Вместо эпилога

— Ваня, завтра после обеда нужно Полину в Рисовальную школу отвезти, — сообщила мне супруга за вечерним чаем.

— Ага, отвезу, — кивнул я, потом спохватился: — А что, уже завтра?

Помню, что Полинке пришло официальное письмо, в котором указывалось, что для поступления необходимо предоставить рисунки, заручиться согласием родителей или опекунов, гарантирующих оплату. Аттестата зрелости Рисовальная школа не требует, это не Академия художеств, и вид на жительство барышне тоже не нужен — она учащаяся гимназии, стало быть, проживает в Санкт-Петербурге вполне легально. Но я отчего-то думал, что это будет лишь в следующем году. Опять забыл, что в этой реальности нет фиксированного начала учебного года.

— Вань, а ты не заболел ли? — с беспокойством спросила Анька.

— В смысле? — не понял я. Пожав плечами сказал: — Завтра после обеда у начальника отпрошусь, съездим, запишем.

Официально Полина проживает в доме своего законного отца, реально — на квартире у товарища министра, а отвечает за нее до замужества государыня императрица. Но мы решили, что проще надворному советнику Чернавскому съездить вместе с барышней, представиться ее опекуном, все подписать, а коли понадобится — сразу же заплатить за учебу. Можно и за весь год, но не стоит баловать — пусть будет за три месяца, как у всех.

Рисунки, которые Полина приготовила, мне понравились. Несколько акварелей — пейзажи, еще графика, но там, в основном, Анька изображена — с ухватом, на фоне русской печки, на берегу реки с книжечкой, а еще с козой. Вот, с козой, это вообще шикарно! Выпросить, что ли, в коллекцию?

Ежели не примут сестренку в Рисовальную школу, так я ее на хрен закрою. Или директора в тюрьму упеку.

— Нет, с Иваном что-то не то, — подала голос Полина. И тоже, как-то обеспокоенно.

Я поднял взгляд, увидел, что на меня смотрят три пары девичьих глаз, включая карие — самые прекрасные на свете.

— Девчонки, да вы чего? — слегка испугался я.

— Да, Иван Александрович, определенно заболел, — тоном фельдшерицы со стажем сказала Анька. Посмотрев на меня, спросила: — А где твое традиционное: «А почему я?»

— Нет, Ваня обычно говорит: «А чё сразу я-то?» — поправила подружку Лена.

Полина поддакнула:

— Еще он может сказать — уселись мне на шею, и ножки свесили.

— А некоторые не ножки свесили, а копытца, — хмыкнул я. — Привыкли, что чуть что — все Ваня-Ваня… А чё сразу Ваня-то?

— Ну вот, слава богу, традиции соблюдены, — выдохнула Анька. — Ванечка поворчал для приличия, но согласился.

Правильно, согласился. Три девки в доме, куда деваться?

И вот мы с Полиной уже входим в здание на Университетской набережной (что тут в моем времени? Академия художеств? Нет, не она).

— Записываться пришли, молодые люди? — спросил нас служитель, недоверчиво посмотрев на мои петлицы, на крест святого Станислава. А еще на барышню в дорогом осеннем пальто.

— А что вас смущает? — холодно поинтересовался я, положив папку с рисунками на стул и принимаясь помогать Полине освободиться от верхней одежды.

— Виноват, ваше высокоблагородие, просто к нам народ попроще приходит, — принялся оправдываться служитель, а когда я попытался сдать ему пальто сестренки, замахал руками и заартачился: — Нет, ваше высокоблагородие, не возьму.

— Не понял… — грозно прищурился я. — Тебя, милейший, на кой хрен сюда поставили? Язык затачивать или как?

Служитель перепугался, но сдаваться не собирался.

— Так пальтецо-то у барышни дорогущее, а народ у нас всякий ходит, особенно художники, которым на опохмелку не хватает. Сопрут ведь, а с меня потом спросят, да еще из моего же жалованья вычтут, а оно у меня и всего-то восемь рублей. Был у нас тут ученик из Академии — Сашкой звали, фамилию не припомню, как-то на Пэ, так он шубу самого господина Репина спер, да и пропил. Ладно, что Илья Ефимович и Сашку и меня простил, а иначе бы вовек не рассчитаться было. А я старый — где мне за всей одежкой уследить? Пусть барышня лучше одежку с собой берет. И в мастерских имеются вешалки, и в канцелярии.

