Глава 4 · Большая семья

Я сегодня приехал домой даже позже, чем отец. Немного подзабегался. Или, если я ездил на извозчике, то как правильно? Подзаездился?

Съездил в покойницкую Мариинской больницы, обнаружил, что вскрывать итальянца никто не собирается, потому что ни агент Сыскной полиции Бокарев, ни пристав Адмиралтейской части Киселев не удосужились выписать направление на вскрытие. Возможно, что они рассуждали просто — самоубился, так чего тут вскрывать? Врачи уже раздумывали — а что им делать с покойным, тем более, что из итальянского посольства уже приезжали, требовали выдать им труп. И выдали бы, зачем в покойницкой держать иностранных мертвецов, если своим места не хватает? И бумаги соответствующей нет.

Так что, вовремя я приехал, запретил отдавать тело, тем более, что нужно еще решать — а где станут хоронить? По законам Российской империи, похороны должны производиться по месту смерти, чтобы вывезти труп на историческую родину, понадобится специальное разрешение Министерства иностранных дел. Не сомневаюсь, что МИД такое разрешение даст, но посольству придется как-то обеспечивать транспортировку. Либо вагон-холодильник искать, либо делать двойной гроб. Впрочем, это уже не мои заботы.

А мне пришлось писать бумагу, ставить вопросы, связанные с причиной смерти, наличием у покойного следов алкоголя (нет, не в крови, такой анализ пока не делают), а в желудке, а еще, по возможности, установить — не страдал ли покойный какой-нибудь неизлечимой болезнью? Цирроз печени, язву желудка, больное сердце эскулапы точно смогут определить.

Вместе с врачом, которым оказался мой знакомец господин Малышев — частный доктор и приват-доцент, чина не имеющий, провел наружный осмотр тела (фу, как я этого не люблю!), убедился, что покойный — довольно-таки красивый мужчина (был!), плотного телосложения, имеет перелом лобной кости, перелом основания черепа.

Все остальное потом, после вскрытия. Но врач — это уже без протокола, сказал, что имеет место кататравма.

То, что это кататравма — множественные повреждения тканей и органов, я и так понял. При падении с большой высоты так и бывает. Что ж, будем ждать Акта вскрытия, а пока удовлетворюсь Протоколом наружного осмотра.

Одежду я тоже не поленился переписать, заставив служителя прямо при мне раздеть покойника, еще разок проверить карманы. А вдруг? Но все, что удалось обнаружить — золотое колечко с бирюзой, в часовом кармашке жилета. Судя по всему — женское, не слишком и дорогое. Даст это колечко какую-нибудь зацепочку, нет ли — не знаю. Полиция его отчего-то просмотрела. Верно, часы вытащили, а сам карманчик щупать не стали.

Обнаженное тело доктор тоже осмотрел, но следов, характерных для «нехороших» болезней не обнаружил. И на подштанниках нет никаких выделений, характерных для гонореи.

Прости меня, Карло дель Монте, но я немножко рассчитывал именно на какую-то «нехорошую» болезнь… Мог ты ее у нас подцепить? Да запросто.

Нет, у нас не мог! А нас все девушки порядочные, себя блюдут, кому попало не дают, а если дают, так исключительно по любви, значит, пока ты ехал из Италии в России, так по дороге… тогось. Во Франции дамочки ветреные, да и в Австро-Венгрии не лучше. Подцепил по дороге сифилис, а у нас, в России, проявились симптомы, осознал, что плохо дело, в родной Италии невеста ждет. Стыдно стало, забрался на Исаакий, да и сиганул вниз. У Ремарка такое было. Пришел с фронта бывший лейтенант, подцепивший в борделе сифилис, да и застрелился.

Жаль, еще одна версия пропала.

Кажется, только что в морг приехал, а уже семь часов. Куда время-то делось? Все, пора домой.

Завтра поеду в Сыскную полицию, уточню — где квартировал итальянец, потом в посольство.

Или лучше с посольства начать? Надо подумать.

— А у нас гости, — сообщила горничная Маша, открывая мне дверь.

— А что за гости? — удивился я, сдавая горничной шпагу, а потом скидывая на ее руки шинель. Потом вспомнил, Леночка говорила, что сегодня должны Бравлины приехать. И тесть с тещей, и шурин. Николая в Морское училище пора отдавать, вот, родители и приехали вместе с сыном, а заодно и дочку проведают.

