновременно спасало общее горе.