Глава 21. Сломанный

Через будто заткнутые ватой уши в звенящую голову с трудом добирались чужие голоса из коридора. Нос терзал острый запах нашатырного спирта, которым медсестра приводила Пейдж в чувство. Она же сейчас заботливо обрабатывала несколько резаных ранок на ее спине и пояснице – от воткнувшегося стекла из разлетевшихся окон «Итальянского дворика».

Застилающий глаза удушливый дым, закупоривающий бронхи пеплом.

Вроде надо было чувствовать жжение, морщиться от пекущей кожу боли, но состояние полной отрешенности от внешнего мира никак не проходило, и Пейдж продолжала сидеть на кушетке, в полном молчании устремив взгляд в серую стену палаты перед собой.

– …Сначала взорвался не утопленный снаряд, а тот, что был заложен в кладовой среди продуктов, совсем небольшой, на пару шашек…

Ее истошный вопль, когда сквозь черноту и слезы наконец-то видит его, узнав лишь по силуэту среди крови и осколков. Звук тонет в криках десятков раненых людей.

Пейдж слабо моргнула, впервые за все время с момента взрыва реагируя на происходящее. Точнее, с момента, когда недвижное окровавленное тело Киллиана стаскивали с крыши полицейского экипажа и укладывали на носилки. Ей не дали к нему приблизиться врачи, сразу же окружившие раненого плотным кольцом, и все, что она знала сейчас, – его привезли сюда же, в центральный госпиталь. И что он жив. Иначе не могло и быть, ведь он успел – конечно же, успел! – хотя бы выйти из ресторана. Не попал в эпицентр взрыва… получил пару царапин, ведь правда же, только пару царапин?

Осколки повсюду, ржавые железки, обуглившееся дерево и стекло. Над руинами ресторана разгорается жаркое пламя, уничтожающее остатки империи Соланесов. Словно разверзлась бездна, ведущая прямиком в ад без обратного билета.

Пейдж как могла уговаривала свое рыдающее, бьющееся в ужасе подсознание, всячески внушая себе мысли о хорошем исходе. И отгоняя ту единственную картинку, в которой было чересчур много крови на сером пиджаке и ни малейшего проблеска движения…

– Выходит, тело Леонардо Соланеса так и не нашли? – снова едва добрался до нарушенного слуха мужской голос.

– Где там искать, тем более в пожаре? – сочувственно вздохнули ему в ответ, навевая мысль, что это обсуждали взрыв двое констеблей. – Да от него и куска не осталось, чтобы похоронить. Прокурору сказочно повезло, что он хотя бы вышел на крыльцо и его просто отбросило.

– Зато не повезло моим парням из экипажа – все в осколках да прилетевших ошметках этого гадючьего гнезда…

«Просто отбросило», – зацепилось в голове Пейдж единственно важное сейчас. Хотя и укола жалости от новости о погибшем доне она не избежала: все-таки он был человеком со своим кодексом чести. И ушел вместе со всем кораблем, как настоящий капитан. Что ж, теперь хотя бы Право на убийство логичным образом утратило силу из-за кончины предполагаемого исполнителя.

Судя по удалявшимся шагам, полисмены отправились дальше, проведать пострадавших товарищей. Медсестра закончила накладывать повязку на самую глубокую рану, полосой стремящуюся вбок от позвонков чуть ниже середины спины, и критично осмотрела результат своей работы:

– Все-таки я бы наложила пару стежков…

– И так заживет, – с полнейшим безразличием пробормотала Пейдж и поежилась от царившего в палате холода. – Спасибо вам.

– Не за что, милая. А синяк-то откуда? У всех остальных только резаные раны.

Медсестра осторожно дотронулась до ее плеча, вызвав мелкую дрожь воспоминания о том, как совсем недавно ушиба касались несколько иначе. С трепетом. С желанием.

– Это так, случайность, – стушевалась Пейдж и потянулась было за снятой с нее грязной блузкой.

Медсестра неодобрительно покачала головой:

– На чистые повязки это надевать не стоит. Давайте я вам дам одну из больничных рубашек – пациенты часто забывают у нас вещи. Потом постираете и вернете. – С этими словами она уверенно наклонилась к тумбе возле кушетки и закопошилась в ворохе тряпья.

– Спасибо, – глухо поблагодарила Пейдж и все-таки решилась на робкий вопрос: – Простите, а вы, случайно, не знаете, куда могли отправить другого пострадавшего? Это мужчина тридцати лет с азиатским разрезом глаз, черные волосы. Был в сером костюме.

Трость упоминать глупо – наверняка или сломана, или утеряна.

