Глава 22. Справедливость

Три месяца спустя

Самая приятная часть пробуждения – ощущать на себе его запах. Сандала и трав, чего-то терпко мужского, единственного в своем роде и сочетании. Словно верхний слой ее кожи впитал порами эти аккорды аромата, как бумага смиренно принимала прокурорскую алую печать. Ощущение принадлежности смыла вода в душевой, и, чтобы продлить его хоть немного, Пейдж накинула на чистое тело мужскую белую рубашку, взятую с изголовья его кровати, – именно туда Киллиан вчера ее зашвырнул, торопясь и смешно путаясь в узле галстука.

Хлопковая ткань заканчивалась на неприличном уровне выше середины бедра, а пуговиц она застегнула только половину, оставляя вид на ложбинку груди. Где-то там стыдливо краснел крохотный след ночи. Его отметина. Он часто оставлял их, словно подсознательно все еще ждал, что однажды она решит уйти.

Но ведь не ушла же за эти три месяца. Не ушла, когда он заново учился глотать и выкашливал еду в подставленное ведро. Не ушла, когда с его лица сняли швы и стало очевидно, что прежним и гладким оно точно не будет, а левая его половина навсегда искажена выпуклой бороздой шрама от носа до скулы. Не ушла, когда начались приступы эпилепсии и судороги. Когда он сам не замечал, что во сне сжимал ее руку до синяков, хватаясь, словно за последний якорь.

Его спасла работа. Наверное, если бы не дело судьи Уэстбери, разум Киллиана так и угас бы в тиранящей его контузии: болях, страхах, рефлексах закрыться от мира. Но приходилось думать. Собирать каждую крохотную улику, по песчинке восстанавливая всю картину событий, все мотивы и следствия. Больничная палата долго была его кабинетом, а Пейдж – голосом и ногами за пределами госпиталя. Инспектор Уайт стал грубой силой и проводил аресты и допросы, а мистер Томпсон курировал дело свыше, не давая вмешаться никаким влиятельным друзьям подозреваемых. По его словам, оказалась «задета честь правительства», и негласная поддержка премьер-министра защитила дело от любых чужих грубых лап, кроме раненого коронного обвинителя.

Сегодня все закончится. Процесс уже слишком затянулся, заседания шли третий день. На высококлассных адвокатов не поскупились ни Лига, ни бывший судья, который даже не пытался ничего отрицать при аресте и, казалось, молча гордился результатом – сгинувшей мафией. Убедить присяжных, что зло тут именно Уэстбери, дорвавшийся до власти и потерявший границы, а не покойный Лео Соланес, было задачей не из простых.

Как бы безупречно ни выступал в суде Киллиан, как бы красочно и глумливо ни описывал вчера Нил-Азазель процесс разделки еще живого Джулио Сервантеса на куски, напрочь шокировав присяжных, Пейдж всеми фибрами души ощущала стресс своего прокурора. Самая большая беда оказалась в дыре закона: грехи рабов списывались на их хозяев, снимая ответственность и с самого Нила с его братцем-дуболомом, и с Барса, и с Гилмора. Доказать, что зверствовать им никто не приказывал, а значительная часть крови пролита ради их личного удовольствия, – вот что стало задачей повышенной сложности.

Пейдж знала, что Киллиан не спал примерно с пяти часов, когда покинул их кровать с первыми лучами августовского солнца. И что наверняка уже не раз переписал свою заключительную речь, в которой яро требовал виселицы для всех ублюдков, устроивших кровавую резню в Энфорте. С его хрупким, только восстановленным здоровьем такие нагрузки противопоказаны не меньше, чем кофеин.

Для того и рубашка на голое тело. Мадам Морель как раз удачно взяла пару выходных и уехала погостить к подруге. Так что можно и в таком виде спуститься на первый этаж, не боясь встретить кого-то, кроме развалившегося в кресле гостиной Томаса. Кот за лето значительно подрос, разжирел и обнаглел, особенно когда хозяин обзавелся привычкой читать газету, пока общий любимец нежился у него на коленях.

Пейдж остановилась в арке и зевнула, прислонившись к стене. Отличный вышел наблюдательный пункт: отсюда замечательно просматривался письменный стол у третьего окна и сидевший за ним Киллиан. Так и оставшись с ночи в темно-синей пижаме, он не отрывался от лежавшего перед ним листа бумаги, что-то записал и тут же перечеркнул новое слово. Его темные глаза за круглыми очками сосредоточенно сверкали.

У Пейдж сладко потянуло в груди: видя своего прокурора за работой, она всегда невольно вспоминала первый день в качестве его помощницы. Как он впервые глянул на нее поверх линз с повелительно-строгим «мисс Эванс». Как безупречно сидел на его плечах китель с гербами, и как он лихо обыграл в суде Эдди Верджина – в последний раз, пусть об этом тогда и не знал.

Его в целом не слишком тронула новость о том, что Лига решила избавиться от двуличного адвокатишки, – разве что добавились пункты в дело. Непростые пункты: бумеранг судьбы отлетел в Эдди с такой силой, что кусков от него осталось меньше, чем от несчастного Сервантеса.

– Так и не выходит речь? – спросила Пейдж, привлекая к себе внимание.

Она привыкла всегда говорить чуть громче обычного, потому как на левое ухо Киллиан остался глухим. Он вскинул голову, и его лицо моментально просветлело из мрачной задумчивости в яркое, как бьющие в окна лучи, восхищение.

– Уже встала? А я только собирался сварить тебе кофе.

Потеплевший взгляд скользнул по ее фигуре, задержался на едва прикрытых бедрах, и у Киллиана вырвался судорожный вздох. Пейдж улыбнулась его реакции, этим затанцевавшим в его глазах фокстрот бесенятам. Тряхнула волосами, рассыпав по плечам кудряшки, и лениво-неспешно пошла к нему, ступая босыми пятками по ковру.

– Может быть, я смогу помочь продолжить? На чем у тебя не сходится? – деловито поинтересовалась она, обходя стол, на котором с краю примостился поднос с чашкой из-под чая, крошками от тостов и вазочкой едва тронутой ежевики.

