Глава 5 · Большая семья — 2

Отправив Марию пришивать петлицы, решил зайти в кабинет отца. Надеюсь, они со сватом еще не слишком наклюкались? На женщин надежда слабая. Вон, на свадьбе за обоими присматривали, так нет, умудрились накундехаться. Зато подружились, на ты перешли.

Проходя мимо полуоткрытой двери «Общежития свободных женщин Северной Пальмиры», где обитают Полина с Аней, услышал возмущенные возгласы. Не удержавшись, взялся за ручку двери и прислушался.

Голос мадмуазель Онцифировой гневно вещал:

— Вы, молодой человек, просто-напросто напыщенный индюк, ничего не понимающий в истинной поэзии!

— А вы, мадмуазель, просто глупая гусыня, безнадежно отставшая от жизни!

Ух ты, что за дела? Не подралась бы наша молодежь.

Я решительно открыл дверь и увидел, что посередине комнаты, друг напротив друга стоят Николай Бравлин и Полина. Оба чрезвычайно взъерошенные, словно два драчливых цыпленка.

Я отчего-то думал, что с Колей поругается Анька, а не Полина, но моя барышня-крестьянка сидела за столом, с легкой усмешкой наблюдая за перепалкой сестрички и братца подруги. А вот глазенки у Ани прищурены, что, вообще-то, плохой признак. Ежели применительно сравнение с птицами, то на фоне «индюка» и «гусыни», Анька напоминала коршуна, приготовившегося атаковать беззащитную добычу. Николай мальчишка крепкий, но Анька станет бить прямо в глаз.

Еще немножко, и кто-то завтра отправится на учебу с синяком под глазом. И это, понятное дело, будет не наша общая сестричка…

— И что за шум? — поинтересовался я, подходя к столу и, как бы между прочим, обхватывая Аньку за плечи. Точно, девчонка напряжена. Погладив сестричку по спинке, тихонько сказал на самое ушко:

— Ань, у Николая завтра первый учебный день, встреча с друзьями. Не порти парню праздник. И Лена обидится.

— Ваня, ну что ты сразу… — пробурчала барышня, но расслабилась. Посмотрев на «птиц», хмыкнула: — Полина и господин кадет не могут договориться, что важнее — господин Фет или господин Некрасов.

Ох ты, вечный спор сторонников «чистого искусства» и сторонников «гражданской лирики». И чего же мирным-то путем не могут договориться?

— Иван, ну хоть ты им скажи, — нервно обратился ко мне Бравлин-младший. — Настоящая поэзия должна приносить пользу, она обязана отражать чаяния общества, вести людей к мысли о необходимости облегчить труд, вести к достижениям! А чистое искусство — это искусство для мотыльков! Оно бессодержательное и бессвязное.

— Предназначение искусства — взывать к чувствам человека, очищать душу от всего наносного, — парировала Полина. — А взывать к грубостям, выставлять напоказ трудности бытия — это не поэзия, а рифмованная проза! Пишите очерки, и не лезьте в поэзию.

— Даже и спорить не стану, — покачал я головой. — Не вижу предмета спора. Если обратиться к морской терминологии, мы должны спорить — что нужнее, линейный корабль или монитор? Плавучая батарея или сторожевой корабль?

— Так это совершенно разные вещи, — вытаращился кадет. — У морских судов совершенно разные задачи.

— Но цель-то у них одна, верно? Военный флот должен охранять империю, бороться с ее врагами, а одно судно просто-напросто не сможет обойтись без другого, — сказал я. — Так что, продолжать разговор просто-напросто бессмысленно. Людям нужна разная поэзия. Чем ее больше, тем лучше. У человека должен быть выбор, что ему читать. И еще, дорогие мои, — обвел я взглядом и гимназистку, и кадета. — Переходить на личности, оскорблять друг друга во время спора — дурной тон. Честно-то говоря — вы меня очень огорчили. Быстренько просите друг у друга прощения, пожмите руки.

Полина и Николай угрюмо посматривали друг на друга, не желая мириться.

— Первым просит прощения тот, кто, мудрее, — изрек я. — Но лучше, если это будет мужчина. Николай…? Давай быстрее, пока Лена не услышала.