– А, вы про сына доктора Лэйка. – Медсестра неожиданно легко поняла, о ком речь, и подала пациентке вылинявшую, некогда голубую рубашку бесполого кроя, явно гораздо большего, чем требовалось, размера. – Уж что есть…

– Подойдет, – не глядя принялась одеваться Пейдж, игнорируя боль в висках от удара головой о землю. – Да, я именно про Киллиана Лэйка. Его привезли вместе со мной, но что с ним, я не знаю и не видела, как его выгружали.

– А вы ему, собственно…

– Я его помощница. – Голос предательски дрогнул. – Можете спросить у доктора Лэйка, он меня знает.

Медсестра с подозрением поджала накрашенные вишневой помадой губы, а затем тяжело вздохнула:

– Доктор Лэйк наверняка или занимается сыном сам, или следит за работой коллег – незачем его отвлекать. Да и сердце у старика уже совсем ни к черту, а тут такое… как бы удар не хватил. Скорее всего, интересующий вас пациент сейчас в операционной, – я слышала, туда звали хирурга. Вас не пустят в любом случае, да и лучше вам полежать спокойно: возможно небольшое сотрясение мозга.

– Все со мной в порядке! – Не выдерживая больше ни минуты неизвестности, Пейдж решительно соскочила с кушетки и закончила с пуговицами повисшей на ней мешком рубашки. – Еще раз спасибо, сестра. В какой стороне операционные?

– Налево к лестнице и на второй этаж. Но вас не пустят!

Этот пропитанный осуждением возглас остался проигнорирован.

При выходе в суету больничного коридора Пейдж от слабости качнуло, и она непроизвольно прижала руку ко лбу, где намечалась огромная шишка. Тошнило. Мимо нее носились медсестры в белых передниках и треугольных чепцах, разнося по палатам тазы и свежие бинты: посеченных осколками действительно оказалось много. Слишком близко находились люди к эпицентру взрыва, и все же, судя по всему, смертельных случаев больше не было – такой обнадеживающий вывод Пейдж сделала, заметив нескольких хирургов, извлекавших осколки из ран прямо в общей палате. Если бы их руки нужны были где-то при более тяжелых ранениях, они бы не занимались простыми случаями. Похоже, действительно серьезно пострадал всего один человек, если не считать того, кому теперь поможет лишь молитва за упокой. Спасли всех, кроме себя.

На второй этаж Пейдж нашла путь быстро, и там уже было куда тише и безлюднее. Вот только дальше дорогу действительно, как и предупреждала медсестра, преграждали большие двустворчатые двери с красной табличкой «Только персонал». В левом от лестницы крыле располагались такие же палаты, как и внизу, но одиночные, для более тяжелых больных. Звуков оттуда не доносилось никаких, и все, что осталось, – сесть на деревянную лавку и без сил откинуть голову на стену.

Пейдж подавила тошноту и прикрыла веки. Казалось, взрыв еще гремел в затылке, разнося по телу волны паники. Она и думать боялась о том, насколько тяжело ранен Киллиан. И ругала себя – ведь слышала же, как странно говорили о «трех свечках» Барс и его дружки, а от страха не сообразила, что речь вовсе не о бомбе, которую повесили на нее. Вероятно, ублюдкам не удалось протащить с продуктами достаточное количество динамита, чтобы разнести все здание, и «троянская лошадь» отлично пронесла недостающую взрывчатку. Им вовсе без надобности был тикающий механизм на ее груди, ведь они ждали другой таймер. Бесполезно было обезвреживать что-то одно.

Если бы удалось в тот момент чуть лучше сохранять самообладание… Проанализировать разговор, предупредить Лео. Может, и никакого взрыва бы не было. А так – динамит в одной маленькой бомбе соединился с зарядом той, что добавила она, – ведь взрывчатка не боялась воды. И карточный домик рухнул. Соланесам и впрямь пришел конец: осиротев без дона, в большинстве своем оказавшись или в кандалах, или в госпитале, гангстеры Энфорта фактически уничтожены. Не этого ли добивался Уэстбери?

Черт, до чего же в этот момент Пейдж было наплевать на все это. На алчного до власти судью, на мафию, на собственные раны, на очевидное сотрясение мозга, сопровождаемое легкой тошнотой. Глаза слезились от бессилия, которое окутало ее плотным густым облаком, не дающим дышать. В чужой рубашке было ужасно холодно.

