Глава 29

Астерлион застыл в ожидании, но тишина на его улицах обманчива. Город больше не чадит едким дымом. Однако если прислушаться, в воздухе до сих пор звучат аккорды мрачного эха пожарищ. Пепел давно смыло дождями, но стоит ветру перемениться, как в горле снова першит горький привкус. Разрушенные кварталы на окраинах зияют обугленными руинами, сквозь которые гуляет ветер, разнося въедливый запах гари. Тёмные силуэты скелетов зданий — немые свидетели ударов Корпорации. Восстановленные стены белеют среди разрушений, как заплатки на изношенном полотне.

Астерлион выжил, но какой ценой! Раны города не скоро затянутся, оставшиеся рубцы еще долго будут кровоточить, напоминая о невосполнимых потерях и перенесенного жителями горя.

Шаманы утверждают, что нападение на анклав было знамением свыше. Город ослаб. Защита, дарованная Аристеем, дала трещину, и если ритуал не провести как можно скорее, его благосклонность будет утрачена. А вместе с ней и надежда на спасение от смерти, обитающей на материке и пока затаившейся.

Люди слушают. И молчат. Праздник Пламя Памяти должен был пройти позже, но Совет Старейшин перенес дату. Приказ дан. Никто не осмелился возразить.

Шесть девушек сегодня покинут свои дома. Навсегда.

Страх вьётся по улицам, как змеиный след. Он вползает в дома, цепляется за стены, проскальзывает под двери и забирается в грудные клетки, сдавливая сердца ледяной хваткой. Его не видно, но он везде — в сжатых губах мужчин, во взглядах женщин, наполненных молчаливой мольбой, в судорожных вздохах детей, уткнувшихся в колени матерей. Всем им давно известно: Аристея нельзя гневить, и смиряются перед лицом неотвратимой судьбы.

Ночь перед Днём Памяти проходит в глухом молчании. Не слышно разговоров за тонкими стенами. Не слышно шагов на улицах. Не слышно даже шёпота. Никто не празднует, не зажигает огней в домах, не поёт ритуальных песен. В этот раз всё иначе. Воздух стал тяжелее, а небо — черного. Тени на стенах растянулись и кажутся глубже, словно в них прячется что-то незримое, ожидающее момента, чтобы вырваться наружу. Город словно вымер.

Улицы Астерлиона встречают утро всеобщим безмолвием. Над площадью стоит мёртвая тишина. Перед обелиском возведён алтарь. Постамент украшен ритуальными знаками. У подножия горят факелы с синим пламенем, отбрасывающим странные, мерцающие тени.

По главной улице, ведущей к площади, движутся фигуры в длинных тёмных одеяниях. Их капюшоны скрывают лица, но в руках они несут жезлы с выгравированными на древке узорами, сплетёнными в сложные геометрические символы.

Шаманы. Их приход означает одно: обряд начался.

Они идут неспешно и тихо, но от их едва слышной поступи мурашки бегут по коже. Сотни глаз следят за мрачной процессией из окон. Никто не осмеливается выйти, кроме тех, кому велено.

Шесть избранных.

Девушки стоят полукругом перед алтарём. На каждой — алое одеяние. Красный — цвет крови, впитавший в себя блики огня. Он полыхает так же ярко, как языки пламени, вырывающиеся из факелов. Вышитые чёрной нитью символы тянутся вдоль рукавов, оплетают нижнюю часть одежд, расходятся линиями на груди. Алый цвет выделяет девушек на фоне обступивших их шаманов, как мишени.

Вырубленный из тёмного камня, неровный, будто вырванный из самой земли, зловещий алтарь словно магнитом притягивает взгляды. Чёрные знаки на его поверхности отливают синим в отблесках факелов.

Шаманы на мгновение замирают. Складки темной плотной ткани почти полностью скрывают лица, только длинные рукава движутся в такт незримому ритуалу. В воздухе сгущается напряжение. Оно вязкое, липнет к коже, пробирается под одежду.