– На… на моменте с Нилом. – Киллиан прочистил горло и вернулся к бумаге перед собой. – Да, Саманта дает отличные показания, вдобавок помогая связать все убийства с отъездами Уэстбери и его давней ненавистью и к мафии, и к аристократии. Но мне нужно одной фразой убедить присяжных, что Нил тоже должен болтаться в петле, а не ссылаться на приказ и контракт.

– Думаешь, вчера, когда он так залихватски рассказывал о разделке бедняги Сервантеса, хоть кто-то не увидел, что он настоящий маньяк?

Пейдж вздрогнула, вспомнив, как Нил смаковал подробности и как его рассмешил обморок особо чувствительной присяжной.

– Он потому и наглый, что знает – каждое его слово забивает гвоздь в гроб Уэстбери, а не его самого, – пробормотал Киллиан, потирая подбородок и как будто бы даже преувеличенно хмуро всматриваясь в свои записи.

Да, быть для него интереснее работы не так-то просто. Для кого угодно, кроме его помощницы. Пейдж встала позади его кресла, нежно опустила руки на сведенные от напряжения плечи поверх тонкой пижамной ткани. Мягкими надавливающими движениями принялась разминать мышцы, как бы между делом спросив:

– А почему бы не попробовать вытянуть подробности из самого Уэстбери? Пусть уже скажет прямо, как дословно звучали его приказы. Не думаю, что он приказывал расчленять Сервантеса или выкалывать глаза Хоббсу. Это личное желание Азазеля.

– Ты же знаешь, он молчит как рыба и вообще не дает показаний, – вздохнул Киллиан с ощутимым облегчением от каждого массирующего движения ее пальцев на своих плечах.

– Поговори с ним лично до начала заседания. Откровенно, не для протокола. Попроси объяснить мотивы… кроме очевидных. Ты сможешь им манипулировать, я не сомневаюсь. Он уже в твоих руках, так выдави из него чертово признание.

Киллиан задрал голову, откинув ее на подголовник, и Пейдж встретилась с ним взглядом. У нее задрожало в горле от того, как он на нее смотрел, – будто само солнце упало с небосвода и закатилось в этот некогда неприветливый дом. Долго, с обожанием, нежностью, благодарностью. Не выдержав, Пейдж порхающим жестом провела кончиками пальцев по его вытянутой шее и поцеловала в скулу. Но не оторвалась, а легкими касаниями-бабочками прошлась губами прямо вдоль бугристого шрама. Его кожа мгновенно отозвалась мурашками, а дыхание стало глубже. Пейдж тихо улыбнулась этой реакции, и тут Киллиан перехватил ее запястья и настойчиво потянул на себя.

– Иди ко мне, – требовательно позвал он.

Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться, в два счета оказавшись у него на коленях. Она зарделась от понимания, насколько высоко задралась на ягодицах его рубашка. Плотнее свела ноги, устраиваясь поудобнее и закинув руку на плечо Киллиана. Он довольно обхватил ее талию, правой ладонью по-хозяйски прошелся по бедру от колена вверх.

– Совсем забыл сказать, – как бы невзначай протянул он, будто не замечая, как Пейдж затрепетала в его твердой хватке. – Вы уволены, мисс Эванс. Абсолютно неподобающий вид для помощницы прокурора.

Она усмехнулась и аккуратно сняла с него очки, отложив их в сторонку. Его губы тут же прижались к пульсирующей жилке на ее шее, вызвав у Пейдж шумный вздох удовольствия.

– Я и сама собиралась… уволиться, мистер Лэйк, – подтянувшись ближе к его правому уху, дразняще прошептала она. – Мне кажется, мой начальник меня домогается.

– Ужасный человек.

– Просто тиран. Вот выучу все нужные законы и точно самолично его засужу…

Горячая ладонь настойчиво протиснулась между ее ног, разнося жар по нежной коже внутренней стороны бедра. Пейдж в упоении прикрыла веки, впитывая каждый поцелуй, которыми Киллиан покрывал ее шею.

– Будешь сдавать экзамены мне лично. А то с твоей фамилией все профессора в адвокатской школе будут ставить зачеты не глядя. – В его тоне послышалось осуждение.

– А что не так с моей фамилией? – в легком недоумении чуть отстранилась Пейдж, чтобы найти его взгляд.

Завораживающе черный. Призывный. С отчетливо мерцающим возбуждением, что, впрочем, она и ягодицей вполне ощущала и нетерпеливо поерзала, словно невзначай задевая твердую выпуклость в его штанах.

– После этого дела, каким бы ни был результат, только мертвый юрист в этом городе не будет знать фамилию прокурора, который предъявил обвинение самому судье, – с напускным спокойствием пояснил Киллиан, будто нечто само собой разумеющееся.

Пейдж замерла. Вот уж чего она не ожидала от него услышать и тем более обсуждать сейчас. Даже откровенно растерялась и, скрывая смущение перед такой темой, чуть развернулась к столу. Нужно было срочно переключить его на что-то более безопасное, потому что к варианту смены своей фамилии она точно не была готова.

– Почему не съел ягоды? – притворно возмутилась Пейдж, ближе подтянув вазочку с ежевикой. – Доктор Лэйк же сказал: как можно больше сезонных фруктов, овощей и ягод.

– Я не люблю сладкое. – В тоне Киллиана ясно различался немой укор. – Трусишка…

Конечно, он уловил, как она на самом деле занервничала. Взяв одну спелую, почти черную ежевику, Пейдж поднесла ягоду к его рту в какой-то совсем уж нелепой попытке не дать ему сказать новых пугающих слов. Он искоса, с искрящей насмешкой глянул на ее лицо и якобы невзначай просунул руку еще выше меж ее бедер, разнося жар по телу. А потом все-таки послушно приоткрыл рот. Только вместо того, чтобы позволить ей положить туда ягоду, надкусил ее совсем чуть-чуть, и ежевичный сок потек по пальцам Пейдж. Она вздрогнула, а Киллиан, дождавшись, пока темно-алая капля докатится до запястья, быстро подцепил ее языком. Щекотно прошелся вверх по ладони, собирая всю дорожку сока, и закончил тем, что доел остатки ягоды. А после захватил губами ее указательный палец, облизав и его.