Пейдж не знала, сколько времени так и просидела, – возможно, в какой-то момент она вовсе выпала из реальности. Но вот двери со скрипом распахнулись, и два санитара уверенно толкнули вперед каталку с укрытым до самой шеи белой простыней пациентом. Голова его была забинтована, закрытые глаза будто провалились в темные синюшные ямы, а на обескровленном лице виднелись зашитые аккуратными стежками глубокие порезы, обильно смазанные чем-то буро-коричневым [56] . Самый большой тянулся вниз по левой щеке от носа до скулы и стягивал отекшую кожу, искажая черты лица. Пейдж с трудом узнала Киллиана в этом полупрозрачном отпечатке всесильного прокурора и в полнейшем потрясении проводила мутным взглядом каталку. Санитары завезли ее в ближайшую палату и скрылись из виду.

– Доктор Лэйк, присядьте, ну же, – послышался позади участливый голос одной из медсестер, которая вела под руку едва передвигающего ноги старика в белом фартуке, перепачканном грязно-алыми мазками крови. – Вы совсем бледный…

– Спасибо, Мэри. Мне лучше… на воздух, – пробормотал доктор Лэйк.

Его взгляд рассеянно блуждал; возможно, он вовсе не видел, куда шел. Добрая сестра Мэри повела его к лестнице, а на Пейдж никто даже внимания не обратил – впрочем, ей, застывшей в ледяную скульптуру, оно было и не нужно. Если до этого у нее и была мысль спросить о состоянии Киллиана у его отца, то теперь она растворилась без следа: доктору Лэйку самому нужна была помощь. Он кряхтел на каждом шагу и, казалось, даже несколько раз судорожно всхлипнул в седую бородку, растеряв всю стать.

– Снова… это снова произошло, – только и услышала Пейдж его жалобный стон уже со ступеней. – Мой сын… единственный сын…

– Он жив, доктор Лэйк. Это самое важное, – успокаивала его сестра Мэри.

Их голоса затихли вдали, и коридор вновь погрузился в тишину. Из палаты вышли санитары и мягко прикрыли дверь, после чего один из них заметил Пейдж:

– А вы кто? Сюда посторонним нельзя!

– Я… я не посторонняя. Могу… могу я увидеть…

Она не смогла ни договорить, ни назвать имя вслух. Горло стянуло горьким тугим комком страха, сожаления и подступающего все ближе горя, чей знакомый вкус скрипел пеплом на зубах.

– Он еще не отошел от действия эфира, мисс, – достаточно мирно отозвался санитар. – Все равно спит.

– Я просто… посижу рядом. Пожалуйста.

Кажется, в ее едва различимом потухшем голосе слышалось нечто, что не дало санитарам настоять на своем. Переглянувшись, они сочувственно кивнули ей и ушли обратно за двустворчатые двери к операционным.

Чтобы зайти в палату, пришлось по кусочкам соскребать все остатки смелости из самых дальних уголков души. Обняв себя за плечи, Пейдж вдохнула как могла глубоко и преодолела это расстояние, едва не споткнувшись о порожек из-за слабости в ногах.

Небольшую серую комнату освещали через тонкие тюлевые занавески закатные лучи. Они играли на цветастых плитках на полу, отражались в стекле дверцы шкафчика с перевязочным материалом. Венчалась обстановка железной койкой с приваренной к изголовью трубой, с которой свисала веревка с поручнем. Рядом же примостилась стойка с капельницей, тянущейся под одеяло, которым санитары укрыли своего пациента.

Пейдж остановилась в изножье койки и устало за него ухватилась. Холод железа обжег пальцы и ушел дрожью куда-то в живот, где словно залег тяжелый камень. Смотреть оказалось страшно – но тело Киллиана было скрыто, и только искаженное печатью едва не поцеловавшей его смерти лицо пугало, как и свистящие хрипы вместо ровного дыхания. На грубом табурете осталась тонкая папка с его медицинской картой. Пейдж взяла ее и присела, торопливо вчитываясь в записи.

«Закрытая черепно-мозговая травма средней степени, парез [57] левой половины тела. Контузия. Баротравма [58] с частичной потерей слуха, сдавление грудной клетки. Перелом ребер пять – семь и левой малоберцовой кости, открытый осколочный перелом левой плечевой…»

Читать больше не получалось: строчки упорно уплывали в туман, а руки затряслись так, что папка упала на пол с тихим шорохом листов. Что дальше следовало описание всех его осколочных ран, было понятно и так. Киллиана не «просто отбросило» ударной волной – его в ней перемололо и выплюнуло на крышу полицейского фургона.

