Глава 2 · Станислав второй

Второй раз за полгода службы меня вызвали к министру. Первый — когда я только-только в Санкт-Петербург приехал и господин Набоков решил немножечко поизгаляться, интересуясь — куда бы меня пристроить? Вот, теперь второй. И что, министр лично решил поздравить следователя с титулом? Нет, не думаю. Его Высокопревосходительство поздравил бы отца.

Стало быть, от этого вызова я ничего хорошего не ждал. Если какое-то дело дать, так на это имеется мой непосредственный начальник — товарищ Окружного прокурора Бобрищев-Пушкин. А если, не дай бог, меня решили на повышение отправить, в какой-нибудь министерский департамент? Типа — сиди себе, бумажки перебирай, не вводи государя императора в расстройство, а не то из-за Чернавского то мужики «хозяйством» трясут на Аничковом мосту, то специальные службы несуществующих шпионов ловят.

Вызван к десяти, а уже четверть одиннадцатого. У министра, видите ли, совещание, а они имеют обыкновение затягиваться.

Коллежский асессор, возглавляющий канцелярию министра, посмотрев на мое уныние, предложил:

— Ваше Сиятельство, вы пока можете в нашу бухгалтерию сходить, там для вас какие-то бумаги приготовлены. Клавдий Николаевич вчера собирался их прямо на Литейный отправить, я просил подождать. Не сочтете за труд?

А кто здесь Ваше сиятельство? А, ну да. Это же я с недавнего времени стал сиятельством, но когда ко мне так обращаются, хочется обернуться и посмотреть — где тут сиятельство? Вот, Кузьма у нас — это и на самом деле Сиятельство. Ходит по дому с такой царственной небрежностью, что хочется сразу поклон отвесить. А я так, самозванец не его фоне.

— Матвей Степанович, ну, хоть вы-то не издевайтесь, — вздохнул я, похвалив себя, что не позабыл имя-отчество чиновника. — Мы же с вами еще в прошлый раз договорились, что станем друг друга попросту звать, без чинов.

— Так ведь люди меняются, — философски изрек коллежский асессор. — А вдруг вы теперь только на Сиятельство откликаться станете?

— Ага, особенно на допросах, — хмыкнул я. — Так себе и представил — сидит передо мной какой-нибудь варнак с побитой мордой, и титулует — ваше сиятельство… Нет уж, пусть титул на визитной карточке значится, мне и этого хватит.

Я бы и визитные карточки оставил старые, но маменька даже спрашивать не стала — сделала заказ аж на сто штук. Куда мне столько?

Судебный следователь по важнейшим делам граф Чернавский! Нет, врать не стану, кому не приятно именоваться графом? Но непривычно и неудобно. Возможно, когда-нибудь да и привыкну.

Странное дело. Когда защитил кандидатскую диссертацию, хотелось этим хвататься напропалую, а здесь… Давит, откровенно-то говоря этот титул. Еще, как ни странно, вспоминается стихотворение, которое когда-то читал в книге забытого ныне поэта, переводчика и публициста Михаила Михайлова.

В нем повествуется о том, как портной, взявшийся заштопать мундир царя, обнаружил в нем вошь, напитавшуюся августейшей крови! Мастер немедленно схватил нож, зарезал насекомое, испил царской кровушки и превратился в князя.

Кричат закройщики: 'А нам?

Что ж позабыл об нас?' ―

'Другую половину вам:

Тут на троих как раз'.

О, чудо! пол-вши только стоило съесть ―

Три графа, три графа сиятельных есть[1]!

Ну, не выбросишь влияние деда — директора школы, который, в отличие от многих своих коллег, не отказался от коммунистических убеждений и вложил в своего внука ироническое отношение к титулам.

— Сходите все-таки в бухгалтерию, — еще разок предложил Войновский. — По опыту знаю, что совещания такого рода быстро не заканчиваются. Если что — пошлю кого-нибудь за вами.

А ведь и верно. Схожу-ка я в бухгалтерию, чего время терять?

А в бухгалтерии все по-прежнему. Чиновники, как щелкали на счетах, так и щелкают, и главный счетовод (опять правильную должность забыл) господин Забалуев сидит в своем закутке.

