Эпилог

Слов нет. Твою ж медь, да еще и ерша в придачу!

Сегодня понял, что чувствует собака, у которой отбирают кость. Гнев, ненависть, желание укусить того, кто покусился на святое — законную добычу, чудеснейшую косточку, которая, на самом-то деле тебе не особа нужна, но она твоя!

Вот именно это я испытывал, когда мне приказали передать все материалы по убийству графа Воронцова-Дашкова следователю по особо важным делам Макаеву.

Но мне, в отличие от того пса, рычать и кусаться нельзя, неприлично, а полагается сказать — слушаюсь.

Я человек дисциплинированный, поэтому, сразу же по возвращению со Шпалерной, доложил непосредственному начальнику о результатах допроса камердинера. Объяснил, что искать в качестве мотива, сподвигшего Меркулова на совершение преступления политику нелепо, а следует назначить психиатрическую экспертизу. Вот, пусть соберется консилиум врачей, вынесет решение, а уж там видно будет.

Так нет же, Бобрищев-Пушкин сразу же побежал к Окружному прокурору, а тот, абсолютно не задумываясь, приказал дело у меня отобрать. Дескать — если политикой пахнет, то велено отобрать. И все.

— Вы, Иван Александрович, на меня не серчайте, — попросил Макаев, когда мы вышли с ним из кабинета Окружного прокурора господина Дыновского. — Понимаю, что обидно вам дело передавать, особенно, когда самое главное сделано.

Вадим Яковлевич Макаев — человек неплохой, добросовестный. Звезд с неба не хватает, но к сорока годам пяти дослужился до надворного советника и «станислава» в петлице имеет. Дело он до ума доведет и черновик обвинительного заключения для прокурора напишет.

— Вадим Яковлевич, вы тут совершенно не при чем, — хмыкнул я. — Просто нелепо — политики здесь с гулькин клюв, а шума столько, словно народовольцы вернулись.

— Типун вам на язык, — совершенно искренне пожелал Макаев, потом содрогнулся: — Помню я эти времена, когда по народовольцам допросы вели. У нас же тогда чуть ли не на каждый год по процессу было. В кабинетах ночевать приходилось, только крепким чаем и спасались. У титулярного советника Кузьмина — это еще когда Алексеева и прочих судили, после допроса Бардиной ум за разум зашел, он в Обводном канале утопился.

Про Алексеева я еще что-то вспомню. Вроде, это тот, что говорил о многомиллионной мозолистой руке рабочих, которая разнесет ярмо деспотизма? Не дословно, но как-то так. А кто такая Бардина? Фамилия-то знакомая. Где-то слышал.

Господи, как не слышать? Бардин, академик и металлург, по инициативе которого в Череповце стали строить металлургический завод. М-да, но где завод, а где «Народная воля»?

К счастью, я эти времена не застал, но представляю себе, скольких человек следовало допросить, сколько следственных действий произвести. Процессов было не то пять, не то шесть. Но сам процесс — это лишь видимая сторона айсберга, а вся черновая работа укрыта слоем воды. И задействованы были не только жандармы и Третье отделение, но и следователи Окружного суда. Не исключено, что из других городов народ задействовали.

— Как только все приведу в порядок, сразу и передам, — пообещал я. — Завтра с утра сможете все забрать.

Нет, из рук в руки я ничего передавать не стану. По правилам, следователь должен сдать материал в канцелярию, расписаться в специальном журнале, проследить, чтобы журналист (не тот, что в газете, а тот, что за учетные журналы отвечает), расписался в получении.

Поинтересовался:

— Набросать вам список того, что еще предстоит сделать? Или вы сами составите?

— Набросайте, хуже не будет, — не стал жеманиться Макаев. — Дело большое, я с ним дня три знакомиться стану. А так, я хотя бы отдельные поручения жандармам либо полиции отпишу, пусть бегают.