Пейдж уронила голову в ладони, дыша как можно глубже, чтобы легкие развернулись и перестали душить ее отсутствием кислорода, – но вместо облегчения только впитала терпко-сладкий запах фенола. В затылке, как в раскаленной кузнице, будто стучали крохотные молоточки. Киллиан жив, это самое главное. Он обязательно поправится и повторит чудо семилетней давности, поднявшись с этой постели любым способом. К тому же теперь он не одинок.

Он вдруг со свистом втянул воздух и сдавленно простонал. Пейдж спешно стерла со щек слезинки и подтянула табурет ближе к изголовью, чтобы он мог ее видеть. Порыв найти его руку и сжать в ободряющем жесте пришлось унять на корню: она понятия не имела, где и как его можно коснуться, не причинив боли.

Киллиан слабо моргнул, медленно приходя в себя, и тут же вздрогнул и зажмурился, не в силах сфокусироваться. Пейдж как можно более невесомым жестом погладила его кончиками пальцев по подбородку – едва ли не единственному доступному участку тела без ран.

– Тише, тише, не шевелись, – успокаивающе прошептала она.

Киллиан наконец-то открыл глаза с отчетливо проступающими красными пятнами лопнувших капилляров. Пейдж перевела дыхание и заставила себя смотреть на него со всем возможным теплом, какое только нашла в закромах души. Он не должен был заметить ее страх, почувствовать хоть одну вибрацию жалости. Киллиан вновь медленно моргнул – откровенно измученно – и втянул воздух, отчего снова сорвался в глухой стон боли.

– Осторожнее, – тихо предупредила Пейдж. – У тебя сломаны ребра.

– Ты…. что-то… гово… ришь. А звука… нет, – прохрипел он.

Она замерла, чувствуя, что испуг все-таки мелькнул на ее лице. Окровавленная вата торчала в его левом ухе, в правом ничего не было, и все же нельзя забывать про строчку «частичная потеря слуха». Черт его знает, временная или нет.

– Это пройдет, – в полный голос, четко выговаривая слова, уверенно сказала Пейдж, убеждая их обоих, и даже выдавила жалкое подобие улыбки. – Ты поправишься, Киллиан. Так меня слышишь?

Он слабо кивнул и попробовал вытащить правую руку из-под одеяла, но его остановил шнур капельницы, заставив прошипеть сквозь зубы. А левой он вовсе не мог шевельнуть в наложенном гипсе и с парезом половины тела. От напряжения вздулась зашитая рана на щеке.

– Ты… в порядке? – спросил он, толчками выдавливая крупицы воздуха и беспокойно глядя на украшенный шишкой лоб Пейдж.

– Все хорошо. Я была далеко от взрыва, это ерунда. Может, позвать врача с обезболивающим?

– А отец… как он? – не реагируя на предложение о помощи, задал Киллиан самый неожиданный из всех возможных вопросов.

С одной стороны, связность его речи и отсутствие амнезии порадовали как отличный знак, но в то же время было неясно, как ей следовало отвечать.

– Он держится, – подобрала осторожное слово Пейдж, приучая себя говорить громче обычного. – Ты знаешь, что с тобой?

– Я приходил… в сознание. Мне рассказали, – уже чуть тверже просипел он. – Лео жив?

Ей захотелось чертыхнуться: он говорил обо всех, кроме себя самого. Будто все на свете интереснее того, что он переломан во всех возможных местах и едва способен дышать без боли. Пришлось заставить себя следовать его тактике – глухому отрицанию собственных травм.

– Судя по тому, что я слышала от двух полисменов, – Лео не выжил. Даже его тело не могут найти. – Продолжая легчайшими касаниями к подбородку поглаживать его, Пейдж закусила щеку изнутри.

Киллиан слабо моргнул, принимая информацию к сведению. Новость о смерти не то заклятого врага, не то почти друга явно меркла среди всей боли.

– Эти ублюдки… ничего с тобой…

– Им было недосуг, – успокоила его глупое сейчас волнение Пейдж. – Я не должна была заходить в ресторан, но не знала, сможет ли кто-то, кроме тебя, обезвредить бомбу. Первым взорвался не утопленный тобой снаряд, а тот, который они заранее пронесли с продуктами, он-то и вызвал детонацию. Так что ты сделал все что мог. Это я… не сообразила, о чем они говорили. Это моя ви…

– Не… смей, – прервал ее самобичевания Киллиан, нахмурив брови – то немногое, что не скрывали бинты на голове. – Жертва… не может быть… виновной.

– Раз так говорит сам коронный обвинитель, значит, так оно и есть.