Отец моего университетского приятеля, которого я напрочь не помню, тоже начал с поздравлений:

— Ваше Сиятельство, сердечно вас поздравляю!

— Клавдий Николаевич, благодарю, но для вас я по-прежнему Иван, — ответил я. Вздыхать я уже устал, да и не навздыхаешься каждый раз. — Титул отцу дарован, а я уж так, как приложение к титулу.

— Н-ну, Иван… — проговорил Клавдий Николаевич, потом с запинкой добавил… — Александрович, не скажите. Поговаривают, что пусть титул и Чернавскому-старшему дарован, но и младший немалые заслуги перед государем имеет.

Я покрутил в воздухе рукой, делая свой любимый жест — вкручивание электрической лампочки, и спросил:

— Клавдий Николаевич, слышал, что у вас какое-то дело ко мне? Нужно за что-то расписаться? Ежели, премию выписали — так с великой благодарностью.

— Премию, если выписали, вы у себя получите, в Окружном суде. А вам следует вот здесь расписаться, — подпихнул главный счетовод министерства юстиции какую-то бумагу, пояснив. — Вам от государя дополнительная аренда назначена, в 1200 рублей. Считать с прежней, получается 1900 рубликов.

Однако, совсем неплохо. Интересно, за что мне такая прорва денег? Впрочем, если государь выписал, значит, заслужил. Значит, жалованье у меня теперь четыре тысячи триста? Нет, чуть побольше.

Расписавшись в бумаге, спросил:

— А сколько вы мне выдать сможете?

— Пятьсот рублей есть, больше не дам, — строго сказал Забалуев. Помявшись, добавил: — Можно бы и больше, но Его Высокопревосходительство приказали, чтобы я на хозяйственные расходы тысячу рублей выдал. Крыша протекла, придется листы менять.

— Давайте хоть пятьсот, — с притворным сожалением согласился я.

Пересчитывая бумажки, подумал — мол, как же вовремя-то! Как раз за Полинку деньги внес, еще неплохо бы барышне новую гимназическую форму пошить. Растет девчонка.

Разумеется, деньги бы я нашел — Анька бы из общей кассы выделила, в банк бы сходил, но, ежели дают, надо брать.

— Благодарствую, — обозначил я поклон, убирая деньги в бумажник. Вон, как он сразу растолстел.

— А не хотите спросить, как ваши друзья поживают? — поинтересовался Клавдий Николаевич.

— Наверняка университет закончили, на службу вышли, — хмыкнул я. Улыбнувшись, сказал: — Сынок ваш, наверняка при кафедре оставлен?

Господи, как хоть сынка-то зовут? Имя второго своего приятеля и, вроде бы, какого-то родственника Забалуевых не забыл — Петр Аркадьевич, по фамилии Столыпин.

— Володенька в Германию уехал, там теперь учиться станет, — сообщил Клавдий Николаевич с нежностью.— Выучится, бог даст, диссертацию защитит, станет профессором.

Сразу и профессором? Ну, пусть и профессором. Мне что, жалко, что ли?

Я еще разочек улыбнулся, и убежал, пока господин Забалуев не принялся рассказывать — на кого сынок поехал учиться.

Вернулся в приемную министра вовремя.

— Уже спрашивали о вас, — кивнул управляющий канцелярией на дверь министерского кабинета. — Заходите.

Я осторожно открыл дверь и вошел в кабинет министра, где происходило совещание. Понадеялся, что все разошлись, но нет, как сидели, так и сидят. А духотища какая! Нет бы, окна открыть да проветрить.

Народ здесь был в чинах от коллежского советника и до действительного статского советника. Судя по всему — все руководство министерства юстиции.

Уже открыл рот, чтобы доложить о своем присутствии, но господин Набоков меня опередил:

— Господа, возможно, кто-то из вас еще не знаком с господином Чернавским, — начал Набоков, потом поправился. — Прошу прощения — с графом Чернавским, позвольте вам его представить. По мнению прессы — лучший следователь империи.

Присутствующие закивали — кто благожелательно, кто с легким раздражением. А министр продолжил:

— Иван Александрович, поздравляю вас, и вашего отца с получением графского титула. Дозвольте, от имени и по поручению государя императора вручить вам орден святого Станислава второй степени.

