Глава 6 · В погоне за мечтой

Никак не пойму — что за манера решать деловые вопросы за обедом или за ужином? Обеды вообще назначают часов на семь или восемь, а ужины… Нет уж, все профессиональные дела я обсуждаю в своем кабинете, потому что вечером меня ждет семья. Жена, родители, и две сестренки. Поэтому, с чистой совестью написал на визитке присяжного поверенного Андреевского, что жду его в Окружном суде с 16 до 17, а не там, где он предлагал — в ресторане «Ярусъ», на Лиговском.

Возможно, защитника слегка удивил мой отказ, но я государственный служащий, и приглашение подобного рода может быть расценено как взятка. Все-таки, одно дело, если я встречаюсь за обедом с отцом своей названной сестренки, совсем другое — с адвокатом. И еще, зачем господин Андреевский добивается со мной встречи?

Но я не слишком-то и ломал голову. Явится адвокат, сам расскажет. И версиями самоубийства себя не утруждал. Меня больше интересовал этот неизвестный субъект, который познакомился с горничной. Что за фрукт?

К счастью, за последнее время научился терпению. Горничная поедет навещать сынишку через неделю, узнает, что Константину (если его на самом деле так зовут) нужно, а сыскари установят — что это за субъект. А там посмотрим.

Вчера мы с девчонками ходили на премьеру «Волшебника Изумрудного города». Не знаю, на кого зрители больше пялились — на сцену, где происходило действо, или на нас? Три красивые барышни (да, опять подчеркну, что одна из них замужняя дама), и молодой надворный советник, увешанный крестами. Герои петербургских хроник, блин. Концерт у государя, о котором все говорят. Зачем кому-то нужны слова наших песен, ноты? А ведь и просят, и письма пишут, и в дом приходят. А тут явление — герои сами пришли. И слухи, что Артамонов — это тоже Чернавский.

Кое-кто даже пытался войти в нашу ложу знакомиться, но я, отловив одного из театральных служителей, дал ему треху, и велел держать оборону, пока основные силы не подойдут. Про основные силы служитель ничего не понял, зато встал, и на самом деле никого не пускал.

Представление мне ужасно не понравилось. Да, все понимаю, что не сыскать в театре девочку десяти –двенадцати лет, чтобы она сыграла Элли (в нашем варианте Аню), но Савина, которой уже за тридцать, совсем не подходила для роли.

А ведь Мария Савина — талантливая актриса, которая мне очень понравилась в роли Принцессы в «Обыкновенном чуде». Возможно, дело не в возрасте — театр, это условность, а в том, что я снова увидел кокетливую барышню? Но если кокетливую Принцессу можно принять, то как же принять девочку, которая кокетничает со всеми подряд? И со Страшилой, и с Железным Дровосеком?

Единственное существо мужского пола, с которым не кокетничала главная героиня был пудель, так и то потому, что роль Тотошки исполняла настоящая собака, носившаяся по сцене туда-сюда, и получившая половину аплодисментов.

Это такой режиссерский замысел? Как я понял, на самом-то деле собачку звали по-другому, поэтому она не желала подчиняться приказам своей хозяйки. В принципе, могли бы имя и поменять, я бы ругаться не стал. Отвлекает же песик от артистов!

Но самое странное, что представление всем понравилось. И зрителям, и моим девчонкам. Аплодисменты, светы, артисты выходили кланяться раз пять, и господина Чехова, сделавшего адаптацию сказки к сцене вызывали раза три. Антона Павловича бы наказать следовало, но коли ему было обещано, что он выступит в роли «адаптатора», то пусть.

Зато мы, воспользовавшись тем, что внимание публики отвлечено, успели спуститься вниз, накинуть верхнее платье и сбежать.

А вот сейчас, пока сижу в ожидании адвоката, дошло-таки, почему мне, в отличие от всех остальных, игра артистов не понравились. Все очень просто. Я, слямзив сказку у Волкова, представлял себе девочку Элли из мультфильма, а здешний зритель ее возраста не знал. Теоретически, ей могло быть и шестнадцать лет, а госпожа Савина, пусть ей и за тридцать, на сцене смотрится хорошо.