Она хотела его подбодрить этим напоминанием о ранге, но сегодня старый метод работал плохо. На тяжелом хрипящем вдохе Киллиан откинул голову на подушку и снова закрыл глаза. Его грудь часто и тяжело вздымалась. Пейдж уловила, как сильно сжались его зубы: он явно не хотел показывать, насколько же ему больно, но ей хватило данных из карты. Его наверняка хорошо накачали обезболивающими в операционной, и все же, когда их действие начнет проходить, станет в разы хуже.

Он умел бороться. Но сейчас это было совершенно не нужно, уж точно не ради того, чтобы не показывать ей слабость. Пейдж уже хотела было напомнить ему об этом – что перед ней не нужно притворяться, как вдруг тишину палаты нарушил его будто простуженный голос:

– Та дурацкая картина…

– Что? Какая картина?

Он поморщился и продолжил, явно не расслышав ее вопроса, но найдя недоумевающий взгляд своим – неожиданно решительным и серьезным:

– Так странно… Не. С-слышать. Самого себя. – В слабом, обрывистом тоне даже проскользнула попытка насмешки. – Картина. В гостиной. Самая ужасная.

– С теми убогими верблюдами? – сообразила Пейдж.

– Да. За ней – сейф. Код. Шесть-один-два-ноль.

Растратив запас сил и выдержки, Киллиан вздрогнул всем телом и приоткрыл рот, хватая им недостающий воздух. В повисшей паузе где-то в коридоре грохнуло жестяное ведро уборщицы, дополнившись шаркающим мерным звуком, с каким елозит по полу тряпка.

– Ты хочешь, чтобы я что-то принесла из сейфа? – погромче уточнила Пейдж, но Киллиан мотнул головой, а после сдавленно простонал: жест вышел чересчур резкий для его травм.

– Там… твой контракт, – просипел он, буравя ее чернеющим в синюшных провалах взглядом. – Порви. И уходи.

Шурх-шурх. Плеск воды и снова: шурх-шурх. Пейдж отдернула руку, словно касание к Киллиану укололо ладонь, села прямее, с подозрением прищурив глаза:

– Что значит – уходи? Если хочешь освободить меня от контракта, это можно сделать и потом, тебе сейчас…

– Сейчас, – со знакомой непримиримостью отрезал он. – Уходи сейчас. Не бойся, эти ублюдки. Из Лиги. Их арестуют. Обещаю. Тебе пора вернуться… домой.

Пейдж на миг прикрыла веки. Нет, она не строила иллюзий и успела достаточно узнать Киллиана, чтобы понять – теперь от нее потребуется ангельское терпение. Он не даст ей дежурить у его постели и помогать подняться с нее, не даст кормить с ложечки и мазать швы. Черт, он когда-то прогнал даже невесту, потому что не мог вынести ее жалости.

– Давай позже это обсудим, – выбрала Пейдж компромисс, не став перечить его желанию разорвать контракт. – Ты сейчас не в себе, весь организм… в шоке. А голова, наверное, вообще не соображает.

– Я. Серьезно. – Его глаза сверкнули ярче, и она невольно вздрогнула, еще не привыкнув к тому, что стало с его лицом. – Не надо… меня. Спасать. Ты… еще встретишь. Здорового. Молодого. А не… контуженого калеку.

– Киллиан, прекрати.

– Услышь… пожалуйста… – Он до скрипа сжал зубы и приподнялся на подушке, хотя дышать при этом стал еще более прерывисто и хрипло, но решимость в голосе лишь нарастала. – Да. Я встану. Но контузия – это всегда… последствия. Непредсказуемые. Я могу… сойти с ума. Стать паралитиком или эпилептиком. Ты должна жить. Свободно. Потому что быть с инвалидом… Хуже пожизненного рабства. Не надо. Уходи. Сейчас.

– Ты говоришь о том, что еще не произошло и может никогда не произойти, – предельно ровно выдала Пейдж, ни единой ноткой не выдавая напряжения, сдавившего когтистой хваткой горло. – Сейчас тебе нужен покой, отдых и реабилитация. И поверь, я не Шарлотта и не брошу тебя барахтаться в этом одного. Плевать на контракт, есть он или нет, – я люблю тебя.

Киллиан без сил рухнул на подушку и закрыл глаза. Казалось, что по его искалеченному телу прошла рябь, и он глухо, обреченно простонал:

– Девочка… совсем еще девочка. Глупая. Наивная. Всех ей надо… Спасти. Придумала… сказку и сама в нее… поверила. Но я не… не рыцарь. И сказка кончится… когда я начну. Жевать свои галстуки…

– Значит, я буду выбирать галстуки повкуснее, – криво улыбнулась Пейдж, маскируя тот отвратительный укол боли, которую он ей причинил, не поверив в серьезность ее чувств и вновь все списав на «синдром спасателя».