– Вот так уже лучше, – удовлетворенно улыбнулся он на то, как Пейдж наблюдала за этим с неизбежно учащающимся дыханием.

Казалось, рука онемела, а будоражащие импульсы от нее неслись прямиком в низ живота. Зверино-кошачья выходка Киллиана заставила вновь поерзать на его коленях, тихонько поскуливая от того, что он добрался до ее чувствительной точки между ног и мягко, но требовательно заставил развести бедра.

– Экзамены… ты будешь принимать у меня так же? – с придыханием пробормотала Пейдж, машинально облегчая ему доступ.

– О черт, да, мисс Эванс, – с хрипотцой подтвердил Киллиан, и, кажется, значительная часть этих слов относилась к тому, как его пальцы утонули в липкой влаге. – Это будет очень тщательное и глубокое усвоение материала… Вкусная ежевика. Дай еще.

От властных ноток и этого обращения у Пейдж стянуло возбуждением горящее нутро не меньше, чем от неторопливых ласк. Почти не глядя, она взяла из вазочки вторую ягоду и положила ему в рот, только он тут же разделил этот вкус с ней. Теплый сладко-терпкий сок разлился на языке, растворился в жадном поцелуе. Обжег гортань, сдавил легкие и заструился волнами мурашек по позвонкам.

Пальцы Киллиана толкнулись внутрь ее тела, а ртом он поймал звонкий ответный стон. Пейдж покрепче ухватилась за его плечо, собирая в кулак лишнюю ткань, и потянулась к пуговицам пижамы. Расправившись с ними непослушной рукой, она с благоговением скользнула ладонью по твердой груди.

Шрамы. Большие и маленькие порезы, превратившиеся во вздутые рубцы, – она знала каждый, потому что сама обрабатывала их день за днем. Вот этот на боку был самый длинный, туда воткнулось что-то железное, и заживал он дольше всего. Теперь, месяцы спустя, можно было касаться Киллиана без страха причинить боль, и это туманило рассудок. Наконец-то свободно, наконец-то он полностью открыт для нее одной. Для восстановления ему пришлось серьезно заняться своей формой, и сейчас ладонь Пейдж с упоением изучала этот приятный рельеф мышц.

Зато его пальцы не прекращали изучать ее изнутри, то выходя и размазывая влагу по клитору, то вновь погружаясь в лоно и словно играя с тем, как она постанывала на разных нотах, подаваясь ему навстречу. Ежевичный поцелуй со сладким поглаживанием нёба углубился, превращаясь в голодное столкновение.

Кружилась голова, тянуло желанием низ живота. Не выдерживая больше ни секунды тонкой пытки, Пейдж извернулась в мужской хватке и сменила положение, оседлав Киллиана и обняв его бедрами. Он одобрительно сжал их, с жадным надавливанием прошелся по упругой коже и с глухим хрипом вернулся к выцеловыванию ее шеи. Отвлекся лишь, чтобы рвануть в стороны края собственной рубашки на хрупком теле, освобождая доступ к груди.

– Почему ты боишься… выйти за меня замуж? – спросил он, задыхаясь между словами, потому как Пейдж прошлась ногтями вдоль его торса, закончив путь у резинки штанов.

– Правда хочешь поговорить об этом… сейчас? – Она обиженно надула губы, и Киллиан мгновенно захватил их в плен, прикусив и оттянув нижнюю.

Нет, он сегодня категорически опасен в своей решимости. Неужели мог подумать, что она опасалась из-за его здоровья или работы? Чушь несусветная. Но за непрекращающейся пульсацией между ног мыслительная способность ускользала напрочь, как и связная речь, когда Киллиан накрыл ртом сосок на ее груди, вынуждая со стоном выгнуться.

Его правая ладонь скользнула под висящую на ее плечах рубашку, словно он хотел поддержать и не дать свалиться с его колен. Прошлась вдоль позвонков вверх, распространяя колкую дрожь, и вновь обхватила талию. Он явно упивался каждым сбивчивым вдохом, каждым безумно громким даже для его глухоты ударом ее сердца.

К черту. Пейдж чуть приподнялась, чтобы стянуть с него штаны. Мстительно прижалась промежностью к восхитительно напряженному члену, делясь влагой. Киллиан вздрогнул, окатив раскаленным выдохом ее влажную от поцелуев грудь. А затем подхватил ее под ягодицы и мягко опустил на себя, неспешно заполняя ноющую без него пустоту.

Пейдж громко ахнула, теряясь в этом ощущении цельности, и с силой впилась в его плечи. Не первый, не второй и даже не пятый раз, но привыкнуть так и не получалось. К этому растяжению, к щекочущему чувству полного предела где-то глубоко внутри, к жару и твердости. И кажется, сам Киллиан тоже до сих пор с трудом выносил ее тесноту: тяжело дыша, он впился губами в пульсирующую вену на ее шее, словно не хотел застонать открыто.

– Моя… только моя, – все-таки вырвалось у него с затаенной гордостью, что это тело принадлежит лишь ему.

Опираясь на его плечи, Пейдж прикрыла веки с трепещущими ресницами и начала плавные, осторожные движения, полностью подчиняясь темпу, заданному руками Киллиана. Так неспешно, чтобы успеть на каждом толчке навстречу друг другу прочувствовать целиком это соединение. Глаза в глаза, разделяя момент, растворяясь и падая. Губы в губы, обжигая друг друга сбивчивыми дыханиями.

Пальцы Киллиана сильнее вдавились в ее бедра, ускоряя ритм, с которым он опускал Пейдж на себя. Он настолько перехватил контроль, что ею овладело чувство полной невесомости, податливости. Давление внизу живота становилось все нестерпимее, грозя вот-вот перейти в дрожь освобождения, и тут темп замедлился, на что Пейдж протестующе захныкала, роняя голову Киллиану на плечо:

– Ну же…

– Почему? – вновь потребовал он ответ на уже забытый ею вопрос.