Вот он, следователь-профессионал. А я-то все больше сам бегаю, или извозчиков эксплуатирую.

Теперь список. Значит, нужно послать кого-то в Парголово, установить — жив или нет старший брат Семена Маркелова, некогда служивший денщиком у министра. Имеет значение девочка, которую Сашенька Воронцова-Дашкова видела несколько лет назад? Сам бы дело до конца доводил, попытался бы выяснить, а теперь это пусть коллега решает.

Елизавету Андреевну, вдову министра, передопрашивать смысла нет, все, что она знала, она рассказала. Прислугу уже допросили.

Да, не помешало бы психиатрическую экспертизу назначить, но это не обязательно. Дело все равно в суд пойдет, а суд может сам такое решение принять.

Теперь следует сшить дело. Муторное это занятие. И выглядит это не так, как полагают непосвященные люди, считающие, что достаточно сложить листы в папку, а потом прошить левый край.

Нет, здесь работа посложнее. Вначале нужно вывернуть корочки, положить на стол, потом аккуратно сложить все листочки, справа загнуть края (вместе с корками) на ширину полутора дюйма, шилом проткнуть три или четыре дырки, попадая именно в сгиб, а уже потом орудовать «цыганской» (или «хомутной») иглой, собирая в единое целое результаты трудов. И шью я только черными нитками!

Так, вроде бы, с первым томом покончил. И что не так? Тьфу ты, не вложил первый лист, где «опись листов, находящихся в деле».

Эх, елы-палы. Расшивай теперь, вставляй этот… долбаный лист. Ладно, разрежу нитки, а заодно еще раз проверю — все ли на месте у меня в первом томе?

Постановление об открытии дела, рапорты жандармов, рапорты железнодорожников… Все на месте, все есть. Но что-то не так. И что?

Ну, конечно же, мое постановление о назначении Судебно-медицинской экспертизы «уехало» не туда, где ему положено быть. Почему оно перед Актом первоначального осмотра тела, хотя полагается быть перед Актом самой экспертизы?

Переделаю. Хорошо, что страницы пока не пронумеровал, пришлось бы исправлять.

Все, первый том готов. Теперь примемся за второй, в который войдут материалы предварительного дознания, проведенного жандармами.

Каждый том получился по триста страниц. Стандарт. Взять такой том, да по башке кого-то огреть, точно, что сотрясение мозга обеспечено.

А вот третий, заключительный том, подшивать не стану. Не потому, что лень, а потому что его станет подшивать мой «сменщик», которому передаю дело. Можно бы и первые два отдать в растерзанном виде, но, неприлично. У меня среди коллег репутация зануды и аккуратиста, не стоит ее разрушать.

Кто там стучится? А, так это Егорыч.

— Ваше сиятельство, а к вам барышня на прием просится, — сообщил наш служитель, отвечавший за порядок в коридоре второго этажа, заварку чая для нашего коллектива, а еще за топку печей.

А на дровах, кстати, у нас опять экономят. Хоть за свои деньги покупай, и кабинет отапливай. А ведь еще только конец октября, а что зимой-то будет?

— Так я, ваше сиятельство, про барышню…

— А что за барышня? — поинтересовался я. — Что за причина, чтобы барышни к следователям на прием шли?

Экзальтированных дамочек, жаждавших познакомиться со следователем Чернавским, заполучить автограф, позвать на ужин или пообещать любовь до гроба хватает, но их перехватывают еще на входе в здание Окружного суда. Там теперь два городовых стоят, бдят. Впрочем, особо активные женщины пару раз прорывались и на второй этаж, но и там их успевали перехватывать. Подозреваю, что швейцары и прочие технические сотрудники нашей конторы крыли меня последними сломами. Вон, раньше-то, пока Чернавского не было, гораздо спокойней было.

Может, не стоит мне никаких барышень принимать?

— Барышня говорит, что у нее для следователя Чернавского важное сообщение есть. И что вы ее по Череповцу знаете.

