Глава 21 · Камердинер, как пролетарий

В моей прошлобудущей реальности задержанному и помещенному в СИЗО полагается предъявить обвинение в течение десяти суток с момента задержания. В тутошней практике такого нет, хотя прокурор ограничивает время задержания по подозрению в два месяца.

Сроки у меня пока не горят, прошло всего три недели с момента задержания, но я решил, что пора. Все, что мне следовало получить для изобличения убийцы, я наконец получил. С отпечатками пальцев, увы, не срослось, зато ножичек опознали.

И вот, в допросной камере Следственной тюрьмы я наконец-то встретился с камердинером покойного министра. Вернее — с бывшим камердинером, учитывая, что хозяина-то в живых уже нет.

Меркулов — весьма дородный дядька, с лысиной, и в сюртуке, из-под которого торчит нательная рубаха. Мысленно отметил, что рубаха у него свежая. Странно. Неужели есть сердобольные лица, которые носят задержанному передачи? Что это за добрый самаритянин? Может, старший брат или неизвестная барышня, о которой мне говорила дочь погибшего министра?

Как полагается, я представился, разложил свои бумаги и письменные принадлежности на столе, и сообщил:

— Семен Никифорович, я предъявляю вам обвинение в убийства Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова.

В суде вначале называют пункт и номер статьи, а уже потом содержание, но мне можно и проще.

Придвинув к подозреваемому лист бумаги, исписанный аккуратным почерком канцеляриста с моего черновика, присовокупил:

— Учитывая, что вы совершили преступление в отношение лица, у которого находились в услужении, ваше деяние будет квалифицироваться по части первой статьи 1451 Уложения о наказаниях. То есть, умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами.

— Я, господин следователь, уже раз пять, если не больше, говорил, что я не в чем не виновен, — ответил камердинер, стараясь, чтобы его слова звучали с достоинством.

— Читал, — кивнул я, похлопав по толстой папке, в которой у меня лежат материалы дела. — Сразу скажу — на суде вашим словам не поверят, тем более, что судьи в людях прекрасно разбираются, а еще разбираются в том, что если подозреваемый упоминает множестве мелких деталей, о которых его не спрашивают, это точно — полная ложь.

— Каких-таких деталях? — не понял камердинер.

Я посмотрел на задержанного, загадочно улыбнулся:

— Ну, например, на допросах вы долго рассказывали, как бегали по Москве в поисках пилюль от несварения желудка для господина Воронцова-Дашкова, но почему-то напрочь забыли, что в аптеке около Николаевского вокзала вы еще и морфий купили.

Не зря я озадачил своего коллегу из жандармерии. Белов отправил своего человека в Москву, а в аптеке Бахаревых, возле Николаевского вокзала, продавец вспомнил, что какой-то приезжий человек, по описаниям подходящий под камердинера, брал у него активированный уголь, а заодно и про морфий вспомнил. Возможно, если бы Меркулов купил только наркоту, так аптекарь и не запомнил бы — его-то часто берут, а вот то, что человек искал черненький порошок, который на Москве еще редкость, не забыл.

— И что? Купил я морфий, ну и купил. Запамятовал, вот и все. Его сиятельство морфием от желудочных болезней пользовался, он приказал.

Хороший ответ. Почти правдоподобный. Запамятовал, видите ли. Но мне зарубка на будущее — уточнить у лечащего врача Воронцова-Дашкова, рекомендовал ли тот своему пациенту морфий?

— А почему остатки морфия нашли в бутылке из-под пива, которое коллежский секретарь Новиков пил? — поинтересовался я. Пожав плечами, сделал удивленный вид: — Что же вы так? Орудие убийства выбросить догадались, а бутылки оставили. Странно.

Я сомневался — сможет ли лаборатория при Военно-медицинской академии отыскать следы морфия в пиве. Без проблем отыскали.

— А что бутылки? Бутылки, господин следователь, денег стоят. Бутылки, которые в вагоне остаются, я всегда самолично сдавать ношу. А кто туда морфий добавлял, я не знаю. Может, морфий в пивнушке всыпали, или прямо на пивоварне? И про орудие убийства мне неизвестно. Что за орудие-то?

Нет, смешной человек. А еще жадный. Вон, «выехало» у него мелконькое, меркантильненькое про то, что бутылки нужно сдавать, и денежку за них получить.