Так что, представлений двадцать, если не больше, «Волшебник Изумрудного города» выдержит, а там, глядишь, пьесу возьмут и другие театры.

Господин Андреевский — мужчина лет сорока, худощавый, с пышными усищами, появился в моем кабинете ровно в 16. Мы с ним поручкались, и я любезно указал ему на стул. Надеюсь, присяжный поверенный не станет задавать вопросы, касающиеся моей литературной деятельности?

Расстегнув клетчатое пальто, адвокат опустился на стул.

— Сергей Аркадьевич, я весь во внимании, — изобразил я нечто похожее на дружелюбную улыбку.

Андреевского я знал понаслышке, да по его речам в защиту господина Мироновича во время слушаний по делу об убийстве Сарры Беккер. Я их читал и в протоколе судебных заседаний, и в газетах.

Кажется, он некогда служил помощником прокурора и отказался быть обвинителем по делу Веры Засулич? Возможно, кому-то это покажется проявлением гражданской позиции, а на мой взгляд, прокурор проявил собственную беспомощность, как профессионал. Коль скоро ты служишь, получаешь жалованье, так будь добр его отрабатывать. А нет — уходи, не дожидаясь, пока попросят.

— Иван Александрович, ведь это вы вели дело Федора Кокарева? — поинтересовался присяжный поверенный.

— Совершенно верно, — слегка насторожился я, мысленно прокручивая — все ли там в порядке в процессуальном плане? Все ли акты и протоколы оформлены надлежащим образом? Подписи? Пронумерованы ли листы? Соблюдал ли я права задержанного?

Вроде, подкопаться не к чему, да и не придет защитник к следователю, если при ознакомлении с делом отыщет какое-то несоответствие. Напротив, он про то умолчит, чтобы во время процесса использовать огрехи в своих интересах. Адвокат, отыскав какую-то лазейку, взовьется, аки сокол, чтобы ударить своим клювом по ляпам, имеющимся в уголовном деле, посеяв сомнения в умах присяжных. А сомнения — это уже половина успеха, и уменьшение срока заключения для клиента.

Правильно, кстати. На то и защитник, чтобы следователь не дремал.

— Дело унтер-офицера Кокарева принято к производству военным судом, оно будет рассмотрено в самое ближайшее время, а я выразил желание стать защитником злоумышленника, — пояснил Андреевский.

Вот как? Военное ведомство решило больше не перекидывать дело туда-сюда, а решить-таки все самим. Отрадно. Впрочем, нечто подобное я и предполагал. Дело-то светлое, все расследовано, тащи всех в суд, выноси приговор, и ставь в отчете галочку. Окружная прокуратура, насколько знаю, уже свою галочку поставила — расследовано, передано в суд. Авось и премию получу, рублей двадцать.

— А какие ко мне вопросы? — удивился я. — Я составил проект обвинительного заключения, военный прокурор его перепишет, отправит обвинителю. Вы же не собираетесь советоваться со мной о том, как вам строить защиту?

Андреевский помолчал, вытащил из бокового кармана узкую щетку, прошелся ею по усам.

— Простите, — спохватился он, поспешно убирая щетку в карман. — Задумался.

Я с любопытством посмотрел на адвоката. Это у него игра такая? Или я попросту слишком подозрителен?

— Ничего страшного, — хмыкнул я. — Ежели соберетесь интересоваться моим мнением касательно Кокарева, и вашей стратегией защиты, то я бы предложил вам сделать упор на то, что этот человек до сих пор не вернулся с войны, привык решать все вопросы силой. Что государство, за которое он сражался, бросило его на произвол судьбы. Что общество несет ответственность за тех, чей разум остался на войне. Или — другой вариант. Кокарев слишком долго находился в плену, пропитался там турецким духом — женщина должна во всем подчиняться мужу, а жена брата отказалась исполнить его приказ — он ее попросту убил. Впрочем, вы опытный юрист, не мне вас учить.

Андреевский все внимательно выслушал, покивал, потом спросил:

— Вы сами-то не желаете поменять должность? Из вас получится прекрасный защитник.