Бух. Еще и орден. Значит, теперь я кавалер аж трех орденов Российской империи? Не сказать, что плохо.

Присутствующие зааплодировали, а господин министр возложил на мою выю крестик на ленточке и даже собственноручно закрепил концы.

— Награждая, поощряет, — промолвил Его Высокопревосходительство девиз ордена святого Станислава. Затем, с облегчением повернулся к сидевшим в кабинете высоким чинам: — Господа, совещание закончено, благодарю за присутствие.

Особы неторопливо отодвигали стулья, подходили к нам, пожимали руки и мне, и министру, говорили какие-то поощрительные слова. Дождавшись, пока последний из начальников выйдет из кабинета, поклонился Набокову и решил, что сейчас тоже уйду. Но господин министр остановил, когда я уже взялся за дверной косяк:

— Иван Александрович, задержитесь пожалуйста. Присаживайтесь.

Я послушно прошел к столу, уселся на то место, где обычно сидят посетители господина Набокова.

— Я вчера был с докладом у государя, — начал Набоков. — Его Императорское Величество наше ведомство очень хвалил, вас в пример привел. Поручил мне награду вам передать. Дескать — Чернавский-младший человек скромный, для себя ничего не просит, но, все должно быть по справедливости. Отцу — титул, а сын, если орден заслужил, то пусть орден получит. У меня к вам такой вопрос…

Набоков помялся, но спросил:

— Знаю, что поручение государя вы выполнили блестяще, барышню потерявшуюся… или сбежавшую, отыскали, государыня ей свой шифр вручила. Мне интересно — где сейчас Полина Онцыфирова обитает?

— У нас в доме и обитает, — ответил я. — Иной раз, вместе со своей подружкой — моей сестренкой, у моего деда ночуют. Дедушке очень нравится, когда к нему Аня с Полиной приезжают. Он им даже комнату выделил, в которой я раньше жил, горничную нанял специально для них — уборку делает, что-то еще. Барышни с генералом оранжереей занимаются, цветочки какие-то хотят выращивать. Моя супруга иногда наезжает, ее тоже цветоводство интересует.

Про то, что барышни не только цветочками занимаются, умолчу. Анька уже успела познакомить отставного генерала с Верой Панпушко, потом и с ее кузеном, преподавателем Михайловского училища, а дед зазвал в гости военного министра. Министр, понятное дело, человек очень занятой, но старому другу отказать нельзя. И с Анной, к моему удивлению, господин Ванновский поладил. Слышал, краем уха, что зауважал он девчонку, которая и на язычок остра, да еще и лаборатории взрывать умеет. Теперь, как я полагаю, взрывчаткой займутся не кустарные мастерские, что в доме Семена Панпушко, а государственные, а там, глядишь, скоро и пироксилин будет создан. Главное, чтобы генерал Веригин не предложил свой дом в качестве объекта для испытания. Не то, чтобы жалко своего наследства, но все равно, здание старинное, памятник архитектуры.

— А что господин Онцыфиров, не возражает? — с недоумением вскинул брови Набоков.

— Виделись с ним вчера, возражений нет. К тому же — у него супруга болеет. Как я полагаю, Андрей Васильевич даже рад, что за дочкой будет присмотр. Договорились, что станем в гости друг к другу наезжать.

— Тогда хорошо, — кивнул господин министр. — Отец все знает, за будущее дочери спокоен, а что еще нужно?

Это что, какое-то иносказание? Или Набоков опасался, что глава Азиатского департамента устроит скандал, который ударит по министерству юстиции?

Интересно, а я бы на его месте переживал? Наверное, да. Следователь, которого именуют «лучшим» в России удерживает у себя чужую дочь. Газеты такого понаписать могут!

— Что ж, я рад, что в вас не ошибся.

С этими словами господин министр встал и протянул мне руку:

— Иван Александрович, поздравляю вас надворным советником. Негоже кавалеру трех орденов быть коллежским асессором.

— Благодарю, — склонил я буйную голову, пожимая протянутую руку.

А, вот в чем суть вопросов о проживании Полины. Дмитрий Николаевич опасается — дескать, он тут досрочно присвоил Чернавскому надворного советника, а тут-то скандал и грянет. И министр станет выглядеть дураком. А здесь, все чинно, государь в курсе, и родной отец не устроит скандал.