Если по Череповцу, то кроме Стешки и некому. Но землячка нетяжелого поведения могла бы записку прислать. Неужто что-то стряслось? Стефи бы просто так не явилась в Окружной суд.

— Раз по Череповцу, тогда пригласи, — сказал я, поднимаясь из-за стола.

Все-таки, женщина должна войти, неприлично.

В кабинет вошла… Татьяна Виноградова. Боже ты мой, сколько же я ее не видел? Кажется, прошло много лет, а если подумать, то не так и много. В последний раз мы виделись на именинах Леночки, а было это и всего-то год с небольшим назад. Просто, за это время столько всего произошло, вот кажется, что давно.

— Здравствуйте, Татьяна Александровна, — сдержанно поздоровался я.

— Здравствуйте, Иван Александрович, — не менее сдержанно отозвалась бывшая подруга моей жены.

Татьяна одета в теплый жакет, именуемый «бархатушкой», который, в последнее время, полюбили носить курсистки.

Длинная юбка, а берет прикрывал стриженые волосы. Неужто в нигилистки подалась? Бархатная сумочка в тон жакету.

— Татьяна Александровна, вы ко мне какими судьбами? — поинтересовался я, осматривая второй том — ровно ли листочки лежат?

— Я, господин Чернавский, к вам по такому поводу пришла, — начала Татьяна, щелкнув замочком и засовывая руку в сумочку. Вытаскивая из нее что-то блестящее, перламутровое, сказала: — Я хотела…

А я, не дослушав до конца, чего же она хотела, сделал шаг вперед и от всей дури, наотмашь, треснул барышню вторым томом.

Никогда в жизни не бил женщин. Стыдоба-то какая!

От моего удара Татьяна отлетела в угол и осела, глядя на меня изумленными глазами.

— Я-я-я… — попыталась барышня что-то сказать, но не могла ничего выговорить.

— Простите, — только и сказал я, подхватывая сумочку, упавшую на пол. Не раздумывая, открыл и высыпал ее содержимое на письменный стол.

Посыпались бумажки, гребешки, флакончики, ключи, зеркальце и всякая дребедень, которые барышни во все времена складывают в свои сумочки.

А еще — массивная пудреница, отделанная перламутром.

М-да, ошибочка вышла. А я-то подумал, что это револьверная рукоять.

К моему удивлению, Татьяна не зарыдала, а молчала. Просто сидела и ощупывала свое ухо, куда пришелся удар. Похоже, у нее шок.

Мне стало еще хуже, еще более стыдно.

— Татьяна Александровна, простите меня, ради бога, — пробормотал я, пытаясь поднять барышню с пола.

С трудом (пудов пять в девушке, если не больше!), но удалось ее поставить на ноги, посадить на стул.

— Татьяна Александровна… Таня, простите меня, — еще раз попросил у нее прощения.

Заодно заглянул в глаза — не расширены ли зрачки? Вроде, зрачки нормальные, хотя глаза и выпучены, а веки почти не моргают. Определенно, у девушки шок.

— Не тошнит? — заботливо поинтересовался я, готовясь к тому, что сейчас барышня примется заваливаться на бок.

— Я-я, — опять попыталась Татьяна мне что-то объяснить, но получалось неважно.

Эх, прямо-таки беда. Пришла барышня, чтобы о чем-то поведать старому знакомому, а ее уголовным делом огрели.

И как тут объяснить девушке, что у меня в последнее время нервы совсем от рук отбились, а уж тем более, если вижу нечто-то такое, что внушает сомнение или опасение, то вначале бью, а уже потом думаю?

Случайная гостья немного посидела, снова дотронулась до уха, а потом начала не плакать, и не рыдать даже, а выть.

Я опешил. Допрежь не доводилось слышать, как воет женщина. Танечка Виноградова выла надсадно, тоненько, словно собачка, заблудившаяся в лесу, а теперь ожидающая, что к ней прибегут на помощь.