— Вспомнил! — кивнул я горничной, чтобы не посчитала своего барина склеротиком, а она, углядев мой новый орден, спросила:

— Иван Александрович, а ведь у вас креста на шее с утра не было?

— Не было, — кивнул я. — Это свежий, только сегодня получил.

— Поздравляю!

Поздравление было искренним, а мне было приятно услышать. А кому же неприятно-то будет? Я бы даже позволил ей себя поцеловать, но не стану. Для меня такой поцелуй мелочь, забуду сразу, а прислуга может что-то себе придумать.

— Маша, горячая вода на кухне есть?

— Есть, — ответила горничная. — Гости с дороги мылись, но Елена Георгиевна распорядилась, чтобы вам вскипятили. Если и подостыла, то немного.

— Я пошел мыться, скажи Степану, чтобы белье мне свежее притащил, и домашний костюм, — распорядился я. — А ты мой мундир потом на балкон вытащи, проветри.

Мундир, в котором мне сегодня довелось побывать в морге, попахивал. Или мне снова мерещится трупный запах? Так это или нет, но лучше проветрить.

Конечно, нехорошо эксплуатировать отцовского камердинера, но своего-то у меня нет. Да и не развалится Степан, если принесет одежду.

— Иван Александрович, я вам чего сказать-то хотела… — заговорила Мария, а потом передумала. Махнув рукой, сказала: — Я вас сейчас разговором тревожить не буду, а можно потом, после ужина?

— С сынишкой что-то? — встревожился я. — Не заболел, часом? Если заболел, доложи Елене Георгиевне, и домой поезжай. Возьмешь извозчика, денег дам. Врач понадобится — вытаскивай, вези к ребенку, а по оплате — пусть счет выписывает, я оплачу.

— Нет-нет, Иван Александрович, все слава богу, Мишка здоров, — закрестилась Маша. — Вы лучше мыться идите, там гости ждут, за стол не садятся. Я сейчас доложу, что вы скоро будете, и накрывать можно.

— Если что-то важное, сейчас говори, не тяни.

— Нет-нет, не важное, — замахала руками Маша. — Потом скажу.

Ну, потом, так потом.

— Степана не забудь отправить, — напутствовал я, слетая вниз, на наш «хозяйственный» этаж, где и кухня, и комнаты для прислуги, и еще какие-то комнаты — не то для гостей, не то еще для кого-то. Вроде, живу тут полгода, но все равно не могу привыкнуть к изобилию отдельных помещений.

Рядом с кухней небольшая ванная. Жалко, что водопровода пока нет, саму ванну приходится наполнять, но мне сегодня мыться «по полной», времени нет. Холодная вода меня уже дожидается. Теперь забрать из кухни емкость с горячей водой, и можно бриться-мыться.

Пока соскребал с себя щетину, обмывал чресла, размышлял не о самоубийце, а о словах Маши. Интересно, что она мне собирается сказать? Может, на Аньку пожаловаться? Или хочет попросить дополнительный выходной? Но с выходным — это к Елене Георгиевне, прислуга знает. И на Аньку жаловаться бесполезно.

Послышался стук в дверь, а следом кряхтение Степана. Всячески показывая — как же ему трудно приходится в этой жизни, когда имеется собственный хозяин, а еще и на сыночка приходится трудиться, старый слуга положил на табурет чистое белье, а теперь осматривался — куда бы пристроить мои домашние штаны и пиджак.

Вытираясь, я спросил:

— Степан, а тебе не пора на пенсию выходить?

— На какую пенсию? — не понял камердинер.

— На пенсию по старости, — пояснил я, хотя в этом мире нет такой формулировки для пенсий. — Кряхтишь, словно тебе не семьдесят лет, а все сто.

— Какие семьдесят? — обиделся Степан. — Мне и всего-то пятьдесят стукнуло. Я Александра Ивановича только на год постарше.

— Пятьдесят? — сделал я удивленные глаза. — А я хотел отцу посоветовать, чтобы тот тебя в богадельню определил. Вот там и покряхтишь вволю, и старыми костями поскрипишь.

— А чего в богадельню-то? Я, Иван Александрович, вас на своей спине таскал, когда вы маленьким были, а вы мне такое… — насупился Степан. — Я же, иной раз, даже колыбеленку вашу качал.