– Киллиан, прошу, мне так…

Его рука занырнула в ее кудри, путаясь в прядях, – излюбленный жест. Чуть отодвинув их в сторону, он освободил себе путь к мочке уха и настойчиво ее прикусил, выпрашивая ответ и не позволяя ей самой продолжить начатое. А внутри горело. Тянуло и пульсировало так сильно, что все тело будто одолевала вибрация.

– Выходи за меня, – попросил он неожиданно нежно, хотя и напрочь севшим голосом.

– Ты… неправильно просишь, – буквально простонала Пейдж, едва найдя для этого крупицы воздуха.

Она имела в виду простое «не сейчас, не здесь, не с тобой внутри и не оттягивая общее освобождение», но Киллиан явно что-то понял не так. Он вдруг подхватил ее под бедра, поднялся и легко закинул Пейдж на стол. Она успела лишь пискнуть от неожиданности этого порыва – с темпераментом своего прокурора давно успела познакомиться, но это определенно было нечто новенькое. Особенно то, как он играючи забросил ее ноги себе на плечи, вынуждая лечь спиной на стол и углубляя проникновение до каких-то абсолютно невозможных точек, отчего Пейдж застонала в голос. Она и стонать разрешала себе погромче – чтобы он всегда мог слышать, как ей нужен.

– Черт, – все-таки сорвалось у нее, и она прочертила ногтями по столу на первый испепеляюще глубокий толчок. – Ох… да!

Ее дугой выгибало на твердой поверхности, а нарастающая дрожь туманила взгляд, и все же она видела глаза Киллиана – матово-черные, пожирающие. Он жадно скользнул вдоль распластанного перед ним тела до самой груди и сжал ее, второй рукой направляя ускоряющиеся движения. Ноги Пейдж на его плечах дрожали от напряжения, и она на секунду подумала, что не выдержит – разобьется, как вазочка ежевики, со звоном упавшая со стола.

Дольше держаться и впрямь не вышло: новый резкий толчок вышиб ее из реальности, лишил голоса, и Пейдж в немом крике рванулась навстречу Киллиану. Он тут же ее поймал, нашел губы и сорвал с них тихий всхлип, с которым импульсы разрядки понеслись к ослабевшим конечностям. Два последних резких движения, и он едва успел ее покинуть, с сиплым стоном изливаясь на живот горячей влагой.

Тело окатило блаженной слабостью, и Пейдж без сил снова откинулась на стол. Хотелось мурлыкать от удовольствия, особенно когда Киллиан повернул голову и принялся покрывать поцелуями ее ноги – так нежно и благоговейно, что по коже неслись мурашки. Она счастливо засмеялась, продолжая смотреть на него снизу вверх. Рыжевато-каштановые кудри в хаосе рассыпались по столу и по поруганным документам.

– Значит, мне просто надо правильно попросить? – задумчиво протянул Киллиан, встретившись с ней долгим взглядом, в то время как его ладони гуляли по ее бедрам.

– О боже. Да что же тебя сегодня так на этом…

– Пейдж. – Он выговорил ее имя с таким смакованием каждого звука и пристальным вниманием к ее разрумянившемуся лицу, что она невольно поймала эту волну нежности. – Ты… чудо, которое мне ниспослали небеса. Ты вернула меня к жизни, когда я сам себе уже казался просто механизмом без чувств и желаний. Ты осталась со мной вопреки всему, когда никто бы не остался. И каждый день я просыпаюсь в ясном рассудке только ради тебя. И почему теперь, черт возьми, я не могу сказать на весь мир, что ты моя?

Нет, говорить красиво юристы однозначно умеют. А вот думать чуть более приземленно – с этим сложности. Сдерживая желание снова расхохотаться при виде столь серьезного выражения лица Киллиана, Пейдж многозначительно провела кончиками пальцев по своей груди:

– Иногда ты такой… Киллиан, я практически голая.

– Да.

– На твоем столе, в твоей рубашке, в твоем доме.

– Это и твой дом тоже, твой стол, и вся моя одежда тоже твоя, если так хочешь. И я тоже твой, – криво улыбнулся он, прекрасно зная, как на нее действовало такое вот игривое выражение его лица.

Но сегодня она не поддалась, все еще пытаясь донести простейшую в понимании вещь:

– И ты правда считаешь, что делать предложение в такой вот позе правильно? – Пейдж многозначительно кивнула на свои ступни у него над головой. – Я же девушка! И я определенно не хочу потом рассказывать детям, что замуж меня позвали, не дав даже одеться и слезть со стола!

Киллиан потрясенно моргнул, и в его глазах отразилось наконец осознание всего абсурда.

– Я идиот, – покаянно вынес он сам себе приговор.

– Иногда, – не стала отрицать Пейдж, улыбаясь его забавному замешательству.

– У тебя, наверное, ноги затекли?

– Просто кошмарно.

По гостиной разлился счастливый двухголосый смех, а после короткой смены положений он дополнился звуком поцелуя.

* * *

Возобновление заседания было назначено на десять утра, и сегодня ключевой день – показания предстояло дать Пейдж. В основном, конечно, касались они нападения на нее рабов Лиги и обстоятельств взрыва. Одежда и внешний вид имели стратегическое значение: как сказал Киллиан, от одного взгляда на милую и хрупкую девушку, которую заставили нести на себе бомбу, у присяжных должно защемить от жалости сердца.

Так что Пейдж постаралась на славу, облачившись в легкое мятно-зеленое муслиновое платье прямого кроя, расшитое полупрозрачным бисером: воздушно и невинно настолько, насколько возможно. Волосы она прибрала и заколола наверх, оставив несколько кудряшек обрамлять лицо, совсем чуть-чуть подчеркнутое косметикой – тушью и помадой «пыльная роза».

Вышло достаточно нежно, чтобы привыкшие к официальным белым блузкам конвойные у дверей в камеру Уэстбери не признали ее с первого взгляда. Но на распоряжения Киллиана отреагировали спокойно, освободив коридор и позволив ему приватную беседу с обвиняемым. Условно приватную: в камеру зашел только он сам, демонстративно не взяв даже ручки, зато оставив Пейдж у самой двери, откуда она могла слышать и записывать в блокнот весь разговор.