Мне о том уже Плевако говорил. Мол — вступайте-ка в наше сословие, будете в шоколаде. Зарекаться не стану, поэтому, пожав плечами, ответил так:

— Знаете, Сергей Аркадьевич, в этой жизни бывает все. Вполне возможно, что как-нибудь соберусь, да и подамся в адвокаты. Начну чужие дела разваливать, вместо того, чтобы свои шить. А пока опыт поднакоплю.

Ну да, я уже прикидывал, что на полную пенсию выйду в 1918 году. В генералы не выйду, но в статские советники такими темпами, стопудово. Стало быть, пенсион будет неплохой. А ежели Великая Октябрьская революция не случится, и меня не расстреляют, так что мне на пенсии-то делать?

— Я, кстати, стратегию защиты в этом ключе и собираюсь составить, — сказал адвокат, осторожно подбирая слова. — Но я с вами по иному поводу хотел посоветоваться. Именно поэтому и ресторан предложил, а не кабинет. Чтобы разговор не таким официальным был.

— Благодарю, Сергей Аркадьевич, но я не любитель по ресторанам ходить, — улыбнулся я. — У меня дом, семья, и жена станет к ужину ждать, а я где-то перекусывать буду? Вроде, и неудобно. К тому же — вы приметесь меня уговаривать, чтобы я за ваш счет отобедал, я не соглашусь, а вы станете обижаться. Впрочем, — решил-таки я, — мы можем зайти в кофейню.

Кофейня у нас рядышком, кофейку я попью, а по возвращению домой, до ужина, мы с Леночкой и девчонками (если сестрички с занятий пришли), еще и чайку попьем. А сбежать с работы на час пораньше, так это сам бог велел. В принципе, я мог бы и так уйти, и даже вообще на службе не появляться, но кое-что было вбито в подсознание: работа, святое. Искал оправдание для самого себя.

Мы уселись в кофейне, а господин адвокат, подзывая официанта, спросил:

— Вы позволите вас угостить?

— Нет, — покачал я головой. — Сумма не велика, но у каждого свои тараканы в голове. Я в состоянии заплатить за себя.

Я нынче не стал заказывать мороженое, ограничившись только кофе.

— Сергей Аркадьевич, о чем вы меня хотели спросить? — поинтересовался я.

— Вы ведь из Череповца родом? — спросил адвокат.

— Нет, не из Череповца, — ответил я, призадумавшись — а где я, собственно-то говоря родился? В Новгороде? Родители говорили, что они вернулись на историческую родину уже со мной. Так, а я-то откуда? Выписку из метрической книги помню, копия имеется, но там только указание церкви, в которой меня крестили. Или указан город? Забавно. Надо будет посмотреть. Прямо отвечать не стал, да и не было конкретного вопроса. Ответил так.

— В Череповце я только служил, и то, недолго, а до этого жил и в Новгороде, и в Петербурге.

— Ах, глупость спросил, — поморщился Андреевский. — Ваш отец, до того как стать товарищем министра, был вице-губернатором Новгородской губернии. Я просто наводил справки, и случайно узнал, что следователь Чернавский приехал в Санкт-Петербург из Череповца.

— А зачем вам Череповец? — поинтересовался я.

— Вы помните, в деле Кокарева Череповец упомянут?

Я кивнул. Разве такое забудешь? Сожительница Федора-Фахрутдина… нет, Фахраддина, некая Люська, трудившаяся прачкой, баба честная и грамотная, хотела уехать в Череповец, и на мечту ей не хватало сто рублей, или чуть меньше.

— Я, грешным делом, и о городе-то таком не слышал, — повинился Андреевский. — В деле прочитал, удивился. Вначале подумал — может, это что-то вроде Авалона? Или город Солнца? Стал справки наводить — обычный город, жителей шесть тысяч душ обоего пола. Судоходство имеется, какая-то промышленность. Правда, учебных заведений много для уездного городишки. И что в нем такого особенного?

— Особенного в нем ничего нет, город как город, много таких, но вам-то оно зачем? — не понял я.

Слегка удивился, что в Череповце уже целых шесть тысяч жителей. Вроде, когда я туда приехал, было всего четыре, если считать с учащейся молодежью? За два года так вырос? Но все возможно. Милютин стройку завода затеял, железную дорогу строят, опять-таки — новый док соорудили, крестьяне едут на заработки, да тут и остаются.

