4. Как Амелька девку Данку принимала

Ягода-крыжопица растёт в моём саду,Ягоду-крыжопицу собирать пойду!Тикки Шельен

Амелька-ведьма жила в лесной чаще, как то ведьме от веку и положено. Но дорогу к её домику у ручья люди знали, то и дело кто-нибудь приходил – полечиться или совета спросить, а то ещё за травами – Амелька травы знала и умела так их засушить, что сплошная польза потом была от тех трав. А то с вестью присылали кого-нибудь, и тогда Амелька собиралась и сама шла в одну из окрестных деревень – принять тяжёлые роды, или помочь тому, кто сам к ней прийти не мог. Всякое же случается – и ноги ломают, и в воду ледяную падают по осени или весне, а потом в лихорадке мечутся, и животом маются, и похмельем, и чего только не бывает в жизни-то.

Жила Амелька с того, что ей крестьяне за лечение приносили. Не голодала, но и не роскошествовала. Люди тут селились не сказать, чтобы очень богатые, а в помощи Амелька не отказывала никому. Даже если нечего было дать ей за лечение, потому что последний хлеб вчера подъели. Что ж теперь, оставлять таких на божью волю? Божья воля – то хорошо, конечно, на Бога надеяться правильно, но и самому-то, как говорится, не след плошать. И если той божьей воле немного помочь, то ничего плохого же не случится?

Все окрестные слухи стекались к Амельке – кто вскоре поженится, у кого прибавление в семействе, у кого овца пропала, кто наторговал в воскресенье хорошо, а кто пропил последнее. И потому она не удивилась, когда в начале зимы, по первому снежку постучалась к ней в дверь Данка, первая деревенская красавица.

Девка уродилась – кровь с молоком. Глаза синие, косы золотые, румянец на щеках так и горит, собой статная и величавая – понятно, что все окрестные парни головы заворачивают, когда она по улице идёт, как только ещё шеи себе совсем не своротили. Только вот что-то не видно румянца-то на щеках, не стряслось ли чего?

Амелька кивнула девке:

- Проходи, садись да сказывай – какая нелёгкая тебя с утра принесла.

- Отчего сразу нелегкая-то? – огрызнулась Данка, девка была языкастая, за словом в карман не лезла.

- Да вот с радостью-то ко мне не особо ходят, больше с болью да с печалями. Так что выкладывай, что там у тебя.

- Дитя я ношу, - выдохнула Данка.

Что ж, немудрено. Если хотя бы половина тех слухов, что про неё ходят, верна – то неудивительно вовсе, а удивительно только то, что раньше с ней ничего подобного не приключилось.

- Отец просватал тебя?

- Да, - села, опустила голову. – За сына побратима своего, издалека, из-за Нового Тарга. Я его и в глаза-то ни разу не видела. А сейчас письмецо прислал, что они к Рождеству на смотрины едут. И если отцы договорятся – то быть свадьбе. А какая мне теперь свадьба?

- Так ты его и в глаза не видела?

- Нет, - вздохнула девка.

- Дай руку, - Амелька села напротив и протянула свою.

Взяла левую ладонь девушки, послушала. Всё верно, в тягости она, недавно, не больше месяца прошло.

- Кто отец ребёнка?

- Ясь…

- Который Ясь?

Ясем в их деревне кликали каждого пятого, наверное.

- Да который матушки Агнешки сын, что к збуйникам нынче подался.

Амелька строго глянула на девку: что-то не сходилось.

Яся-бездельника она знала давно и хорошо. Лечила отца его, когда того бревном придавило, да ничем помочь не смогла, только боль сняла, да и всё, и помер он, сердешный, спокойно. И матушку его знала, и работящего брата Стася. Да только вот Ясь уже месяц с половиною носа в деревню не кажет, кроме как до костёла по воскресеньям, и то в последнюю пару недель. Когда он подался на вольные збуйницкие хлеба, Амелька знала точно, потому что лично встретила его, балбеса, в лесу, и только заметила – прикинулась бабкой старой. Понимала, что толку от парня в деревне не будет, а в братстве глядишь – и приживётся. И запутала его, отправила вглубь Стражицкой долины, где уже его збуйнички-то и подобрали. Видно, по душе им пришёлся, раз у себя оставили, а теперь в деревню заходит важный, и Агнешка, как говорили, ворота новые недавно справила, и говорила – сын младший подсобил.