Девушки застывают в ожидании, никто не смеет уйти. Шаг назад — трусость. Шаг вперёд — обречённость. Их оставили с последствиями выбора, которого не существует.

Пламя факелов колышется, отбрасывая длинные тени от тех, кто стоит в их окружении. Они словно руки, тянущиеся к девушкам из пустоты. Горячий воздух рябит, превращая каждую из них в призрачный силуэт и ломая очертания бледных лиц. Дыхания почти не слышно. Те, кто ещё может дышать, делают это осторожно, глуша каждый вдох. Кто-то дрожит. Кто-то беззвучно шевелит губами — молит о спасении, которого не будет. Кто-то плачет, прикрывая рот, чтобы не сорваться в рыдание.

И только Иллана не подает ни одного внешнего признака отчаяния. Она стоит с опущенными руками, неподвижная, как камень, и неотрывно смотрит на алтарь. Глаза пустые, погасшие. Руки безвольно опущены. Ей всё равно, что будет дальше. Часть её умерла тогда, ночью, когда Эрик исчез.

«Он бросил тебя».

«Он сговорился с представителем Севрина и сбежал под покровом ночи».

«Он вернулся к тем, кто истребляет нас, словно скот».

«Ты ему не нужна».

«Он играл с тобой, Илли».

Отец сказал это спокойно, почти ласково. Как человек, знающий истину. Как человек, желающий уберечь от боли. Она поверила ему. У неё не было причин не верить. Ни одного довода, ни одного оправдания, за которое можно было бы зацепиться.

Если бы Эрик остался…

Если бы хотя бы сделал попытку ей объяснить. Но он не попытался. Не оставил ни знака. Не сказал ничего.

«Я могла бы злиться».

«Я должна была бы ненавидеть его».

Но Иллана не злится. Она не ненавидит. У неё больше нет сил.

Любовь выжгла её. Она уничтожила всё, что питало волю к сопротивлению. Она вытянула из неё жизнь, оставив только оболочку. И теперь эта оболочка стоит перед алтарём, среди факелов и теней, среди других девушек, таких же одиноких, таких же обречённых.

Она просто ждёт. Когда её заберут. Когда всё закончится. Когда пустота окончательно заполнит ее.

Воздух в Астерлионе застыл, стал плотным, вязким, будто пропитанным невидимой угрозой. Кажется, что сама реальность сжалась, застыв в ожидании неизбежного. Сквозь эту вязкую тишину прорезается звук. Едва различимый, сначала почти призрачный, он нарастает, пробираясь под кожу. Не скрип, не шелест — что-то другое. Гулкое эхо, словно пульс чужого сердца, оно отдается в камне под ногами.

Шаманы первыми ощущают ЕГО приближение. Они быстро переглядываются, а потом один за другим падают на колени, склоняя головы в немом почтении. Опускают резные жезлы перед собой и застывают без движения.

Он пришел.

***

Из глубины тьмы, из самого сердца мрака возникает высокая фигура (а на деле беспрепятственно проходит через распахнутые ворота города, оставив за стеной полчище своих монстров). Белое одеяние струится по мускулистому телу. Словно сотканное из лунного света, оно мерцает в предрассветных лучах восходящего солнца. Длинные пепельные волосы едва уловимо колышутся на ветру. Жёлтые глаза с узкими черными зрачками вспыхивают, разрезая темноту, впиваясь в каждую душу того, кто смеет поднять на него взгляд. Таких смельчаков находится немного. Иллана среди них. Она смотрит прямо и отрешенно, ее выгоревшая душа не ведает ужаса, принимая свою участь со смирением и покорностью. Остальные девушки дрожат от страха, не отрывая взоров от земли.