Я мысленно выругался, но материться вслух при Полинке было неловко, поэтому, прихватив пальто сестренки, пошел наверх, в канцелярию.

Есть у меня один знакомый художник, и имя у него тоже самое, и фамилия у него на ту же букву, но вряд ли это он. Мало ли Сашек-художников на свете? Нет, наш Сашка Прибылов парень порядочный, пусть и пьяница. Не стал бы он красть шубу у самого Репина. Нет, даже если бы и спер, то не для того, чтобы пропить, а исключительно для того, чтобы из шубы великого художника кисточки делать. Я бы даже за такое дело и браться не стал — нет умысла на совершение кражи.

В канцелярии меня встретила мрачная личность в затрапезном сюртуке. Услышав фамилию кандидатки в ученицы, канцелярист кивнул, поворошил бумаги и вытащил прошение.

— Есть такая. Прошение от Полины Андреевны Онциферовой, заверено ее опекуном — графом Чернавским, имеется резолюция господина директора. Вы, сударь, граф Чернавский и есть?

— Чернавский-младший, представитель опекуна, — сообщил я.

Я малость удивился, что здесь меня не знают, но представители мира искусства — они не от мира сего, будь ты художник, а будь ты чиновник от искусства.

— А, неважно, — отмахнулся канцелярист. — Главное, чтобы Евгений Александрович рисунки принял. А вы бумажку подпишите, что в случае зачисления обязуетесь барышню содержать и вовремя оплату вносить. Можно и потом, но коли не примут, я бумажечку изорву, вот и все.

Анька бы поворчала — дескать, бумагу зря переводят, но я не стал. Просто подписал «гарантийное» письмо, уже отпечатанное, оставалось только вписать фамилию и имя Полины, да расписаться.

— Вы, господин Чернавский, лучше погуляйте пока, а барышне с рисунками в соседнюю комнату следует пройти. Там сам господин Сабанеев сидит, а посторонним туда нельзя.

Собрался возмутиться — а чего это я пришел, если меня не желают пропускать, но Полинка замотала головой:

— Иван, ты лучше на улице побудь. Я с тобой волноваться буду.

Нет, точно, зачем я вообще с ней поехал? Но спорить не стал, а вышел и пошел к Неве.

Вода по осени отступила от гранитных берегов Невы, освобождая узкую — не больше сажени, полоску, за которой виднелись ровные ряды почерневших и полусгнивших от времени свай, напоминающих черные зубы покойника. Тьфу ты, ну и сравнение!

Историк, дремавший во мне, немедленно проснулся, вылез наружу, принялся прикидывать — а каков возраст дерева? В том смысле, не самой древесины, а когда сваи вбивали? Явно, до заключения Невы в гранитный панцирь. Начал прикидывать — а с чем, или с кем у меня ассоциируется гранит? Разумеется, с Александром Сергеевичем, которого художники любят изображать на фоне брегов Невы. Еще рисунки с Эдгаром По, собиравшемуся спрыгнуть с Львиного моста[1]. Впрочем, этот мост перекинут через канал Грибоедова, но для художников это без разницы. Есть вода, имеется гранит, значит — Санкт-Петербург.

Значит, в первой половине XIX столетия берега уже одели в гранит. А поконкретнее? Если действовать методом исключения, то откинем Петра Великого — первому императору не до того было, Петр IIи Анна Иоанновна — тоже сомнительно. Эти вообще Москву предпочитали. Теоретически, Елизавета Петровна могла, но у нее всегда с деньгами было плохо. Даже за Зимний дворец осталась должна. Значит, остается матушка Екатерина Великая. Вероятно, именно при ней и начали «гранитить» берега.

Ну ладно, со сваями разобрался, а что за человек бродит вдоль отступившей воды? Мусорщик, что ли? Но на птенца Вяземской лавры не похож, одет прилично, в плаще, в картузе, да еще и в сапогах. Тощий, правда, но это не показатель.