Неужели она так и осталась для него юной дурочкой, рисующей в блокноте объект воздыхания? Вот чего у нее точно никогда не было – иллюзий о том, кого он видел в ней. Удобную рабыню? Влюбленную девочку? Обезболивающее? Возможно… возможно, он прогонял ее совсем по иному поводу – потому что она просто не нужна.

Шурх-шурх. Плеск воды от отжатой тряпки и шаркающие шаги уборщицы в коридоре. Уши заложило – похоже, слышать сейчас не мог не только Киллиан. Он же слепо уставился в потолок, больше не пытаясь посмотреть на Пейдж, а затем прошептал – что для него вовсе было беззвучно:

– Я не хочу… снова снимать с тебя динамит.

– Так, значит, ты прогоняешь меня из страха?

В ее голосе зазвенели слезы.

– Прогоняю, потому что люблю. Потому что твоя жизнь должна быть лучше… чем будет со мной. Безопаснее. Чище. Уходи…

Он утомленно притих, срываясь лишь в хрипящие поверхностные вдохи. Пейдж потрясенно приоткрыла рот: она не успела осознать его слов о чувствах, как он вновь начал от нее избавляться. Разметались в хаос все причины и следствия, и она сквозь туманящую пленку смотрела на Киллиана, который, казалось, окончательно погрузился в себя.

Израненный, зашитый, забинтованный и загипсованный, но все еще неколебимо упрямый. И Пейдж не хотела даже думать о том, что его сломало и изнутри. Потому что все его страхи – это поражение. А ее безупречный коронный обвинитель никогда не сдавался и шел до конца.

Она думала долгую минуту в полнейшей тишине, пока в коридоре домывали полы и бряцали чертовым ведром. Вся цепочка сложилась в ее голове предельно ровно: она знала, что должна сделать теперь. Встав с табурета, Пейдж склонилась над Киллианом, и тот приоткрыл глаза.

– Ты правда хочешь, чтобы я ушла?

– Да.

– Тогда я ухожу. Поправляйся, Киллиан. – Она даже нашла в себе силы мимолетно коснуться его сухих губ своими, прежде чем выпрямиться и выйти из палаты – не спеша, чтобы дать ему возможность остановить ее. – Прощайте, мистер Лэйк. – Оглянувшись через плечо у самой двери, Пейдж нашла его долгий измученный взгляд.

– Прощайте, мисс Эванс, – предельно тихо прохрипел он и отвернул голову к окну.

* * *

Идиот. Пейдж злилась – злилась так сильно, что бурлило в груди. Он всерьез решил сдаться?! Всерьез решил, что она ему позволит?! Нет, его слова можно было списать только на последствия разбитой головы и контузию, но никак не принять за чистую монету. Да, возможно, заставить его на какое-то время поверить, что она ушла, – жестоко. Но пусть он научится жить с решениями, которые принимает на скорую руку.

Потому что для нее было очевиднее некуда: жить с решением расстаться с ней он не сможет. Не после того, как признался в самом важном, – что любовь к ней на ступеньку выше потребности быть рядом.

Собраться было сложно. Вернувшись на Роуд-стрит, она заметалась по дому, на ходу глотая таблетки от головной боли вперемешку с какими-то сэндвичами, а другой рукой собирая все необходимое. Больничная палата надолго теперь станет для Киллиана местом обитания, так что ему понадобятся и пижама, и мыло, и белье, и теплые носки, и бритва, и зубная щетка. Благо к сборам присоединилась мадам Морель, которая в его шкафах ориентировалась куда лучше и без конца причитала:

– Бгэднгый мгистер Лэйк, Госпгоди… Вгы жге позабготитгесь о нгем, пгавдга?

– Разумеется, мадам Морель. Больничная еда – та еще отрава, так что вам придется варить много куриного бульона. После такой травмы головы его еще долго будет мутить, – между делом распорядилась Пейдж, сама удивляясь внезапному командирскому тону.

Похоже, нахваталась у господина.

– О, ргазумгеется… Этго всйго, чтго я мгогу…

Аккуратно, чтобы не намочить бинты, помывшись и переодевшись в чистое, Пейдж спустилась в гостиную и без труда сняла с крюка картину с верблюдами. Контракт и впрямь лежал в сейфе, рядом с еще несколькими папками документов, запасной прокурорской печатью и пистолетом. Что ж, если это и впрямь его желание, она, как верная рабыня, могла лишь подчиниться.