Аристей идет медленно, почти лениво, приближаясь к центру площади с хищной неестественной грацией. Пространство вокруг него дрожит, как бы подчиняясь невидимой силе, словно сам мир раздвигается, уступая ему дорогу. Аристей идет в сопровождении крупных медведей, находящихся по обе стороны от него. Их густая бурая шерсть лоснится, массивные лапы почти бесшумно касаются земли. Каждый шаг гигантов отзывается видимым перекатом мышц под плотной шкурой. Узкие морды поднимаются, ноздри угрожающе раздуваются, улавливая состояние суеверного ужаса, пропитавшего все вокруг. В темных глазах — пугающая осмысленность, словно звери не просто чуют страх, а понимают его природу.

Позади Аристея, мягко ступая по мостовой, идут три амурских тигра. Полосатая шерсть зловеще переливается в предрассветных лучах восходящего солнца, плавные движения пропитаны опасным спокойствием, а янтарные глаза ловят каждый жест, сканируя собравшихся людей. Уши грациозных хищников то прижимаются к голове, то вздрагивают, улавливая малейшее колебание звука. Гибкие хвосты ожесточенно бьют по земле, выдавая их готовность к нападению в любой момент. От того, чтобы растерзать находящихся на площади, зверей удерживает только воля хозяина, которому они беспрекословно подчиняются.

Но звери лишь фон. Он — центр этого мира. Аристей остановил свой выбор на этих животных не просто так. Медведи — символ власти, тигры — олицетворение скорости и безжалостности. Устрашение, демонстрация власти и своей божественной природы. Напоминание, что он здесь не просить, а забирать.

Аристей останавливается в десяти метрах от правящей верхушки Астерлиона. Превозмогая чудовищный страх, навстречу ему выходит Каэл Морас в сопровождении старейшин. Все они облачены в парадные черные мантии с расшитыми золотом этническими узорами. Символика Астерлиона мерцает на нижней части ткани, но рядом с ослепительной белизной Аристея они выглядят, как безликие тени.

За спинами представителей города, вытянувшись в стройный ряд, стоят новые претендентки. Девушки, которых только предстоит выбрать, прежде чем увести за собой тех, чья участь уже предрешена.

Около двадцати юных красавиц, которые в ближайшие месяцы переступят порог совершеннолетия. Они облачены в длинные белые рубашки, струящиеся до пят, сверху на плечи наброшены меховые накидки, в распущенные волосы вплетены венки из живых цветов, на груди мерцают амулеты из янтаря в форме звезды. Их лица бледные, губы плотно сжаты, крупная дрожь проходит по стройным телам. Невинные и хрупкие — они напоминают юных невест; но ни одна из девушек не хочет быть избранной, ни одна из них не хочет через год оказаться на месте тех шестерых, которые обречённо прячутся за их спинами и цепляются трясущимися пальцами за ткань своих кроваво-алых платьев.

Для избранных больше нет надежды. Остались считаные минуты до того, как Аристей возьмет свою дань, а взамен передаст главе города то, без чего Астерлиону и его обитателям не выжить. То, без чего все они обречены на мучительную гибель.

На площади воцаряется мертвая тишина.

Время застывает.

И тогда Аристей делает шаг вперед и улыбается.

Каэл Морас расправляет плечи, стараясь сохранить самообладание. Старейшины застывают в напряженной стойке, их руки спрятаны в широких рукавах, но из-под складок ткани видны скрюченные пальцы, сведенные судорогой страха. Шаманы по-прежнему стоят на коленях, не смея поднять головы, монотонно раскачиваясь и бормоча молитвы.

— Мы устроили День Памяти раньше, как ты и просил, — голос Мораса звучит ровно, но легкая хрипотца выдает напряжение.

Аристей чуть склоняет голову набок, снисходительно рассматривая мужчину. Белая прядь падает на лицо, скрывая скульптурные черты. В его хищных пронизывающих глазах сквозит скука, но за ней — что-то куда более опасное.

— Астерлион потерял много людей, — его голос глубокий, вкрадчивый, пробирающийся под кожу. Он не просто звучит — резонирует в сознании. — Я тоже…, — добавляет со зловещей ухмылкой. — И пусть вы не считаете их людьми, я здесь, чтобы скорбеть вместе с вами. Готов ли ты ответить тем же? Отдать дань памяти моим павшим воинам?