Нечестно? Нечестно будет сегодня наблюдать за тем, как Азазель и его брат-дуболом покинут зал суда безнаказанными, да еще и свободными от контракта. В то время как почти все убийства совершены как раз их руками.

– Нарушаешь протокол, Лэйк, – проскрежетал Уэстбери, как только захлопнулась дверь камеры. – Не положено прокурору говорить с обвиняемым без адвоката, тем более когда процесс уже идет.

– Может, я зашел не к обвиняемому. А к собственному учителю, который бесконечно разочаровал своего ученика.

По бетонному полу гулко простучала трость, скрипнул тюремный табурет. Пейдж прислонилась спиной к стене и занесла ручку над чистым листом.

– Разочаровал… Не ты ли добрый десяток раз сокрушался у меня в кабинете, что снова не смог прищучить хвост Соланесам? А знаешь, сколько раз за все годы службы мне самому приходилось называть невиновными откровенных ублюдков только из-за того, что я получал установку свыше – или делать как скажут, или завтра же лишиться должности…

Уэстбери по-стариковски покряхтел, будто удобнее устраивался на железных нарах. У Пейдж затеплилась надежда: он уже сказал больше, чем за все предыдущие допросы. Вот что значит приватность, правильный тон и, возможно, отчаяние судьи, прекрасно понимающего, как мало ему осталось жить.

– Вы лучше меня знаете, что на самом деле обязаны были делать с подобными распоряжениями, – спокойно отозвался Киллиан. – Составить бумагу и донести прямиком премьер-министру о том, что на суд пытаются оказать давление. Но должность всегда оказывалась важнее правды, так? И вы плясали под дудку Лиги и ее потерявших всякий стыд аристократов, творящих беспредел ради забавы. Прогибались под требования консильери Соланесов, без конца освобождая их солдат… пока что? Не взыграла совесть?

– Пока не кончилось терпение. Я родился в Энфорте, я дышу им, я знаю каждую крысу в каждой кладовке и поименно – всех, кто не должен коптить это небо. Знал про поставки виски в Америку, знал, кто за всем этим стоит. И ты сам прекрасно разобрался, как на самом деле просто было стравить две стаи бешеных плешивых псов.

В камере повисла пауза. Нарушил ее Киллиан, изобразив снисходительную насмешку:

– Вас послушать, так вы поистине святой, судья Уэстбери. Очищали город от падали, так рьяно и самоотверженно. И я бы почти поверил в ваши благородные мотивы, если бы ваша избирательная кампания не строилась на обещаниях справедливости всем и даром. Почему-то терпение относительно всего судебного произвола у вас кончилось именно сейчас, когда вашей кандидатуре на парламентских выборах не хватало голосов.

– Мальчик мой, и что же плохого ты видишь в попытке пристрелить даже не двух, а трех зайцев сразу? – хмыкнул Уэстбери и пояснил: – Если бы ты каким-то до сих пор непонятным мне образом не прознал про все, я бы убрал из Энфорта и чертовых итальяшек, и зарвавшиеся надушенные задницы, да вдобавок сколотил бы себе на этом имя и получил кресло в парламенте. Никто бы от этого не проиграл, уж поверь…

– Никто не проиграл? Таким лицемерам, как вы, власть противопоказана от природы. На ваших руках кровь семи человек. Ваши рабы братья Беттел – закоренелые серийные убийцы, профессионально и со смаком кромсавшие людей по вашей воле. И вы все еще мните себя праведником? – В тоне Киллиана начала прорезаться злость, смешанная с презрением.

– Я не считаю тех ублюдков, которых пришлось убрать с дороги, достойными слова «человек». Чьи тела ты считаешь, трех мафиозишек? Да каждый из них должен был быть казнен за все грехи много лет назад, а уж тем более их дон. Аристократы из Лиги? Поверь, мрази еще большие, только прикрывающиеся деньгами и родословной. Ну а про Верджина и говорить нечего – во-первых, тут, как и с Леонардо, не моя инициатива. А во-вторых, знал бы ты, сколько ублюдков вышли на свободу благодаря его ушлым приемчикам…

– Знаю побольше вашего. Что у Эдди остались жена, трехлетний сын и новорожденная дочь. Что у Эндрю Торреса тоже была супруга, из-за его смерти уже четвертый месяц не покидающая лечебницу для душевнобольных. А мать Джулио Сервантеса, узнав о том, как ее сына порубили на куски, схватила сердечный приступ. Синьора Соланес вместе с младшим сыном укатила на Сицилию, не дожидаясь суда, – и, держу пари, она вернется и приведет за собой настоящую армию, готовую стереть весь город в порошок за смерть Леонардо. Война еще будет, война, начатая вами и вашими амбициями. Только вы этого уже не увидите.

До этого момента активно записывающая каждое слово Уэстбери, сейчас Пейдж остановила ручку и опасливо покосилась на дверь – в безупречно стальном голосе Киллиана четко слышалось, как он взбешен. Она нервно сглотнула, понимая, что он прав, – этим судом все не закончится, ведь мафия не прощает таких обид. Ее саму тоже до глубины души коробило от слов ублюдка с очень нелепыми понятиями о человечности. Он ведь и впрямь мнил себя несущим благо. Рамок закона не хватало, и он посчитал себя богом, несущим высшую справедливость. И не заметил, как сам стал тем, с чем боролся.

– Теперь ты будешь мне угрожать, а? – Уэстбери сдавленно рассмеялся, совсем не искренне. – Парень, я сам учил тебя допрашивать подозреваемых так, чтобы у них играла совесть и тряслись поджилки. Я не строю иллюзий – ты лучший обвинитель в этом здании, да даже, наверное, один из лучших в стране. Мне искренне жаль, что ты пострадал при взрыве. А теперь иди и делай свое дело, отправь никому не нужного старика на виселицу, и покончим с этим.