Я слышал, что первым нанесла оскорбление Полина, но будущим морским офицерам положено быть выдержанными при общении с дамами. Шурин, кажется, осознал свою ошибку. И упоминание сестры подействовало.

— Мадмуазель, я прошу вас принять мои извинения за оскорбительные слова.

— Господин Бравлин, я тоже признаю, что была неправа, назвав вас индюком, — шаркнула ножкой Полина.

Коля поклонился барышням, пожелал всем спокойной ночи и ушел, а Полина, забравшись с ногами на диванчик, еще продолжала дуться.

— Между прочем, когда мы с тобой ссоримся, я первая мириться иду, — заявила Анна.

— Серьезно? — удивился я. Пожав плечами, сказал: — А мне казалось, что я всегда первым мирюсь. Но если это не так, ты ведь меня все равно простишь?

Аня ухватила меня за талию, ткнулась куда-то в плечо.

— Прощу. Куда же я от любимого брата денусь?

Я чмокнул Аньку в макушку и спросил:

— Ты драться бы сразу стала или подумала?

— Нет, собиралась подождать — не начнут ли они первыми драться? Ну, тогда бы за Полинку пришлось вступиться. Ваня, а как ты догадался?

— Н-ну, знаешь, старшая сестрица, если я вижу твой задумчивый взгляд, а еще то, что ты кулачки сжимаешь, тут и догадываться нечего, — хмыкнул я. — Лучше бы ты с Николаем химию обсуждала.

— А, бесполезно, — пренебрежительно фыркнула Анька. — Он даже не помнит, сколько элементов в Периодической таблице.

— А сколько их? — принялся я вспоминать. — Вроде бы, чуть больше сотни? Сто восемнадцать?

— Ваня, ты что? — вытаращилась Анька. — Пока в типографских таблицах их шестьдесят три, но скоро дополнения внесут, станет восемьдесят.

Ну елки-палки! И зачем я сохранил в памяти количество элементов Таблицы Менделеева? А все потому, что приходилось проводить уроки не в своем кабинете, а в кабинете химии, а там таблица висит. Запомнил на свою голову.

— Значит ошибся, — вздохнул я. — Остальные еще не открыли, но откроют.

Господи, ну что я опять такое сказал? Нет бы промямлить — откуда мне помнить? Я же гуманитарий!

Но тут подала голос Полина:

— Аня, разве ты не знаешь, что наш брат из будущего?

— Как это я не знаю? — возмутилась Анька. — Я все про Ваню знаю. Я даже знаю, что в будущем Ленка в коротенькой юбке ходит. А еще — ты представляешь, они меня в гимназию водят, как маленькую⁈ Еще я Пегаса помню бронзового.

Ишь ты, все сны она помнит. И свои, и те, которые мы с Леной ей когда-то рассказывали. И Пегаса на Тверском бульваре, напротив Литинститута.

— А ты в этом будущем и есть маленькая, — парировал я. — И там, между прочем, ты не сестренка, а наша дочь. Правда, такая же вредная.

— Иван, а я в этом будущем есть? — грустно спросила Полина.

Полинку мы в снах не видели, но какая разница?

— Ты тоже есть, но тебе в гимназию ходить рано, ты пока в детский сад ходишь, — сообщил я.

— А что такое детский сад? Там что, вместо деревьев детей сажают?

Нет, я сейчас завою. Сложно быть попаданцем, если рядом с тобой две умные барышни.

— Сад — это образно, — нашелся я. — Такое же помещение, как гимназия, только поменьше, а вокруг садик для прогулок. Веранды стоят, песочницы, игрушки всякие. Детей там на грядку не высаживают, их выращивают. С трех лет, когда подрастут и можно от мамки отрывать. Ребятишки там с утра и до вечера, их там развлекают, кормят, песни поют, а по вечерам родители забирают.

Пока девчонки не стали расспрашивать — а почему деток нельзя на няньку оставить, быстренько пожелал им спокойной ночи, и сбежал. Мне еще нужно с отцом парой слов перемолвиться. Главное, чтобы они со сватом были во вменяемом состоянии.