— Это великая честь для меня…

— О нет, — презрительно морщится Аристей, перебивая Мораса. — Ты же знаешь, я не выношу лицемерия, Каэл, — черные вытянутые зрачки начинают опасно пульсировать. — Будь твоя воля, ты стер бы с лица земли и меня, и тех, кого я оставил за стенами города. Я выполняю возложенную на меня часть уговора. Ни один из них не войдет сюда, пока ты выполняешь свою. Но я хочу напомнить, что ты и твой жалкий анклав — лишь песчинки, дрейфующие в великом потоке времени.

Каэл не отвечает. Его подбородок чуть приподнят, но в глубине глаз мелькает нарастающее смятение и страх.

Аристей благосклонно улыбается.

— Не бойся. Я пришел не для того, чтобы разрушить твой дом. Пока. — Он касается длинными пальцами стеклянного сосуда с желтой жидкостью, болтающегося на кожаном шнурке на его груди.

Аристей скользит взглядом по лицу Каэла, как будто решая, стоит ли ему уделять больше внимания. В уголках его губ мелькает тень усмешки — высокомерной и снисходительной, как у бога, которому до отвращения наскучили смертные.

— Ты отлично подготовился к празднику, — сухо произносит он. — Не будем тратить время впустую и начнем с этих юных прелестниц.

Он медленно приближается к девушкам в белых рубашках. Они вздрагивают, пальцы судорожно сжимаются, одна из красавиц инстинктивно пытается сделать шаг назад, но наталкивается на невидимую стену и замирает. Страх парализует каждую, сковывает, приводит в состояние оцепенения.

Но проходит всего несколько секунд, и напряжение меняется чем-то другим. Затаённый ужас улетучивается, оставляя после себя странное благоговение. Девушки, еще минуту назад объятые дрожью, теперь зачарованно смотрят на прекрасное божество в мужском обличии, словно сама его сущность выжигает из них страх. Румянец расцветает на бледных щеках, губы чуть приоткрываются в беззвучном вздохе. Взгляд Аристея притягивает их, пленяет, завораживает.

Он неторопливо прогуливается вдоль строя «невест», лениво и внимательно изучая каждую, как искушенный коллекционер, оценивающий представший перед ним шедевр искусства. Длинные пальцы лениво скользят по воздуху, не касаясь кожи, но оставляя за собой ощущение прикосновения — едва уловимое, но пробуждающее в девушках неуловимый трепет. Он проходит мимо одной из них — та сглатывает, задерживает дыхание, ее зрачки возбужденно расширяются, но Аристей не останавливается. Переключается на другую. Останавливается. Дотрагивается до разрумянившейся щечки кончиками пальцев, скользит по линии скул, замирает на виске. Девушка вздрагивает, но не отстраняется, наоборот — ее глаза распахиваются, в них светится восторг, как будто она готовилась к этому моменту всю свою жизнь.

— Ты, — произносит он, и в голосе нет эмоций, только факт, неизбежность.

Шаман, находящийся неподалёку, поднимается с колен, протягивает руку — девушка послушно делает шаг вперёд, её взгляд все ещё прикован к Аристею, но тот уже идёт дальше.

Он выбирает ещё одну. И ещё. Короткое касание, едва ощутимый жест, и очередная претендентка выходит из строя, ступая ближе к алтарю. Одна за другой, словно загипнотизированные, они подчиняются воле Аристея, не задумываясь, не сопротивляясь. Их губы приоткрыты в беззвучном восхищении, в глазах пылает огонь. Семь. Аристей выбрал семерых. На одну девушку больше, чем в прошлом году. Он не сделал скидку на потери. Он не посчитал нужным проявить снисхождение. Даже после недавних смертей Аристей забирает своё. Забирает больше, чем прежде.