В скрипучем тоне судьи послышалась откровенная усталость. Видимо, непросто ему дались месяцы в заключении. Но Киллиан не спешил выйти из его камеры и задумчиво протянул:

– Никак не могу понять… Я знаю вас много лет. И даже вынося самые тяжелые приговоры, вы не страдали излишней жестокостью. Учили меня всегда смотреть на процесс с обеих сторон. Я смотрю, смотрю во все глаза и не вижу причин отдавать зверские приказы. Убить, как был убит Комптон, – задушить в своей же постели гарротой, сваливая вину на мафию, – да, несомненно, это тонкий ход, достойный вашего ума. Но отрубленные конечности, вываленные Соланесу на голову? Выколотые глаза, десяток ножевых? Словно непослушным детям дали волю ломать игрушки на свой лад…

– Я оговорил способ лишь в случае с графом, – нехотя пробубнил Уэстбери, и Пейдж ярко представилось, как он одобрительно кивал на такие заключения своего ученика. – И ты прав, я не сторонник чрезмерного насилия. Только то, что было необходимо для дела, чтобы горячий мячик обоюдных обвинений продолжал скакать между Лигой и Соланесами.

– Значит, вы подтверждаете, что Нил и его недоразвитый братец сами рвались к жестокости, без приказа? – тут же ухватился за ниточку Киллиан.

– Не пытайся, – усмехнулся Уэстбери. – Я знаю, чего ты добиваешься. Нет, мои дни сочтены, но эти два балбеса выйдут на свободу. Не зря же я нанял лучшего адвоката из Лондона – его установка защищать не меня, а их. И контракт делает это прекрасно.

– Да почему?! – не сдержавшись, хлопнул по столу Киллиан, повышая голос. – Какого черта, какой в этом смысл? Нил – грязный убийца, обожающий пускать кровь, и вы хотите выпустить этого монстра к людям?!

– Обещание, парень. – Судья так понизил голос, что Пейдж пришлось напрячь слух, и она всерьез боялась, что прокурор со своей частичной глухотой не расслышит слов. – Я дал обещание позаботиться о них, и мне скоро придется отвечать за эти слова на высшем суде. Клятва умершим самая нерушимая.

Уэстбери замолчал, и в повисшей тишине практически слышалось, как заворочались шестеренки в голове Киллиана. Как скрипнул табурет и уверенно ударила об пол трость.

– Очень жаль, что для вас все так печально закончится, судья Уэстбери. Спасибо за ваши прекрасные уроки по ведению допроса, – совершенно спокойно, прекратив всю игру в эмоции, попрощался Киллиан и, насколько ему позволяли ноги, стремительно вылетел из камеры.

Пейдж едва успела отскочить в сторону от двери, когда та с лязгом за ним захлопнулась. Ей было абсолютно неясно, почему столь уверенно горели его глаза и почему он так быстро свернул разговор, но, когда он кивком велел ей идти следом, его торопливый шепот звучал как сигнал к действию:

– У нас всего час до заседания. Скорее, нам нужно переворошить немало бумаг. Есть зацепка: я знаю, кому он мог дать клятву.

Следующие сорок минут они провели в недрах архива, выискивая ту самую информацию, на которую он возложил все надежды. И когда пришло время подниматься в зал суда, самый сложный вопрос был закрыт. Пейдж в нетерпении ждала, как вытянутся лица всех присутствующих, когда Киллиан ударит новым, только что открытым обстоятельством дела. Уэстбери проговорился, хотя, возможно, сам этого не осознал. Но сначала у присяжных в головах нужно было сложить последние кусочки картины.

Процесс вел судья Фелпс, который был и на предварительном слушании Гейла. Тот вчера уже дал все показания и сегодня являться в суд обязан не был. В зале и без него было чересчур людно: толпы свидетелей и наблюдателей на скамьях, двенадцать присяжных и целых семеро обвиняемых в компании трех барристеров за двумя длинными столами. Один – для джентльмена-рыбы Джерри Лайленда, Барса, Гилмора и Профессора с его собственным защитником. Второй для Уэстбери, Азазеля и его амбала-брата, тупо наблюдавшего за всем глазами хорька.

Планировалось разделить дело на два, но уж слишком они оказались тесно сплетены, и было бы сложно выносить какой-то вердикт без понимания общей ситуации. Киллиан отделил только возобновленное дело о матери Пейдж, суд по которому был назначен через пять дней. Если сегодня получится доказать, насколько прогнило правосудие Энфорта, то пересмотреть тот вердикт будет элементарным вытекающим последствием. В любом случае виконт де Лавлер уже сидел в своем поместье под домашним арестом, как и его вызволенный из Чехословакии путем экстрадиции приятель барон Макмайер. А Барса и Гилмора все равно невозможно повесить дважды. И доказать, что это нужно сделать, должна была именно Пейдж.

Было дико странно и непривычно, когда судья Фелпс ударом молотка вызвал ее к свидетельской трибуне по правую руку от него. Она старалась выглядеть уверенно, но от одного беглого взгляда на хмурящихся ублюдков на скамье подсудимых неизбежно испытала отголоски того самого тошнотворно-леденящего ужаса и испуганно вздрогнула, прежде чем усесться на стул. Казалось, по телу снова шарили их грубые лапы.

– Для допроса свидетеля слово предоставляется обвинению, – сухо обозначил Фелпс.

Киллиан вышел из-за стола, с силой опираясь на трость: он не так давно начал давать прежнюю нагрузку ногам, и пока еще это давалось тяжело. Зато благодаря его хромоте и шрамам присяжные сразу понимали, каковы были последствия взрыва и что это не только кончина дона мафии и многочисленные ранения полисменов. Сочувственно вздохнув, Киллиан ровным тоном заговорил с присяжными:

– Я думаю, о многом вы сами можете сделать выводы, господа. Представьте себе эту хрупкую девушку, на которую совершили нападение мужланы вдвое выше ее ростом. Мисс Эванс, вы можете не бояться – говорите все в точности как было.

Ей не пришлось играть беспокойство и страх – она и без того побледнела, когда заметила, с какой откровенной злобой смотрел на нее Барс.