Тайный и статский советники были во вполне приемлемом состоянии. И заветная бутылка коньяка, которую отец прячет в библиотеке (зачем ее прятать, непонятно?), была опустошена лишь на треть. Тарелочка с лимоном, до которого никто не дотронулся, и три рюмочки.

А уж накурено!

Отец обычно не курит, но за компанию со сватом закурил. Покачав головой, я принялся открывать окно, пытаясь запустить толику свежего воздуха.

— О, надворный асессор явился, — хмыкнул отец с ехидцей в голосе. — А что за форма одежды такая?

И впрямь, я был в жилете, зато с шейным крестом. Пришлось объяснять ситуацию, на что отец, кивнув на бутылку, приказал:

— Разливай.

Выполнив указания старших, разлил коньяк и уселся рядом с советниками. Да, я же теперь тоже советник.

— Ну, за Ивана, — сказал тесть, поднимая рюмку. Чокнувшись, выпил, потом изрек: — Пойду-ка я спать. Завтра вставать рано, а потом Коленьку в Училище везти, следует выглядеть прилично.

Словно услышав его мысли, в кабинете появилась и теща, а еще Леночка.

— Георгий, мы за тобой, — сказала Ксения Глебовна, а моя супруга спросила:

— Ваня, ты спать идешь?

— Лен, я чуть-чуть попозже, — ответил я. — Мне надо кое-что с товарищем министра обсудить. Ложишь, меня не жди.

Жена лишь кивнула и пошла провожать своих родителей в комнату. Понимает, если Ваня называет отца по официальной должности, значит, речь пойдет о служебных делах.

Дождавшись, пока жена и ее родители не уйдут, прикрыл дверь, уселся. Посмотрев на отца, спросил:

— Я у тебя совета хотел спросить, не возражаешь?

Отец кивнул, и я пересказал рассказ горничной о ее встрече с неким кавалером, который проявляет интерес к семье Чернавских.

Чернавский-старший внимательно выслушал, потом спросил:

— Сам-то ты как считаешь — по чью душу, по твою или по мою?

— Я бы решил, что по твою, — ответил я. — Я-то кому нужен? Ты все-таки фигура значимая, товарищ министра, а я только следователь. Все мои новости проще в канцелярии Окружного прокурора узнать. А сам я только журналистам и нужен, которые голову ломают — является ли следователь Чернавский и Дмитрий Максимов близнецами-братьями? Есть версия, что это может быть репортер, который на меня выходы ищет через прислугу.

— Если репортер, так и хрен с ним, — ответил отец. Пожав плечами, сказал: — Журналисты, они как пиявки — присосутся, не стряхнешь. Лучше подождать, пока сами не отпадут. На репортеров лучше вообще внимания не обращать. Ты это и сам знаешь. А ты уверен, что репортер?

— В том-то и дело, что не уверен, — признался я. — Кое-какие мелочи настораживают. Репортеры, как правило, народ небогатый. А этот и одет хорошо, и золотые часы с цепочкой. Знакомится с горничной, угощает мороженым, сдачу оставляет. Полтинник — это не те деньги, которые репортер официанту на чай оставляет. Да и многовато, для чаевых. Пятачок — за глаза, и за уши. Еще один интересный момент: для журналиста важно получить информацию как можно быстрей, чтобы конкурентов опередить, а этот собирается играть вдолгую.

Отец призадумался. Собственноручно налил себе коньяку, но мне предлагать не стал. И сам не стал пить, а повертел рюмку в руках, понюхал, и поставил ее обратно.

— Ты, Ваня, напрасно считаешь, что сам ты фигура неважная. Как раз все наоборот. Ты у нас сейчас более важная персона, нежели я. Я что? Товарищ министра, сто раз тебе говорил, что наш брат — исполнители, а не политические фигуры. Министр решение принимает согласно воле государя, а наше дело приказания выполнять. А ты фигура странная. Ты думаешь, кругом одни дураки? Не понимают, почему генерал Веригин орден святого Владимира первой степени получил? Дед твой в отставку семь лет, как вышел, к юбилею больше перстня с вензелем никто бы не дал, а тут святой Владимир! И отчего Чернавский — это я о себе, вдруг тайным советником стал, в графы прошел? А сам-то ты? За два года службы из коллежского секретаря в надворные советники выскочил, а орденов столько, что иному и за двадцать лет не получить. А самое главное, что ты на государя императора имеешь влияние.