Шестёрка избранных, облачённых в алые одежды, застывает в напряжённом молчании. Выражения их лиц нечитаемы и непроницаемы. Никто не плачет, никто не молится. Что ими движет сейчас? Смирение? Оцепенение? Или все их существо заполонил беззвучный протест, который они не смеют выразить вслух?

Но новые претендентки не похожи на тех, чья участь уже известна. Выбранные девушки сбились в стайку, отделившись от своих подруг. Они не плачут. Их глаза широко раскрыты, в них — восторг, смесь благоговения и смутного, инстинктивного страха. Они смотрят не друг на друга. Только на него.

Иллана видит, как одна из них прижимает ладонь к щеке, к тому месту, где только что скользнули его пальцы. Другая проводит языком по пересохшим губам, этот жест — пугающий, ненамеренный, почти бессознательный. Третья тихо, будто в забытьи, шепчет его имя, едва слышно.

Аристей больше не смотрит на них. Он уже знает: они принадлежат ему.

А те, на кого не пал его выбор… Они понимают это не сразу. Первые секунды они просто стоят, ещё полные ужаса, но как только его взгляд ускользает в сторону, реальность обрушивается на них волной. Кто-то прикрывает лицо дрожащими руками. Кто-то неуклюже пятится назад. А потом все они — бросаются прочь, врассыпную, в объятия пустынных улиц, в холодный утренний рассвет.

Они спасены.

Или нет?

Кто может сказать, какую судьбу на самом деле выбрал для них беловолосый бог?

Спустя мгновение Аристей вновь переводит взор на Каэла. Его красные, словно налитые кровью губы, растягиваются в удовлетворенной улыбке.

— Я сделал свой выбор, — говорит он негромко. — У тебя есть год, чтобы подготовить для меня новую дань.

Глава города напрягается, но не смеет возразить. Это не вопрос и не просьба. Это приговор. Аристей всегда выбирает лучших, но не как коллекционер, собирающий редкие безделушки. Ему не нужна хрупкая красота, созданная лишь для восхищения. Он ищет нечто большее. Его интересуют другие качества: выносливость, стойкость, смелость, внутренняя сила. Только самые крепкие, закаленные и физически здоровые. Только те, кто способны выдержать то, что ждёт их впереди. Только те, кто смогут выжить и остаться после всего в здравом уме.

— Ты знаешь правила, Каэл, — вкрадчиво, словно нараспев, произносит Аристей, небрежно касаясь пальцами стеклянного сосуда у себя на груди. — Не пытайся меня обмануть.

Каэл молчит. Слова не имеют значения, когда твой голос — лишь эхо, теряющееся в пустоте. Когда твой оппонент — сильнейшее существо на планете.

Аристей снова широко улыбается, обнажая безупречно ровные, белоснежные зубы. Эта улыбка — иллюзия, тонкая грань между божественным сознанием и хищной жестокостью. В его облике нет ни одного изъяна: черты лица точёные, совершенные, словно высечены рукой великого скульптора. Высокие скулы, прямой нос, плавные изгибы губ, гладкая бледная кожа — слишком идеальная, лишённая даже намёка на несовершенство. Он не похож на мутанта — в нём нет уродства, нет звериной искаженности, но и человеком его назвать невозможно. Его облик гипнотизирует, притягивает, внушает благоговейный трепет, но стоит ненадолго задержать на нем взгляд, и холодный озноб пробегает по спине. Осмысление приходит неожиданно, накатывает ледяной волной: в этом создании нет души. Жёлтые глаза, сияющие холодным светом, безошибочно выдают его истинную природу. Чёрные вытянутые зрачки сжимаются, расширяются, бесконечно меняясь, словно подстраиваясь под невидимые законы мира.

Аристей переключает внимание на тех, кого пришёл забрать. Грациозно приближается к ним, оставив своих бурых и полосатых спутников позади.

Он медленно проходит вдоль ряда фигур в алом, останавливаясь возле последней девушки. Миловидная высокая блондинка поднимает на него светлые глаза. В них клубится страх вперемешку с вожделением, но она не отводит взгляда. Аристей берет ее лицо в ладони. Его пальцы прохладные, но прикосновения неожиданно легкие, почти нежные.