А что за рогатина у него? Держит ее за «загогулины», словно «лозоходец», отыскивающий воду. Ага, рядом с Невой…

Будь это в моем времени, решил бы, что это «кладоискатель», отыскивающий с помощью металлоискателя утерянные сережки, кольца или монетки. Бродят у нас такие по пляжам, что-то отыскивают. Сомневаюсь, что убитое на поиск «сокровищ» время компенсируется находками, у них, скорее, просто хобби такое.

Не выдержав, спустился вниз к реке и, рискуя испачкать свои ботинки (а калоши-то я сегодня забыл!) пошел по отмели к «кладоискателю».

По внешнему виду понять сложно — из простых человек, или из «благородных».

— Здравствуйте, — обратился я подчеркнуто-нейтрально, но улыбку нацепил. — Умираю от любопытства — а чем это вы таким заняты?

— Любопытство кошку сгубило, — буркнул «лозоходец».

Не слишком-то человек вежлив. Но в тоже время — откровенно мне не хамит.

— Не скажите, — покачал я головой, — кошка — существо умное, и от любопытства она умирать не станет, а вовремя убежит. А вот вы, как я вижу, занимаетесь поиском чего-то такого, интересного. Видел как-то, как воду с помощью рогатины отыскали[2], а вот чтобы по берегу Невы — первый раз вижу. Рогатина у вас из чего? Из ивы?

«Лозоходец» на минуту прервал свою работу, осмотрел на меня с ног до головы, потом ответил:

— Чтобы что-то найти — нужно об этом думать. Хочешь отыскать воду — думай про воду. А я про серебро думаю. А рогульку надо из ореха брать, орех надежнее.

— А если мне покойника нужно искать? — спросил я, а когда увидел округлившиеся глаза, пояснил: — Я следователем служу, иной раз по службе трупы искать приходится.

Вру. Сам я покойников ни разу в жизни не искал, не было надобности. В Череповце, когда банду Анастасии Тихоновны накрыли, трупы искали, но ничего не нашли. А вдруг понадобится?

— Тогда, господин следователь, нужно рогатинку побольше брать — лучше, из лещины, да о покойнике думать. Еще можно фотографическую карточку перед собой держать, тогда точно отыщете.

Интересный способ. Надо будет Казначееву рассказать. Авось громко ржать не станет, и в психушку меня не сдаст.

— Благодарю, теперь буду знать, — слегка поклонился я. Не удержавшись, спросил: — Из серебра что-нибудь интересное отыскали?

— Так тут когда-то пристань была. Роняли люди и рубли серебряные, и талеры. Однажды даже ефимок с «признаком» отыскал… Знаете, что такое?

— Ну, ничего себе! — восхитился я, потом заметил: — А что такое ефимок с признаком, мне известно[3]. Продать не желаете?

«Кладоискатель» глянул на меня так свирепо, что я понял — не желает, лучше не просить. Это если бы меня кто-то попросил козочку из коллекции продать. Только я хотел ему рассказать, как с помощью кота отыскал петровский «крестовик» — я бы его на козочку старинную обменял, как услышал крик:

— Ваня, а куда ты ушел?

Над гранитным парапетом виднелась голова моей младшей дочки. Тьфу ты, сестренки.

— Ну как? — выкрикнул и я.

— Приняли! — радостно отозвалась барышня.

Кивнув коллекционеру, пошел обратно. Приняли Полинку в Рисовальную школу — это прекрасно. И есть повод зайти в какую-нибудь кондитерскую лавку, пироженок закупить, и дома все это дело с моими девчонками отпраздновать.

[1] Разумеется, есть люди, не верящие, что Эдгар По хотел спрыгнуть с моста. Имеются скептики, считающие, что поездку в Россию американский литератор придумал. Но нам-то лучше знать.

[2] Это автор видел, а не главный герой. Причем, в руках у человека (материалиста до мозга костей), были два электрода, вложенные в бутылки из-под кефира. В одном из мест оба электрода аж подпрыгнули. Туда-то и подогнали трактор, и вырыли колодец.

[3] Ефимок с признаком — т.е. европейский талер, который имел русскую надчеканку в виде клейма с изображением всадника (или царя) и даты. Надчеканка давало право европейской монете стать русским платежным средством. Подобный ефимок — мечта нумизмата.