От такого заявления я малость ошизел.

— Я имею влияние на государя?

Для отца, кажется, сомнений не было.

— Он же тебе и аудиенцию давал, и к твоим опусам, что ты в газетах печатаешь прислушивается. Уже за одно это тебя сожрут, и косточки выплюнут. Не потому, что ты кому-то мешаешь, а из зависти. Впрочем, не только из зависти. Ты знаешь, что после рассказа, где твой Крепкогорский расследует крушение поезда, государь император приказал проверку всем железным дорогам устроить? После этого в Министерстве путей сообщений все директора департаментов в отставку ушли, а уж сколько тех, кто помельче, так неизвестно. Еще государь приказал великому князю Константину Николаевичу составить смету экспедиции на Кольский полуостров, он ее готов оплатить. А это, опять-таки, нарушение чьих-то планов, расчетов. Кстати, к тебе еще не обращались? Государь велел проект экспедиции с Чернавским-младшим согласовать. Скорее всего, в ближайшее время на заседание пригласят.

— Константин Николаевич — который председатель Географического общества? — уточнил я. Пожав плечами, посетовал: — А я-то государю сказал, что сам денег поднакоплю, и экспедицию оплачу. Но если Его Величество сам деньги выделит, это лучше.

Отец только нервно дернул щекой, а потом опрокинул-таки несчастную рюмку. А я мысленно поблагодарил отца, и решил, что в самое ближайшее время вытащу из глубин памяти все, что я знаю и помню о Кольском полуострове. А самое главное, что нужно придумать достоверную байку о том, как заполучил эти знания.

— Ваня, ты мне все-таки расскажи — отчего ты свою шпагу государю отдал?

Про шпагу я обещал рассказать, но потом не то запамятовал, не то забыл. Или попросту не хотел рассказывать. Все-таки, детская забава.

— Н-ну… — протянул я. — Этой шпагой Великая княгиня Ксения нас в рыцари посвящала. А государь, как командор ордена, решил шпагу у себя оставить. Это теперь не просто шпага, а реликвия.

— Так… — растерялся отец. — Какие рыцари?

— Ох, как-то странно все получилось, — принялся объяснять я. — Помнишь, после концерта, государь меня увел, чтобы с я младшими Романовыми пообщался? Разговор о рыцарях зашел, а я возьми, да и ляпни — а давайте орден святой Ксении создадим? Я-то в шутку, а Ксения восприняла все всерьез. В общем, меня посвятили, наследника, всех его братьев, еще там какой-то мичман был — Александр Михайлович…

— Александр Михайлович — Великий князь, внук покойного императора Николая, — перебил меня отец.

— Ага, теперь буду знать, — кивнул я и продолжил: — А потом государь пришел, обиделся, поначалу, что мы без него рыцарские ордена создаем. Ну, тогда и его приняли. В простые рыцари неприлично, Ксения его сразу в командоры произвела. И шпагу мою, коли ею в рыцари посвящали, государь мне велел ему отдать. Оружие, между прочем, жалко, — вздохнул я. — Ее мне Василий Абрютин подарил, специально купцам заказ сделал.

— М-да, Иван, не знаю, что и сказать, — раздумчиво произнес отец. — Может, и ничего из этой затеи не выйдет, глупость какая, а может, во что-то стоящее выльется. А вот чем это тебе грозит — сказать трудно. Но завистников у тебя теперь точно прибавится. Ну-ко ты, простой следователь… Ладно, пусть ты теперь граф, в один орден с Великими князьями влез.

А ведь отец еще не все про меня знает. Например, о том, что у меня имеется секретный адрес, по которому отправляю антианглийские статьи и заметки. Недавно начал писать про русофобию самого популярного английского поэта в России — лорда Байрона. Туго приходится. Почему-то русских изданий найти не смог, имеются либо французские, либо английские.

— Так батюшка, завистником больше, завистником меньше, — нарочито беспечным тоном произнес я.

— Тогда и не удивляйся, что завистники к тебе через твою прислугу подходы ищут, — назидательно произнес отец, потом спросил: — За Машей сам слежку установишь или помочь?