— Лейна, — ласково произносит он, смакуя имя.

Она вздрагивает, густые ресницы трепещут, на губах появляется робкая улыбка.

— Ты мне нравишься, Лейна. — Голос Аристея звучит мягко и вкрадчиво, заставляя кожу девушки покрыться мурашками. Вибрирующие низкие нотки обволакивают оцепеневшую жертву, проникают в сознание, подчиняют своей воле каждую случайную мысль, мелькнувшую в ее голове.

Затем его рука медленно опускается ниже, скользит по горлу, груди, замирает на животе. Пальцы легко надавливают, и в этот момент он прикрывает глаза, словно прислушиваясь, ощущая что-то, доступное только ему. На лице Аристея играет легкая полуулыбка, но она не несёт ни тепла, ни доброты — только безразличную безмятежность.

— Хорошо, — шепчет он, как будто сам себе, после чего беззвучно выдыхает и отпускает блондинку, делая короткий кивок шаманам. Они тут же уводят девушку в сторону. Лейна не сопротивляется, лишь послушно шагает туда, куда ей велят.

Аристей продолжает. Переключается на следующую — коренастую шатенку с грубоватыми чертами лица и полными бедрами.

— Эврика, — он наклоняет голову, разглядывая ее, словно уникальный, редкий экспонат. — Ты — само совершенство. Знаешь об этом?

Лёгкое касание, взгляд в глаза, прикосновение к животу — и она тоже переходит в руки шаманов.

Следующая.

Аристей проходит мимо каждой, и страх в их глазах постепенно сменяется чем-то иным. Слепое повиновение, безропотное принятие, плотское желание… Он будит в них самые низменные инстинкты, разжигает внутренний огонь, о котором они даже и не подозревали. Девушки больше не дрожат, не зажимаются под его взглядом — напротив, их губы приоткрываются в ожидании, а дыхание становится глубже. Аристей открыто наслаждается произведенным эффектом. Это самая приятная часть игры. Для них. Боль, ужас и осознание придут к ним потом, и этим он тоже будет наслаждаться. Его пальцы ласково скользят по щекам, замирают на висках. Он наклоняется чуть ближе, вдыхая их запах, словно хищник, учуявший добычу, оценивающий её вкус. И каждая из девушек в этот миг готова принадлежать ему безоговорочно, без остатка, словно сама судьба вплела нить с этим моментом в полотно их жизней.

Следуя одна за другой, избранные покидают строй.

Четвертой становится Лиана. Пятой — Анора.

И тогда остается только она.

Иллана.

Аристей замирает.

Он словно растягивает этот момент, прежде чем перевести взгляд на последнюю девушку. На его губах играет лёгкая, лениво-задумчивая улыбка, но в желтых глазах вспыхивает иной огонь.

Глаза Илланы, в которых отражается лишь пустота, смотрят на него. Не с вызовом, не с мольбой, не с ужасом и уж точно не с вожделением.

Аристей медлит. И в этот момент что-то меняется. В его пульсирующих зрачках вспыхивает… Любопытство?

Нет.

Голод.

Он поднимает руку и медленно проводит пальцем по ее щеке.

— Иллана, — негромко произносит он, с интересом наблюдая за безучастной реакцией рыжей красавицы. — Ты не боишься меня, — констатирует Аристей. — И не испытываешь влечения.

Она молчит, игнорируя его присутствие, и тогда он касается ее подбородка, поднимает его вверх, заглядывает в глаза.

— Любопытно, — его ноздри трепещут, как у зверя, уловившего новый, будоражащий его хищную сущность, запах. Он касается пальцами медных волос, перебирает пряди, но взгляд не отрывается от ее отрешенного безразличного лица.

— Ты знаешь, кто я, Иллана?

В вопросе нет гнева. Только… предвкушение. Он кладёт ей ладонь на живот, и его улыбка медленно исчезает.