Наверное, во мне должна бы проснуться совесть, но она отчего-то молчала. Ишь, на спине таскал, колыбель качал. Может, даже и песни колыбельные пел. И что, мне теперь всю жизнь быть за это благодарным? А я, как ни посмотрю, Степан то дрыхнет, то газеты читает, то чай пьет. Уж на что я сам любитель попить и чай, и кофе, но в меня столько воды не влезет. Отца спросил — зачем тебе камердинер, если одеваешься сам, и мундиры твои девки-горничные в порядок приводят, и все прочее, но Чернавский-старший только отмахивался — мол, положено ему камердинера иметь. Мол — и тебе бы пора обзаводиться.

Бесит меня такая прислуга. Девки-горничные целыми днями пашут, а жалованье у них меньше.

— Так потому я тебе богадельню и предлагаю, — сообщил я. — Кого другого бы рассчитали без выходного пособия. Помню твою доброту, и спину твою, на которой я катался. Тебе и всего-то полтинник, другие в эту пору только жить начинают — семью заводят, детишек. Есть такая болезнь, когда человек старится раньше времени. Сердце кровью обливается, когда твои стоны слышу. Боюсь — не развалился бы по дороге. Богадельню я для тебя присмотрю. А там станешь жить, не тужить, на всем готовом. Правда, коли ты так быстро старишься, так и помрешь быстро, — хмыкнул я, запихивая крест святого Станислава в карман.

«Владимир» пусть висит, для второго мундира, в котором на службу пойду, у меня запасной есть.

Орден святого Станислава постоянного ношения не предполагает, пусть остается для парадов. Да и неудобно это, когда лента шею охватывает, и крестик постоянно сбивается. Булавку, какую-нибудь придумать, чтобы закрепить?

Степан набычился, изобиделся и, взяв мои шмотки, вышел, демонстрируя свое угнетенное состояние.

Нет, не стану я себе камердинера заводить. Одного дармоеда вполне хватит.

Я поднялся на наш этаж, где меня поджидала Леночка.

— Ваня, а почему ты не мундире? — удивленно поинтересовалась она, потом пояснила. — И мой батюшка, и твой, они при полном параде. В мундирах, при всех орденах. И Николенька тоже в мундире. Давай-ка и ты.

— Лен, и так сойдет, — вяло запротестовал я.

— Ванечка, ну, пожалуйста… — начала упрашивать Лена. — Я хочу, чтобы все — особенно маменька, видели, какой у меня муж красивый.

Обидеться, что ли? Типа, если я в штатском, так некрасивый? Нет, не стану. И впрямь — если все родственники в мундирах, так и мужу положено. А супруга меня уже тянула за рукав в нашу комнату.

— Пойдем, я тебе помогу, — пообещала Лена.

Опасное это дело, если супруга начнет помогать одевать мундир. Этак, мы в столовую не уйдем… Лучше я сам, а жена пусть идет к гостям.

Облачившись в мундир, с некоторым удовольствием прицепил оба ордена, подумал — а не взять ли еще и шпагу? Но дома-то можно и без нее.

Мое появление с новым крестом произвело небольшой фурор среди родственников. Я обнимался с тестем, целовался с тещей, пожимал руку шурина, а заодно принимал поздравления и от родственников Лены, и от своих. Даже обе барышни сочли своим долгом чмокнуть меня в щечку — одновременно, и с двух сторон. Как это у них так ловко вышло? Может, на кадете потренировались? Вон, какой он у нас красавчик в новом мундире. Нет, вряд ли.

— Три ордена для коллежского асессора — невероятно! — покачал головой тесть. — По-хорошему — одного Станислава третьей степени бы довольно.

Ох, а я почти и забыл. С легким самодовольствием похвастался:

— Уже нет, не коллежский асессор. Сегодня министр поздравил следующим чином. И ваша дочка теперь не асессорша, а надворная советница.

— Ну, ничего себе! — возмутился отец. — Я надворного советника получил, когда мне под сорок было. Так и то говорили, что рановато.

— Не под сорок, а в тридцать пять, — уточнила маменька, а тесть хмыкнул:

— А я вообще в сорок, и считал, что очень хорошо, — заметил тесть.

— Не след, чтобы советники — тайный со статским, какого-то коллежского асессора ждали. Пока петлички не переставил, и не обмыл — надворным советником не считаешься, — заявил отец, потом открыл дверь гостиной. — Пойдемте-ка к столу. Отметим встречу, а заодно у Ивана и орден новый обмоем, и чин.