— Семен Никифорович, неужели вы и на самом деле считаете, что вам удастся отвертеться? — поинтересовался я. — Ведь глупо же упираться.

— А я не упираюсь, — посмотрел на меня Меркулов. — Я только правду говорю. Вины моей ни капельки нет, не капелиночки. Я спал, когда господин министр помер. А уж отчего он помер — вам лучше знать, а мы люди маленькие.

А взгляд-то у задержанного наглый. Неужели думает, что коли уйдет в отказ, так избежит наказания? Были у меня субъекты, не желающие колоться, но у них опыт имелся, а этот? Любопытный субъект. Такое впечатление, что он не в хозяйском доме, в комнатах для прислуги жил, а обитал на воровской малине, или на конспиративных квартирах народовольцев.

— Значит, настаиваете на своей невиновности? — поинтересовался я.

— Именно так.

— Так без проблем, — хмыкнул я. Взяв ручку, протянул ее Меркулову, придвинул чернильницу:

— Напишите внизу, что с предъявленным обвинением вы не согласны, виновным себя не считаете. И подпись поставьте.

Семен Меркулов старательно вывел нужные фразы, поставил подпись.

— Вот и ладно, — выдохнул дядька. Спросил: — И все?

Отчего же все? Мы еще только начали. Для суда у меня достаточно доказательств, полная картина воссоздана, но мне нужно, чтобы он сам обо всем рассказал. А самое главное — почему он хозяина-то зарезал? В чем причина? Ведь как-то дожил в той реальности Воронцов-Дашков до двадцатого века. И камердинер Меркулов наверняка при нем был. Почему в моем прошлобудущем министра не зарезал?

— А вы хороший слуга? — неожиданно спросил я. — Ваша работа вам доставляла удовлетворение?

— Я не слуга, — обиделся Меркулов. — Лакеем отродясь не был, а то, что в камердинерах служил, так это тоже труд. Любой труд почетен, если человек трудящийся.

Интересная позиция. Лакеем не был, камердинером трудился. Ишь ты, трудящийся человек.

Хм… Трудящийся человек?

— Вы, значит, причисляете себя к пролетариям? — поинтересовался я.

— А кем же еще? — приосанился Меркулов. — Пролетарий, как известно, человек, у которого нет ничего, кроме своих рабочих рук. А я наемный работник, лишенный средств производства, поэтому продаю свою собственную рабочую силу.

А я-то рассчитывал, что камердинер спросит — а что за зверь такой, пролетарий? А он знает. Любопытно. Моя приятельница Стешка себя к интеллигенции причисляет, но тоже, могла бы и пролетарочкой стать. Нет, пролетаркой бы Стешка считалась, если бы у нее хозяин имелся, или мадам. А она «вольный стрелок».

— А где ваша прибавочная стоимость? В чем она выражается? — задал я резонный вопрос.

— Какая стоимость? — не понял экс-камердинер. — Что за стоимость такая?

— Так это та стоимость, которая создается в процессе труда, — любезно пояснил я. — Коль скоро вы пролетарий, вас эксплуатируют. Если говорить конкретно, ваш эксплуататор — граф Воронцов, которому вы продаете свой труд. Вернее — свою рабочую силу. Так?

— Так, — растерянно ответил Меркулов.

Что, зараза такая, не ожидал, что твой следователь марксистскую теорию знает? Жаль только, что не на том уровне, на котором мой отец (из прошлой реальности) ее знал. Так отец, в свое время, и Историю КПСС изучал, и труды Маркса-Энгельса конспектировал. А я-то помню только на уровне уроков обществознания, когда разбирал с учениками социологические и экономические теории. Но того, что знаю, для беседы достаточно.

— Значит, вы создаете стоимость, которая превышает ваши затраты? Хозяин вам и крышу над головой предоставлял, и жалованье платил, и кормили вас бесплатно. А вы, значит, создавали стоимость, которая превышала вашу рабочую силу. Правильно?

— Ну да, я про то самое и говорю, — ответил камердинер с еще более растерянным видом.

Ну вот, а я-то решил, что Меркулов «Принципы коммунизма» прочел или хотя бы «Манифест коммунистической партии». А он, судя по всему, некоторые идеи от кого-то услышал, запомнил, но не более того. Но лезть сейчас в дебри марксизма я не стану, не то сам запутаюсь, а справочников под рукой нет.

Значит, обойдусь без справочников, потому что кое-что я все-таки помню.