Я прикинул, как оно лучше. Конечно, товарищ министра и глава полицейского департамента может больше, чем я, но есть одно но.

— Я бы тебя попросил, но ты уж слишком приметная личность, — сказал я. — Не думаю, что помощник министра сумеет незаметно приказ отдать.

— Ваня, так я не сам такой приказ отдавать стану, специальные люди есть. Другое дело, что я пока сам не знаю — кто на нас выход ищет? И как быстро министру о том доложат? У меня в министерстве доверенных людей раз-два и обчелся.

Министерство внутренних дел, как я понимаю, та еще клоака. Или я ошибаюсь? Спросил прямо в лоб:

— Опасаешься, что твой непосредственный начальник нами интересуется? Ищет, нет ли каких-нибудь рычагов воздействия?

— Все может быть, — не стал отец спорить. — Любой министр, который за свое кресло держится, опасается, что товарищ его подсидеть может. Другое дело, что я его подсиживать не намерен. Я свой шесток знаю, мне большего и не надо.

Отец не сказал, что теоретически, вполне бы мог. Сколько Дмитрию Андреевичу лет? Шестьдесят с хвостиком, а отцу скоро исполнится пятьдесят.Чернавский тут в изрядном выигрыше, хотя и Толстой еще не стар для министра. Но компромат на перспективного подчиненного, все равно, что банковский вклад под хороший процент.

— Ты за нашу Людмилу спокоен? — поинтересовался я. Уточнил: — Я о нашей горничной.

— Да понял я, что это горничная, — с досадой отозвался отец. — А что с ней не так?

— Не показалось странным, что она пришла наниматься, когда ты в Петербург переехал? И то, что так удачно совпало — бывшая преподавательница Смольного, а у тебя воспитанница, которую политесам учить надобно? Я до сих пор удивляюсь, что образованная дама, дворянка, в горничные пошла.

— Ну, Ваня, Людмила к нам пришла до того, как ты к нам Анечку привез, — рассудительно сказал отец. — Вряд ли она могла каким-то образом узнать, что у нас барышня появится. Не стоит накручивать лишнего. А справки мы с матушкой навели — да, пятнадцать лет в Смольном институте прослужила, с начальством поссорилась. У матушки-то твоей преподавательницы знакомые в Смольном имеются — там треть наставниц через гимназию мадам Бернс прошли. Узнали, что «толстовка» она по убеждениям. Ну, ты понял, что «толстовка» не от того, что моему министру служит, а графу Толстому поклоняется.

— Все равно, не понимаю. У горничной семь рублей, а гувернантка двадцать. Есть разница?

— Так у Людмилы надобности в деньгах нет, — усмехнулся отец. — Замуж не выходила, детей нет. Ей от отца наследство досталось — свой домик, там сейчас ее родная тетка живет. И денежки какие-то имеются.

Ишь, деньги имеются, а она в горничных трудится. Впрочем, каждый живет по-своему.

— А ты, значит, Людмилу все-таки проверял?

— Ваня, ты уж меня совсем-то за дурака не держи, — обиделся отец. — Время сейчас не то, чтобы прислугу с улицы брать, и справок не наводить. Даже с рекомендациями проверять надо. Дуняшу, которую твоя Леночка из Череповца привезла, проверять смысла нет. И Машу, которую ты сам порекомендовал. Еще попрошу Степана моего не брани. У него, помимо всего прочего, и другое дело имеется. Главное, что человек он верный.

А, теперь понятно. Камердинер еще и за прислугой присматривает.

— Все равно — прислуга в доме, это дополнительная опасность, — вздохнул я.

— А ты секретные документы в шкатулках не храни, а письма от любовниц подальше прячь, а лучше — в печку их сразу.

— Батюшка, ты о чем? — вытаращил я глаза. — Какие документы с любовницами?

Отец расхохотался. Отхохотавшись, разлил еще по рюмке и сказал:

— Я, Ваня, твои рассказики о Крепкогорском вспомнил. Там у тебя то горничная любовные письма хозяйки выкрадет, то чиновник важный документ в собственном доме хранит, хотя для этого сейфы имеются. Давай-ка, еще по одной, да спать пойдем.