Мы выпили за встречу, обмыли мой орден и новый чин. Но старались не перестараться. Отцу завтра на службу, а Бравлину-старшему сыночка в Морское училище сдавать, надо быть в форме. И жены приглядывали за мужьями. Иначе, дай им волю, дорвутся, как на нашей свадьбе, отправятся в Кронштадт, царскую яхту угонят. Была бы тут «Аврора», они бы ее со стоянки сняли, и на мель посадили.

Новости из Белозерска обсуждали скупо, наверное, днем все с Леночкой обсудили, а в Череповце ничего интересного не произошло, поэтому разговор шел вокруг концерта, который мы с Леной давали у императора. Еще, разумеется, обсудили и титул, и подарки от государя с государыней. Не сомневаюсь, что теща уже и колечко примерила.

Колечко… Анька не была бы Анькой, если бы не справилась у ювелира, сколько оно стоит. Оказалось — триста рублей, но коли из рук императрицы, так пятьсот дадут. Интересно, а Анна Игнатьевна свой фрейлинский «шифр» не оценила? Надо спросить.

— Представьте, нас с вашим титулом все родственники поздравили, о которых и думать забыли давным-давно, — сообщил Георгий Николаевич. — А самое интересное, что первым наш предводитель дворянства прибежал. У него какой-то родственник в Санкт-Петербурге, не поленился телеграмму дать — мол, поздравьте Бравлина с дочкой-графиней. Примчался поздравлять, а я и понять не могу — какая графиня и при чем тут моя дочь? Ладно, что газета с указом пришла. Так к нам после этого половина Белозерска пожаловала. Леночкины подружки по прогимназии теперь хвастаются — мол, за одной партой с графиней сидели!

Главное, чтобы просители не являлись — дескать, помогите, коли у вас такие именитые родственники. А чем тут помочь? Отец говорил — мол, о чине действительного статского советника для свата все договорено, но бумаги путешествуют по инстанциям, а путь, судя по всему, у них долгий. Но сват у графа обязательно должен стать генералом!

В последнее время отец злоупотребляет выражением «положение обязывает». А куда деваться, если оно и на самом деле обязывает? Граф — это не только довесок к фамилии, но и множество заморочек, которые, на мой взгляд, мало кому нужны. Пришлось отправлять бумаги в Геральдическую комиссию, во все Дворянские собрания, в которых мы числимся местными дворянами — и в Новгородскую, и во Владимирскую губернию, заказывать новые визитные карточки.

Еще граф Чернавский-старший приказал намалевать на дверцах нашей кареты родовой герб — серебряный геральдический щит, в котором изображен лазоревый меч острием вверх, и золотые крылья. Герб рисовали два слушателя из Академии художеств. По мне — лучше бы маляра нанять, лучше бы вышло. Мало того, что нарисовали криво, так и крылья напоминали курицу, насаженную на меч.

За «живопись» ученики Репина (или, кто у них там?) запросили двадцать рублей, а когда отец отказался оплачивать эту хрень, обиделись и хотели уйти. Но тут во двор вышла Анька…

Герб теперь показать не стыдно, художники удовлетворились пятью рублями.

Ужин закончился, все разошлись. Барышни увели Николая Бравлина в свою комнату, отец повел свата в свой кабинет, где Георгию Николаевичу разрешено курить, матушка с тещей уединились в Малой гостиной.

Горничные начали убирать со стола, а мы с Леной раздумывали — куда подаваться? Не то к молодежи, не то к старшим.

Супруга пока осталась руководить прислугой, а я сказал:

— Лена, я Машу возьму, нужно ей задачу поставить — петлички переставить, — сказал я, кивая горничной. — Ты ведь прежнему хозяину петлицы пришивала?

Мария кивнула и мы пошли в мой собственный кабинет. В ящике стола у меня есть петлицы, нужно только звезды поставить — целых три штуки! Запас звезд еще с Череповца припасен, есть шило, линейка.

Указав горничной на стул, сказал:

— Пока я звезды ставлю, рассказывай — что стряслось?

Усевшись, горничная пожала плечами и вздохнула:

— Иван Александрович, может, и ничего не стряслось, но что-то меня тревожит. Не знаю только — станете ругаться или нет?

— Смотря за что, — хмыкнул я, размечая — где колоть дырки? — Ежели кавалером обзавелась — то не буду.

— Ой, а как вы догадались? — ойкнула горничная, потом всплеснула руками и снова ойкнула: — Ой, я никак не могу привыкнуть, что вы обо мне все сразу угадываете. И о Мишке догадались, и тут.

Я только загадочно улыбнулся, приступая к установке звезд. Вроде — расстояния между ними соответствует инструкции.