Так что вряд ли Ясь-лоботряс был отцом Данкиного ребёнка.

- Вот что я скажу тебе, девка. Врать ты будешь отцу с матерью, да и то – если сил не хватит повиниться и во всём сознаться. А мне правду говори. Какой там Ясь, если он уже седьмую седьмицу в деревню носу не кажет, окромя костёла в воскресенье?

Амелька глянула строго, прямо в синие глаза.

Вздохнула девка, заревела. Рассказала.

Ну да, не Ясь то был, а Лукаш, сын мельника. Ясь её только целовал, и всё, а потом про него говорили, что его матушка из дому прогнала, кто ж знал, что он в горы подастся, и там его примут? За него отец бы ни в жизни не просватал, они ж голытьба были, бедные совсем, это сейчас на ноги поднимаются. А Ясь в костёле в воскресенье даже и не глянул на неё, а говорил – что любит больше жизни. А теперь у него совсем другая жизнь, и нет в ней места Данке, ни одной, ни с дитём. И со злости на Яся она с Лукашем и сошлась, что говорил про любовь – и пропал, и даже весточки не прислал, да и было-то у них с мельниковым сыном всего один раз, и вот! Она не думала, что ей так не повезёт, другие девки то и дело на сеновал бегают, и ничего, а с ней вот так вышло…

- И что же ты теперь хочешь? – строго спросила Амелька.

- Хотела попросить приворот на Яся сделать. Чтоб жить не смог без меня.

- А чего к мельникову сыну не идёшь? Его же дитя?

- Ну его, - Данка отвела взгляд. – Не люб он мне.

- А раз не люб, то чего шла с ним? Теперь тебе, девка, самое лучшее – это с ним объясниться, да потом обоим разом в ноги родителям-то и упасть, и твоим, и его. Или он тоже просватанный?

- Нет, его отец не неволит. Сказал – какую девку захочет, к той пусть и сватается.

- И чем же он тебе не люб?

- Да всем. Не Ясь, вот и не люб.

Поняла Амелька, что дело не в самом парне, а в Данке, которая взяла себе в голову, что любит Яся. И если наваждение рассеется – то сможет она и на отца ребенка своего нормальными глазами посмотреть. А это уже задача решаемая.

Раздула Амелька угли в печке, вскипятила воды и бросила в большую железную кружку травок, что собирала на склоне горы Швиинцы на молодой месяц. Чуть ноги не переломала, но как чуяла, что понадобятся. Присыпала порошком из лисьих ушек, что росли неподалёку от её дома, и размолотыми косточками от ягоды-крыжопицы. Перелила в фарфоровую чашку, чтоб не горячо в руки брать.

- Пей. Иди домой, никуда не сворачивай. Придёшь снова через неделю, посмотрим, как оно будет и что делать. И эту неделю ни с какими парнями не встречайся, поняла? Вообще одна из дому не ходи, нечего.

Данка всхлипнула и выпила. Отставила чашку, буркнула «Спасибо» и ушла.

Амелька же, только за Данкой дверь захлопнулась, взяла миску, налила воды. подышала и сказала заветное слово.

Сначала на поверхности воды из дымки появилась мельница на реке, и возле неё – крепкий парень. Колесо крутилось, а парень тащил мешок – похоже, с мукой. Хороший парень, работящий, единственный сын, мельницу унаследует, и отец его с женитьбой не неволит – чего Данке с такого нос воротить?

Ну да, любовь, да что толку-то с той любви, любовь пройдёт, и что останется?

Дунула Амелька на воду, затуманилось изображение и сменилось другим. Дорога, припорошенная снежком, да не просто дорога, а тракт, по которому из самого Кракова ездят. И едет карета, запряжена четвёркой, и ту карету – караулят. Увидела Амелька, как выскочили на дорогу люди, как громким свистом напугали лошадей, как стреляли, как сбежал в лес кучер, как распахнули карету. И как зашёл внутрь не кто иной, как тот самый Ясь, который дурочке Данке занадобился. Был он на диво хорош в своей белой узорчатой куртке, да с пистолетом, и топорик за поясом серебрится, и кудри золотые из-под шляпы на плечи падают. Смел да красив – куда уж там деревенской девке устоять!

Задумалась Амелька, не заметила, как изображение на водной глади дрогнуло – и пропало. Ладно, будет нужно – она его вернёт. А пока других дел хватает.