– Я… приехала к ресторану передать срочные новости по делу для мистера Лэйка, – глухо начала она. – И тут меня схватил мистер Мерсер, он угрожал мне пистолетом.

– Вот этим самым пистолетом, верно? – Киллиан подхватил со стола с вещдоками знакомое ей оружие за рукоятку и продемонстрировал присяжным. – «Вэбли-МК-6», изъятый у мистера Мерсера при аресте.

– Верно. – Пейдж нервно сглотнула: не лучшие воспоминания. – Он утащил меня в проулок под арку. Там уже ждали Генри Гилмор и мистер Хаттинген, они называли его Профессор. Ему тоже угрожали и заставляли делать, что они велят, иначе пострадает его дочь.

– Суд непременно учтет факт принуждения, из-за которого мистер Хаттинген был вынужден изготовить бомбу. – Киллиан кивнул адвокату несчастного, который проводил свою линию защиты отдельно от других, и у него явно было больше всего шансов не допустить повешения клиента. – О чем еще говорили напавшие?

– Они упомянули Эдварда Верджина, – твердо заявила Пейдж, потому как, к великому сожалению, только ее свидетельство доказывало, что тот не сам упал под поезд. – Мерсер сказал, что было легко скинуть того адвокатишку на рельсы.

– Протестую, ваша честь! – вскинулся барристер, нанятый Джерри Лайлендом. – Свидетель позволяет себе домыслы, потому как имени мистера Верджина названо не было!

– Протест принимается, – будто нехотя стукнул молотком судья Фелпс. – Мисс Эванс, только факты.

– Простите, ваша честь, – смиренно затрепетала ресницами Пейдж, нисколько на самом деле не смутившись, – что она обязательно должна назвать имя Верджина, у них с Киллианом было оговорено заранее.

– Что ж, мы не можем утверждать прямо, а подсудимые упорно все отрицают, – продолжил он, однако как будто между делом отметил: – И все же накануне лишь один адвокат в Энфорте так неудачно поскользнулся на вокзале. В документах у Эдварда Верджина значились как бумаги относящиеся к личным поручениям мистера Лайленда, так и записи по сотрудничеству с Лео Соланесом, – думаю, за два дня заседания все тут присутствующие успели понять, что организации это конкурирующие и не терпящие предательств. Продолжим…

Заседание шло со скрипом. Постоянно мешали своими выпадами адвокаты, но даже им не удавалось перевернуть каждое слово прокурора в свою пользу, особенно когда он дал личные показания суду по поводу взрыва, бомбы и кончины Леонардо. Барристеру Лайленда крыть было нечем, и после небольшого давления аристократ все же признал, что отдал истеричный приказ «стереть с лица земли» и Соланесов, и Верджина. Запугивания, выбор Пейдж смертницей, изготовление бомбы, взрыв как факт и его последствия лежали на исполнителях, и наказания они точно не избегнут.

Заседание двигалось к заключительной речи, когда Киллиан попросил разрешения на вопрос к одному из подсудимых. Все присутствующие были уверены, что он собирался дожимать рабов Лиги, и только Пейдж, зная, что сейчас его ход конем, в нетерпении поджала ноги. Наблюдая за ним со скамьи для зрителей, куда села после дачи показаний, она не могла не испытывать гордость и восхищение.

– Мой вопрос адресован мистеру Уэстбери, – уточнил Киллиан.

– Подсудимый, встаньте, – повелел тому судья Фелпс.

Уэстбери недобро, с подозрением покосился на прокурора. Его бульдожье лицо, когда-то казавшееся отечески участливым, сейчас было насуплено, а старческие складки свисали еще сильнее. Он встал и поджал губы, ожидая вопроса.

– Как звали вашу покойную супругу, мистер Уэстбери? – поинтересовался Киллиан.

По скамейкам со зрителями пробежали удивленные шепотки. Пейдж поежилась: если они второпях просчитались, сейчас все полетит в тартарары. У них в распоряжении был всего один старый документ, найденный далеко в архиве Дома правосудия и датированный годом, когда Уэстбери еще был юным стажером. Бумага с уведомлением о смене семейного положения.

– Протестую, ваша честь! – в опасливом порыве воскликнул адвокат Уэстбери. – Вопрос не имеет отношения к делу!

– Простейший вопрос, и, уверяю, он важен в свете рассматриваемой ситуации! – перекрыл глубоким проникновенным голосом Киллиан этот возглас, напряженно всматриваясь в лицо бывшего учителя. – Просто имя!

– Протест отклонен, – даже как будто заинтригованно выдал судья. – Подсудимый, отвечайте.

– Луиза, – буркнул Уэстбери, хмурясь все больше. – Мою жену звали Луиза, о чем вам, прокурор Лэйк, и так прекрасно известно…

– Что же вы не называете ее девичью фамилию? – поднял бровь Киллиан, уличая его в огромном фарсе, и поднял выше ту самую, желтую от времени бумагу с полувыцветшими чернилами. – Миссис Луиза Уэстбери, скончавшаяся два года назад от тифа, а в девичестве – мисс Луиза Беттел. Осталось только уточнить: кем она приходилась подсудимым братьям Беттел?

– Никем! – рявкнул Уэстбери чересчур поспешно, и сидевшие сбоку от него рабы вскинули недоумевающие взгляды на хозяина.

– Родной теткой так-то, – пробурчал амбал, явно не видя в этом ничего ужасающего. – Тетя Луиза нас приютила, когда не стало отца…

– Замолчи, остолоп! – закричал на него Уэстбери, но было поздно.

– Тишина! – стуком молотка прервал перепалку судья и обратился к Киллиану, который торжествующе улыбался этой победе: – Господин коронный обвинитель, объясните, пожалуйста, присяжным суть происходящего.