Отправив клочки контракта в мусор и снова надежно скрыв сейф, Пейдж отправилась в Дом правосудия. Тут все повторилось в точности, только собирать пришлось уже иное: все материалы по делу, начиная с трупа Эндрю Торреса и заканчивая Уильямом Дампером. А вернее – Леонардо Соланесом, хотя этот протокол еще не отпечатан.

Киллиана поставит на ноги только работа. И она у него точно имелась, пока судья Уэстбери дышал воздухом свободы. Коротко переговорив напоследок с инспектором Уайтом, которому отныне нужно было докладывать прокурору не в Доме правосудия, а в больничной палате, Пейдж унеслась в госпиталь с перевязанной бечевкой стопкой папок в одной руке и чемоданом – в другой.

К этому времени на Энфорт уже опустилась ночь. Охрана долго отказывалась пропускать ее в больницу, ссылаясь на закончившееся время для посещений, и умолять пришлось едва ли не слезно, даже показать края бинтов на пояснице и попроситься на перевязку. Естественно, едва оказавшись внутри, ни к каким медсестрам Пейдж не пошла, сразу отправившись на второй этаж.

Она устало плюхнула весь свой багаж на лавку, чтобы отдышаться. В слабо подсвеченном коридорчике было тихо, только какой-то пациент из крайней палаты без конца кашлял. Скинув одолженный мадам Морель плащ, Пейдж утерла пот со лба и тут услышала до дрожи знакомый звук из-за двери палаты Киллиана. Приглушенный стон боли.

Зря она так сильно задержалась. Тенью шмыгнув во тьму палаты, Пейдж почти ощупью добралась до койки. Хриплые стоны Лэйка вели ее, как на аркане. Как только глаза немного адаптировались к отсутствию источников света, кроме фонаря за окном, Пейдж смогла увидеть скорчившегося под клочком сбившегося одеяла Киллиана.

Он как будто пытался спать, но провалился в яму еще более черную, чем раньше. Его трясло, он слепо хватался загипсованной от плеча до локтя рукой хоть за что-то, но только бестолково шарил по простыне. Даже в темноте было видно, что его грудь в огромных кровоподтеках и бесконечных штопаных ранах. Левая нога под одеялом тоже была по колено в гипсе, а больничные пижамные штаны обрезаны, чтобы не мешать перевязке.

– Ин дем бейс амикдаш… Ин а винкл хейдер… Зицт ди алмоне бас зион алейн…

Пейдж начала петь издалека, предельно медленно подбираясь ближе к кровати. Присев на ее краешек, накрыла отчаянно цепляющиеся за простыню пальцы Киллиана ладонью и мягко сжала, не прекращая петь знакомую ему песню ласковым, грудным голосом:

– Ун зингт им цу шлофн а лиделе шейн: а-а-а-а…

– Пейдж?

Его глаза распахнулись, сверкнув во мраке блеском надежды. Он перехватил ее запястье и настойчиво потянул на себя. Пейдж осторожно прилегла рядом с ним, позволив ему с тихим стоном облегчения сжать ее здоровой рукой и уткнуться в изгиб шеи.

– Снись мне каждую ночь… пожалуйста, – хрипло выдохнул Киллиан.

Мелко вздрагивая, он уснул через три ровных глубоких вдоха. Сирень и мята. Его неизменная путеводная звезда в любом безумии и любой боли.

– Обещаю, – прошептала она, хотя он и не мог бы услышать настолько тихое слово.

* * *

Первая ночь в госпитале была кошмаром. Киллиан просыпался каждые полчаса, если не чаще. Его колошматило, подбрасывало на койке, выгибало дугой. Несколько раз он едва не задохнулся. Пейдж старалась как могла: обнимала, баюкала, пела и усыпляла до следующего приступа боли. Ей почти не удалось поспать, но к утру, когда Киллиан немного забылся, уже нужно было приниматься за дело.

Помог доктор Лэйк: ему идея сразу пришлась по душе, и он дал все разрешения. В палату втащили и поставили у окна небольшой письменный стол, а Пейдж тут же разложила там все папки и письменные принадлежности. Кофе временно заменила на чай: поврежденному мозгу точно не нужны были лишние возбудители. Оставила завтрак на подносе и по наставлению доктора Лэйка предусмотрительно поставила рядом с койкой ведро – он предупредил, что с едой может быть непросто. Непросто будет каждую секунду: кто сказал, что ставить на ноги человека после контузии легко? Но если Киллиан посмел усомниться в том, достаточно ли у нее сил на это… то он просто плохо ее знал.