— Значит, я смело могу записать в протокол, что Семен Никифорович Меркулов является пролетарием? Или, как лучше — считает себя пролетариатом?

— Да как хотите, так и пишите. Можно попросту — пролетарий, — разрешил-таки Меркулов.

— Но если верить Карлу Марксу, то пролетарий — это могильщик капитализма. В данном случае я могу трактовать ваши слова как признание в убийстве.

— Так это вы как хотите, так и трактуйте, — пожал плечами Меркулов.

Нет, крепкий мне орешек попался. Ничем его не проймешь. А зайду-ка я с другого бока.

— Семен Никифорович, а вы в каких отношениях были с госпожой Перовской?

— С какой Перовской? — насторожился Меркулов.

— С Софьей Львовной Перовской, казненной за участие в цареубийстве. Или вы скажете, что книгу Маркса с поправками и пометками на дороге нашли? И записку от Веры Ковалевой отыскали на подоконнике? Семен Никифорович, у меня свидетели есть, которые знают, что вы с Перовской знакомы (соврал, свидетелей пока нет, но думаю, что будут). А теперь сами подумайте: знакомство с цареубийцей, запрещенная книга в сундуке. А потом, все до кучи — морфий, секретарь, который с утра ничего не соображал, нож, который у графа на столе лежал. Кстати, тот факт, что вы его выбросили — избавились от улики, в доказательство вашей вины пойдем. От вас даже признательных показаний не нужно, все и так ясно.

Подозреваемый вначале уставился мне в глаза, потом отвел взгляд.

— Семен Никифорович, так вы когда с Перовской-то познакомились? Расскажите уж, не томите. Помру от любопытства. К тому, это вас ни к чему не обязывает. Подумаешь, были вы некогда знакомы с будущей террористкой, и что? Воспоминания, это не признание в убийстве.

Меркулов посмотрел на меня, посопел, потом сказал:

— Я в доме господина Аренда паровую машину ставил, чтобы горячая вода по трубам из котла шла, и дом весь обогревала.

— Вот это да, — изумился я. — И как, получилось у вас паровое отопление провести?

Экс-камердинер с изумлением уставился на меня.

— Так, господин следователь, вам про знакомство с Софьей Львовной рассказывать, или про отопление?

Е-моё. А я и сам не знаю, что для меня интересней. С Перовской-то и так все ясно, и про убийство Воронцова-Дашкова он все равно мне расскажет, но про паровое отопление в нынешнем столетии я не слышал. А вдруг узнаю что-то полезное?

— А вы в двух словах, — попросил я. — Не исключено, что и это имеет отношение к делу. Так получилось или нет?

— Не, не получилось отопление провести, — покачал головой Меркулов. — Аренд пожадничал, бракованный паровик купил, а как температура в котле поднялась, он и взорвался. Ладно, что я это заранее понял, успел выскочить. Сарай, в котором паровик стоял, в дребезги разнесло, помощника моего паром ошпарило насмерть, а мне повезло. Кирпичом, правда, по спине припечатало.

— А предохранительный клапан не сработал? — спросил я.

— Так не было у него никакого клапана. Я в паровиках соображаю — и на локомобилях работал, которые лес пилят, и на машине, которую граф Кушелев в своем источнике ставил, сразу сказал, что не годится, а Аренд мне — ты дурак деревенский, ничего не соображаешь.

— Значит, паровик взорвался, а вас кирпичом припечатало? — уточнил я, осознав, что вряд ли сейчас получу информацию, нужную для прогрессорства, значит, возвращаюсь к допросу.

— Ага, кирпичом, — подтвердил камердинер. — И лежу это я, а ко мне барышня подошла, велела в дом отнести, в котором ее подруга живет.

— Подругу, часом, не Анной Павловной звали? — поинтересовался я.

— Ишь, и про это прознали…

Я только посмотрел на Меркулова загадочным взглядом, дескать — мол, следствию все известно! Спасибо батюшке, что назвал мне имена и отчества.

— Значит, барышня приказала вас в дом подруги отнести. — переспросил я. — И барышня эта Софьей Львовной оказалась?

— Она самая, Софьюшка Львовна, звездочка моя ненаглядная…

И тут камердинер вдруг всхлипнул, и зарыдал.

— Убили, Софьюшку-то мою, повесили…

Не стал утешать дядьку, а подождал, пока он прорыдается, потом заметил:

— Как я понимаю, влюбились вы в Софью Львовну?