А чего тут угадывать-то? Девке двадцать четыре года, мать-одиночка, пусть ребенок официально записан на родителей. Понятно, что хочет устроить свою судьбу.

— О кавалере ты лучше хозяйке скажи, — посоветовал я. — Если он человек серьезный, глядишь, Елена Георгиевна тебя на свидания отпускать станет, чтобы ты втихаря не бегала. Нет хуже, если горничная от хозяев что-то скрывает. Оно все равно наружу выплывет, только все хуже будет.

— Я, Иван Александрович, сама не знаю — серьезный он человек или нет, — вздохнула Маша. — Позавчера, когда Елена Георгиевна меня домой отпускала, с Мишкой понянчиться, я погулять пошла. Думаю, пока день теплый, дождика нет, нужно с сынишкой в садике побродить. А тут мужчина, да прямо около дома, где родители квартируют. Говорит — а можно мне с вами прогуляться? Меня Константином зовут, а вас? Дескать — такая красивая барышня, наверное с братишкой гуляет? А я бы и рада сказать, что это сынок, но Мишка мне: «Маша, пойдем!» Он же своей мамкой мою мамку считает.

У Маши навернулись слезы. Вот ведь, незадача какая. Родители, небось, думали, что так лучше, а девка переживает.

— Маша, от того, что Мишка тебя сестрой считает, он твоим сыном быть не перестает, — сказал я. Оставив петлички, погладил ее по руке: — Зато мы тебя уважаем. Ну, по крайней мере, я уважаю.

— Уважаете, за то, что в подоле принесла? — горько усмехнулась горничная.

— Маша, как говорят — случилось то, что случилось. Теперь уже поздно жалеть. А ты мальчонке своему мамкой осталась, из сил выбиваешься, чтобы ему помочь. Ты лучше досказывай — что дальше?

Мария кивнула и продолжила:

— Мужчина тот говорит — Маша, а давайте я вас мороженым угощу? Хотите? Мишка завопил — хочу, хочу! Сама-то я ему мороженое не покупаю — больно дорого, как отказать? Пошли мы в кофейню, она около дома, он нам по мороженому взял — по пятьдесят копеек порция! Потом острожненько расспрашивать стал — дескать, правда ли, что я у графов Чернавских служу? А что за люди? Я говорю — люди хорошие, добрые. Мол, меня с прежней службы выгнали, так Иван Александрович пообещал рекомендации дать, а молодая барыня, которая в доме главная, в горничные взяла. Жалованье хорошее положили, в восемь рублей, а еще домой отпускают — один раз в неделю на весь день, а еще на полдня.

— А он?

— А он расспрашивать стал — как, мол, молодые графы живут? Не ссорятся ли? Я отвечаю — нет, никогда не ссорятся, очень любят друг друга. А тут Мишка — простите Иван Александрович, по большой нужде запросился, я за мороженое поблагодарила, и пошла. А он мне — мол, когда снова можем увидеться? А я и ляпнула — дескать, через неделю, как выходной дадут. Говорит — я тогда снова приду. Вот я и думаю — он и на самом деле за мной решил поухаживать или через меня о вас решил разузнать?

М-да, и впрямь… Ай да Мария. Другая бы ничего не сказала. Не исключено, что это был какой-нибудь репортер из газеты. Ищут, заразы, какой-нибудь компромат.

— Маша, тут может быть и так, и этак, — сказал я. — Ты у нас девушка красивая, мог человек на тебя глаз положить, а о Чернавских из любопытства расспрашивать. Все-таки, и в газетах о нас пишут, и, вообще. Но могло и такое быть, что к нам какую-то лазейку ищет. Ты расскажи — как человек выглядел, во что одет? Сколько лет?

— Лет тридцать, может, чуть-чуть поменьше. С усиками. Одет добротно, пальто хорошее, когда расстегнул, золотая цепочка на жилетке висела.

— За мороженое какими деньгами платил — бумажками или серебром?

— Два рубля выложил, а сдачу официанту оставил.

— Значит, Маша, сделаешь так, — сказал я. — Пусть все идет так, как идет. Через неделю, когда снова Мишу отправишься навестить, встретишься, поболтаешь. О нашем разговоре ухажеру ни слова. А вдруг и на самом деле у него что-то серьезное? Если нет — ты сама поймешь.

Вручив девушке петлицы — пока сидели я две пары успел собрать, и для мундира, и для шинели, сам пошел в кабинет отца.