Надо бы ей водички предложить, так я опять забыл отдать команду служителю, чтобы тот заполнил графин. Сам-то я воду здесь вообще не пью, опасаюсь, что напоят меня чем-о таким, «невским», где миллионы бактерий, но для посетителей иной раз держу.

Открыл дверь, выглянул в коридор и приказал служителю:

— Егорыч, у меня барышня сомлела, принеси воды.

Поспешно захлопнул дверь, чтобы коллеги не услышали, не сбежались. Сейчас ведь все прибегут, решат, что граф Чернавский на допросах бьет женщин.

Служитель, между тем, принес мне стакан воды, но вместо того, чтобы просто поставить на стол, деловито спросил:

— Давно изводится-то?

— Не очень, — отозвался я, потом растерянно развел руками: — Ума не приложу, что теперь делать?

— Щас, помогу, — пообещал Егорыч. Набрав в рот воды, прыснул прямо в лицо барышни, как прыскают на белье при глажке.

— Вай! — завопила нигилистка, мгновенно перестав выть.

— Вот, так-то лучше, — ухмыльнулся служитель.

Егорыч передал стакан в руки барышне, придерживая его за донце, чтобы та не расплескала воду.

Курсистка выпила воду одним махом, потом попросила:

— Еще.

— Лучше нам чая принеси, — приказал я.

Служитель еще раз ухмыльнулся, забрал пустой стакан, покачал головой и пошел к выходу.

— М-да, еще раз прошу прощения, — вновь повинился я. Подумав, сказал: — Но вы бы вначале сказали, что вы хотели, а уже потом в сумочку лезли. Больно?

— В ухе звенит, — растерянно ответила Татьяна, потом взяла зеркальце со стола: — Синяк будет.

Ухо красное, и щека покраснела. Определенно, синяк возникнет. Были бы волосы подлиннее, можно бы скрыть, а коли ты нигилистка, тут посложнее.

Я подошел к окну, углядел, что подоконник покрыт свежим снегом. Самое то. Окна у нас большие, до верхнего шпингалета тянуться высоко. Нижний открыл свободно, а чтобы добраться до верхнего, пришлось подставлять стул. Открыл, набрал пригоршню снега и отдал барышне.

— Приложите.

— Спасибо, — поблагодарила Татьяна, прикладывая снег к щеке.

Потом она все-таки заплакала. Ну, слезы, это все-таки лучше, нежели вой. Не так страшно. А вообще, хорошо держится, с учетом того, что по уху получила.

Егорыч, между тем, принес поднос с двумя стаканами чая. На подносе еще лежала конфетка без фантика. Ишь, облагодетельствовал.

Усмехнувшись, служитель поставил поднос на стол, а сам выразительно глянул на меня.

Я отошел к шинели, ухватил мелочи — на рубль, если не больше,но старик заслужил, высыпал в сухую ладонь, потом сам открыл дверь — дескать, спасибо, а теперь до свидания.

Вернувшись к рабочему месту, решил поухаживать за барышней. Подвинул к ней стакан, кивнул на конфетку:

— Угощайтесь.

— Вы мне еще снежку дайте, — попросила Татьяна.

Вот уж, чего не жалко, так это снега. Правда, от образования синяка это не спасет, но лучше, чем ничего.

— Вы всех своих подследственных бьете? — спросила девушка.

— Подследственных своих никогда не бью, а вот барышень, которые когда-то в меня пистолетом тыкали, тут уж простите, не удержался, — пояснил я, потом спросил: — Так вы мне что сказать-то хотели?

— Хотела вас попросить, чтобы вы вернули Лене пудреницу Анны Николаевны, — кивнула Татьяна на перламутровую коробочку, которую я принял за оружие. — Я у нее как-то давно брала, но вернуть забыла.

Ну вот, пудреницу вернуть. А я-то сразу лупить. Ух, ошибочка вышла.