Официант принес нам заказ, а Андреевский, слегка задумавшись, кинул парню рубль, присовокупив — мол, сдачи не надо. И что, мне адвокату мелочь давать за свой кофе? Ладно, не стану впадать в маразм из-за копеек.

А Сергей Аркадьевич, посмотрев на меня, отхлебнул глоток, и сказал:

— Понимаете, я свою защиту хочу построить на том, что Федор решил воплотить в жизнь мечту своей любимой женщины.

Ишь как… Я тоже сделал глоток, мысленно выругался. Надо было сахар заказать, а второй раз официанта звать не хотел. Придется пить так, а-ля натурель.

Андреевский продолжил:

— Разумеется, вначале изложу так, как вы мне поведали — человек, оставил свой разум на войне, опишу все его злоключения. Поведаю о несчастной доле в туретчине, о женитьбе на нищей турчанке, о ее смерти, и смерти детей. О том, каким тяжелым был путь до дома.

— Только не говорите, что он ислам принял, — усмехнулся я.

— Надо полагать, про ислам обвинитель скажет во время выступления. Но здесь имеется тонкий момент — кто поставит в вину пленному и раненому солдату переход в иную веру, если речь идет о жизни и смерти?

А вот здесь, я даже и не знаю — поставят или не поставят в вину? Я бы не поставил, потому что не имею права судить. Раненый попал в плен. Меня там не было, как бы я сам поступил — не знаю, а осуждать за глаза — неприлично. Если бы Федор в зиндане, под пытками веру сохранил, я бы его уважал. А вот хулить не имею права.

— А в заключение — начну рассказывать о том, как любимая женщина Федора мечтала отправиться в Череповец. Конечно, убить жену своего брата ради выполнения прихоти своей любимой женщины не очень-то хорошо, нет, даже очень плохо, преступно, но унтер-офицер не закоренелый злодей, а романтик.

Романтик с вывихнутыми мозгами. Но это присяжные и сами додумаются. А ведь может и выгореть. Ежели, подать так, как рассказывает адвокат, то вместо пятнадцати лет каторги могут дать и три года тюрьмы.

— Вы знаете, что интерес сожительницы Кокарева к Череповцу основан на ее чтении? — поинтересовался я и уточнил: — Череповец упоминается в фантастической повести «Принцесса Марса», потому что оттуда стартовал звездолет. Девочка в Изумрудную страну оттуда улетела.

— К сожалению, у меня совершенно нет времени читать беллетристику, — покачал головой адвокат. — Да, я слышал о том, что Череповец становится Меккой для любителей чтения и поклонников некого господина Максимова. Возможно, что автор там жил или живет. Поэтому, мне интересно узнать, что за город такой? И узнать у человека, который город знает. Если вам не трудно, можете что-то сказать?

Хм… И как на такой вопрос ответить?

— Я ведь лишь свое собственное мнение сказать могу, — начал я. Поправился: — Даже и не мнение, а впечатление. Маленький город, где живут замечательные и настоящие люди. Разумеется, есть и преступники, но закоренелых злодеев там нет. Знаете, есть такое понятие — сопричастность. Петербург — город-миллионник, огромный против пяти тысяч в Череповце. Но я и людей здесь не знаю, и города самого не вижу. И я здесь даже не муравей, а не пойми кто. Знаю, что где-то со стапелей сходит судно, на Путиловском заводе что-то громадное сотворяют… и государь император во дворце, и министерства. Все это есть, но где оно все? Я это не вижу. Все как-то абстрактно и отстраненно. И глобально слишком. А большое мы не видим, не чувствуем. Вот, знаем, что Земля вращается вокруг Солнца, ну и что? Пусть себе вращается. А в Череповце все было у меня на глазах. Вот, тут работники спускают на воду баржу, там кузнецы железо куют. Вон — в Городской думе заседание благотворительного общества, а мне там нужно быть. В библиотеку новые книги привезли, почтальон почту разносит. Реалисты с занятий сбегают, а там гимназистки на саночках катаются. Многие меня знают — здороваются, улыбаются. Город маленький, но очень живой. Неправда, что в провинциальных городах скучно. Скука — удел бездельников.