Дмитрий Николаевич подтянул к себе кожаную папку с золотыми буковками «Къ докладу», щелкнул замочком, вытащил лист плотной — очень дорогой бумаги, придвинул мне.

— Вот, извольте прочесть,

Лист не простой, а украшенный государственным гербом — щит с крестом, щитодержатели. Чей это? Сверху корона — точно, что не республика. Было бы в цвете, определил бы, а так, когда в черно-белом, непонятно.

А, так чего же понимать? Тут все написано.

Чрезвычайный и полномочный посол Итальянского королевства в Российской империи Джузеппе Греппи (граф, кстати), просил государя императора (титул половину листа занял) разобраться в обстоятельствах смерти советника посольства графа Карло дель Монте.

В правом верхнем углу резолюция государя: «г-ну Набокову Д. Н. Для гр. Чернавского-мл. Разобраться. Александр».

Спрашивать у министра — каким боком следователя припахивают к самоубийству, бессмысленно. Значит, имеются какие-то подозрения. Опять-таки, император приказывает.

— Что скажете, Иван Александрович? — поинтересовался министр.

— А что сказать? — пожал я плечами. — Возьму ноги в зубы, и пойду приказ государя исполнять.

— Очень образно — ноги в зубы, — хмыкнул министр.

— Что хоть, с господином… — заглянул я бумажку — дель Монте случилось?

— А вы газет не читаете? — с иронией поинтересовался Дмитрий Николаевич.

— Читаю, но в последние дни было не до газет, — признался я. — Все дела какие-то находятся.

Ага, дела. «Последнее дело Крепкогорского» пишем. Вот уж дела, так дела. Пришлось переделывать профессора Мориарти в отставного полковника Генерального штаба, обиженного, что ему не присвоили чин генерала.

— Вчера утром советник итальянского посольства граф Карло дель Монте покончил с собой, выбросившись со смотровой площадки Исаакиевского собора. В вечерних газетах небольшие заметки были, а в утренних — полные обзоры.

Ишь ты, со смотровой площадки. Сколько там? Саженей двадцать, не меньше? Сам спрыгнул или помогли?

— Самоубийство… — протянул я. — Это полиция такой вердикт вынесла или журналисты?

Придется теперь все газеты проштудировать. Иной раз репортеры замечает то, что не заметит взгляд постороннего.

— Увы, господин надворный советник, я знаю лишь то, о чем пишут в газетах, — развел руками Набоков, кивнув на аккуратную стопку газет, лежавшую на краю письменного стола. — Всю остальную информацию, включая причины самоубийства — если это действительно самоубийство, вам придется добывать самому. Вам приходилось расследовать убийства, замаскированные под самоубийство?

— Приходилось, — кивнул я, вспоминая бедную женщину, забеременевшую от какого-то мерзавца, и утопленную собственной свекровью. Впрочем, были и другие. Добавил:

— Мне как-то довелось расследовать самоубийство, которое выглядело словно убийство.

В подробности пускаться не стал. Захочет министр — спросит, а мне бы уже пора бежать. След стынет! Прав Казначеев — я сразу стойку делаю.

Но кое-что следует спросить.

— По вашему опыту — кто занимается гибелью секретаря посольства? Исакий, значит, Адмиралтейская часть?

— Дело такого уровня, как самоубийство дипломата, просто обязано быть на контроле градоначальника. Даже если это и на самом деле самоубийство, придется иметь дело с итальянским посольством. Стало быть, занимается Сыскная полиция. Но я направлю градоначальнику копию предписания, поэтому Сыскная полиция будет обязана вам помогать.

Сыскная полиция — это хорошо. Этих парней я уже знаю, попрошу, чтобы выделили толкового напарника. Повезет — так самого Казначеева выпрошу.

Я встал со стула, поклонился министру:

— Спасибо за информацию. Разрешите приступать к выполнению задания? Да, позвольте, я запрос посольства с собой возьму?

— Запрос должен остаться в канцелярии министерства, но вам подготовлено предписание, где все указано, — ответил министр, тоже вставая со своего места.

Провожая меня до двери, сообщил:

— Имейте в виду, что у государя какой-то собственный интерес к этому делу, но какой именно, он не сказал.

[1]Август Гофман фон Фаллерслебен