– О, это легко! – Он вышел из-за стола, доковылял до судьи и положил бумагу со старым уведомлением на трибуну Фелпса. – Уважаемые присяжные, перед вами только что открылся факт прямого родства мистера Уэстбери и его рабов. Согласно пункту восемь закона о рабстве, контракт между родственниками и членами одной семьи невозможен. Из чего следует, что рабский контракт между братьями Беттел и мистером Уэстбери фиктивный, а значит, за все совершенные убийства отвечать они будут самостоятельно. И надеюсь, вам не надо снова озвучивать вчерашние показания Нила Беттела, от которых можно получить серьезные проблемы со сном…

* * *

Нежный морской бриз теплыми дуновениями трепал подол платья. Ступни приятно массировала мелкая галька, а туфли Пейдж держала в руке, неспешно шагая вдоль берега. К вечеру тут стало безлюдно, только размеренно шумели успокаивающие волны.

Справедливость восторжествовала. Не верилось, что это действительно так, но с требованиями коронного обвинителя присяжные согласились почти единогласно, вынося смертный приговор для всех, кроме несчастного рыдающего Профессора, – тому впаяли пять лет каторжных работ.

А Киллиана все не покидало напряжение в теле и задумчивость на лице – Пейдж это даже не видела, а чувствовала в соленом воздухе. Он медленно брел рядом с ней, постукивая тростью по гальке, но до сих пор даже не расстегнул пиджак, несмотря на еще очень активно греющее летнее солнце.

– О чем с тобой говорил после заседания мистер Томпсон? – спросила она, чуть меняя направление, и теперь теплые волны лизали ее ноги.

– Хочет представить меня к королевской награде и повысить в ранге. – Киллиан вздохнул. – Предлагает радоваться безоговорочной победе.

– Но ты все равно не рад? Жалеешь Уэстбери?

Он повернул к ней голову и слабо улыбнулся, хоть немного выходя из образа безупречного прокурора. Темные глаза блеснули медовой охрой, моментально просветлев от открывающегося вида на тонкую кудрявую девушку в воздушном платье, ловящую ступней новую волну.

– Я не жалею преступников, разве ты не знаешь? – усмехнулся он. – Но и радоваться грядущей смерти не могу. Смерть – это всегда плохо. Даже самым мерзким преступникам должно быть иное применение в обществе, чем просто закопать и забыть.

– В парламент надо было баллотироваться не Уэстбери, а тебе, – заметила Пейдж. – Двигал бы новые законы и иные варианты.

– А может, и надо. Когда-нибудь. Вот сейчас перейду на бумажную работу и точно подумаю над этим всерьез.

Киллиан наконец-то расстегнул и снял пиджак, а затем небрежно кинул на гальку. Остановился и устало сел на него, вытянув натруженные ноги и положив сбоку трость. Пейдж наблюдала за ним, склонив набок голову и пытаясь понять, что он имел в виду.

– Бумажная работа? – все-таки уточнила она, и тут новая волна плеснула особенно сильно, окатив водой до самых бедер и едва не сшибив ее. – Ой!

– Осторожнее, русалка, – рассмеялся Киллиан тому, как она с визгом побежала от следующей волны, и ее волосы выбились из прически.

Пейдж подобрала край замоченного подола, но все равно упрямо продолжала стоять у самой воды: ей безумно нравилось, каким пристальным взглядом провожал ее развалившийся на собственном пиджаке Киллиан. Он даже стащил галстук и засучил рукава рубашки. Притянутая призывом в его глазах, Пейдж подошла ближе, кинула туфли на землю и присела рядом, доверчиво положив голову ему на плечо.

– Бумажная работа значит, что я больше не буду ездить на вызовы, – пояснил он, приобняв ее за талию и подтянув ближе к себе. – Стану кабинетной крысой. Окончательно заскучаю, заплесневею и начну сочинять новые законы…

Пейдж прыснула со смеху: тон у него был откровенно страдальческий.

– Ты слишком сильно любишь свою работу, чтобы это стало правдой.

– Тебя я люблю больше. И не хочу менять наши ночи на новые трупы. Да и здоровье надо беречь… не ради себя одного.

Так уверенно, буднично и просто. А она все не могла привыкнуть – ее нутро не могло привыкнуть к таким словам от него, дрожа каждый раз. Мерцающая глубоко в груди кувшинка жадно впитывала эту нежность в его голосе. Пейдж смешно ткнулась носом в сгиб его шеи, упиваясь запахом сандала и трав, и хватка на талии стала крепче.

– Я так и не поняла, зачем мы сюда притащились, – пробормотала она. – Уайт позвал нас на ужин в честь победы – надо собраться…

– Успеем. Тут тебе нравится больше, чем на столе? И ты одета, – будто шел по негласному перечню требований Киллиан. – И закат сейчас будет красивый. О таком уже можно детям рассказывать или все еще неприлично?

Пейдж задержала дыхание, а ее левую руку уже перехватили за запястье. Коротко поцеловав внутреннюю сторону дрожащей ладони, Киллиан без всякого вопроса надел ей на безымянный палец тонкий золотой ободок, украшенный лилией с блеснувшей в свете солнца изумрудной сердцевиной.

– Красиво… как давно это у тебя? – закралось у нее подозрение.

– Месяца два, как только выписали из больницы. Первое, что я понял, как только смог подняться и пройти пять шагов, – что больше ни шагу в этой жизни без тебя не сделаю.

Пейдж шумно выдохнула. Любые доводы, какие только были у нее еще утром, разбились об эту непоколебимую решимость, как волны о покрытый галькой берег.

– Это нечестно. Мне даже нечего возразить.

Киллиан повернулся и мягким движением уложил ее на пиджак, нависнув сверху. Пейдж словно захмелела под магнетическим притяжением этих глаз, а пульс зачастил, как только его губы приблизились к ее скуле. Она прикрыла веки, целиком отдаваясь чувствам: ощущению тепла его тела, ветра на влажных от воды ногах и счастья, что затопляло по крупицам и захватывало в свой плен.

– Поэтому я и не задаю вопроса, – прошептал Киллиан ей на ухо, от чего по коже прокатились мурашки. – Не люблю слушать возражения.

– Неправда: как раз возражения тебя и заводят.

Пейдж кожей ощутила его улыбку.

– На этот раз приговор окончательный. И обжалованию не подлежит.

Конец