После тяжелой ночи его и впрямь выключило надолго, и проснулся он только часам к десяти, когда Пейдж уже сосредоточенно заканчивала писать от руки протокол по вчерашним событиям. Услышав, как он заворочался на постели, она повернулась на стуле и улыбнулась:

– Доброе утро, мистер Лэйк. Чашку чая?

Киллиан растерянно моргнул, уставившись на нее неверящим взглядом. Да, наверное, увидеть ее сейчас, в свете утреннего солнца среди кипы бумаг, было сродни возрождению динозавров – на грани невозможного.

– Что… о нет! – Он с силой зажмурился и снова открыл глаза, будто желая, чтобы этот образ исчез. – Все-таки началось. Тебя здесь не может…

– Может, – усмехнулась Пейдж его отрицанию и встала со стула, чтобы в два шага подойти к койке и склониться над ним с мягкой улыбкой. – Я здесь.

И прежде чем он смог увернуться, она прильнула к его губам в легком поцелуе. Киллиан шумно выдохнул, правой рукой потянулся к ее волосам и знакомым жестом запустил пальцы в кудри, сжимая их и будто пробуя мягкость прядей:

– Так ты мне не снилась…

Не вопрос, а неуверенное заключение сиплым голосом. Пейдж нашла его взгляд и как можно более серьезно заверила:

– Я абсолютно настоящая. Так что, мистер Лэйк: чашку чая, позвать врача для перевязки или все-таки начнем работу?

– Работу?

– Еще бы! Господин коронный обвинитель, в вашем городе целая куча преступников, по которым плачет виселица! – стараясь не рассмеяться его растерянности, продолжила Пейдж завлекать его любимым делом, резво подскочив к столу. – На свободе подрывники и их хозяин Джерри Лайленд, Азазель с братцем и, самое главное, судья Уэстбери. А вы тут что, решили прохлаждаться на протяжении нескольких месяцев и отдать наше дело, ради которого мы оба столько раз рисковали жизнями?

Она возмущенно сложила руки на груди, стреляя глазами в его сторону и ожидая реакции. Пробуждения.

Киллиан опустил голову, с сомнением пробормотав:

– Я не могу вести дело отсюда. Да и как найти управу на самого судью и главу Лиги?

– Инспектор Уайт уже предупрежден, что все отчеты отныне нужно везти сюда. А я – ваши глаза, уши, руки и ноги за пределами больницы. – Пейдж многозначительно покрутила кистями рук, будто разминая их перед работой. – Что же до управы… Вот и первая ваша задача – составить официальную бумагу с отчетом для мистера Томпсона. Разве дела против политических преступников – не ваши прямые полномочия, мм?

Киллиан поерзал по поскрипывающей кровати. Он мог и дальше изображать безучастность, но Пейдж уже видела, как азартно вспыхнули его потухшие было глаза, как заработал и начал просчитывать варианты безупречный разум. И это моментально отразилось на теле – впервые он чуть приподнялся в попытке занять полусидячее положение.

– Томпсон… и правда мог бы повлиять. Нужны улики, неоспоримые улики. Показания… арест Азазеля, его чистосердечное, указание на хозяина, – перечислил он простую связку действий, которую Пейдж активно поддержала, при этом как можно незаметнее поправив подушку за его спиной и помогая сесть.

– Нил абсолютно не в курсе, что мы его разоблачили, – так что взять его будет делом одного распоряжения Уайту. Он, кстати, зайдет через пару часов.

Она вновь подбадривающе ему улыбнулась и протянула чашку с чаем, взятую с тумбы. Киллиан принял ее здоровой правой рукой, не отводя при этом взгляда от лица Пейдж.

– Почему ты не ушла? – негромко спросил он. – Ты же… должна была освободиться.

– За всю жизнь я не была свободнее, чем в рабстве у тебя. Быть сейчас здесь – мое единственное и полностью свободное желание.

Зрительный контакт затянулся, разливая в воздухе вибрации, – но то было не напряжение, а установление единой волны, выход на одну частоту колебаний. Встреча летней зелени с медовой охрой и вплавление одного в другое уже без шанса разъединить получившийся конгломерат.

– Ты будешь жалеть об этом решении, – нахмурился Киллиан, и чашка в его руке дрогнула, чуть не пролив на одеяло содержимое. – Будет тяжело. Будет отвратительно. Будет плохо, больно и…

– И если я пожалею об этом хоть раз, то ты всегда можешь предложить контракт на новых условиях, – прервала его Пейдж и вновь наклонилась, чтобы поцеловать в висок чуть ниже линии повязки. – А теперь за работу, господин прокурор!