— Да уж какая-такая любовь? Кто я, а кто она⁈ Я-то простой мужик, пусть и грамоте выучен, а она, словно зоренька ясная. Она же меня приказала в своей комнате положить, постель свою уступила, а сама рядышком, на кушетке спала. Кормила-поила с ложечки, а еще разговоры вела.

— А разговоры о чем? — поинтересовался я. — О пролетариате, и его роли в мировой революции?

— И об этом, и об эксплуатации человека человеком, А еще о том, что царская власть пошла не от бога, а люди сами себе на шею помещиков да царей посадили, а сам Христос за равенство стоял, и за то, что нельзя кому-то богатыми быть, если бедные существуют. Много чего мне Софьюшка говорила, так где все запомнить?

— А что потом?

— А потом я выздоровел, мне в помощники машиниста на паровоз предлагали пойти, а я решил, что уезжать придется, так дворником устроился, чтобы поближе к Софье Львовне быть. Потом она на Выборгскую сторону переехала, и я за ней следом. Там уже дворником не взяли, сторожем служил. Мне ведь ничего и не надо, только бы рядышком с ней, да слушать ее. А то, так и просто ее видеть, пусть и издалека.

— А что Софья Львовна?

— А что Софья Львовна? С поручениями меня посылала. Записки я относил, посылки для нее получал. Иной раз ее знакомых встречал на вокзале, помогал добираться, вещи носил.

— А она?

— А она меня за усердие хвалила. Я бы и без похвалы все делал, но, когда хвалила, благодарила, во мне аж сердце переворачивалось.

Чуть было не спросил — а за ухом она тебя не чесала, но не стал. Обидится, а я, вроде, наладил-таки контакт.

— А потом ее арестовали, а она мне книгу Карла Маркса успела передать, и спрятать велела. Сказала, чтобы потом вернул.

— А вернуть вы не смогли?

— Так где там? Она в тюрьме сидела, потом куда-то уехала. Вроде, в Крыму работала, под Симферополем. Были бы хоть какие-нибудь знакомые, спросил бы, а так и не у кого. Кого знал — тех либо арестовали, либо уехали. А тут мне брат Васька предложил в прислуги пойти. Думаю — а чего ж не пойти-то? Вдруг, если при больших господах служить стану, что-нибудь и про Софьюшку узнаю. А уж потом я узнал, что Софья Львовна среди цареубийц была. Ежели мог бы я за нее жизнь положить, положил бы, но кто же мне это даст? Так вот, жил, графу в поездках прислуживал, книжки читал. И думы свои думал.

— А что за думы? — небрежно поинтересовался я. — Переживали о Софье Львовне?

— Переживал, но Софьюшку-то переживаниями не вернешь, — вздохнул камердинер. — Я раньше думал, что царя убить, это грех, но коли Софьюшка на это пошла, значит, так и надо. Убрать царей, министров всяких, так и простым людям легче станет. Только, страшное это дело, людей убивать. И бомбы у меня нет, да и из револьвера я стрелять не обучен.

Семен Никифорович задумался, да и я, глядя на него, тоже. Мотив более-менее понятен, другое неясно.

— Семен Никифорович, мне все-таки непонятно — как же вы решились убить своего хозяина? Вернее, — поправился я, — я понимаю, что вы давно были готовы его убить, но почему именно сейчас? Почему не год или не два назад? Не четыре года, когда Софью Львовну казнили?

Меркулов усмехнулся, потер лысину, а потом, навалившись на стол, пристально посмотрел мне в глаза и заговорщическим шепотом произнес:

— Так вы меня сами и надоумили, господин Чернавский. Или, лучше сказать — господин Артамонов? Вы ведь писатель, властитель человеческих дум. Учитель и наставник.

Кажется, меня опять смогли удивить. Нет, не тому, что камердинер мой псевдоним знает — это уже не секрет, а тому, что я где-то учу убивать. Нет, не может такого быть.

Я начал вспоминать — что у меня издавалось под псевдонимом Артамонов, а что под личиной Максимова? Артамонов — это «Обыкновенное чудо», «Приключение деревянного мальчика», «Принцесса Маркса». А все остальное, когда на свет появились «Приключения Крепкогорского и Кузякина», уже выходило под фамилией Максимова. Так и нам с девчонками проще, и издателям, чтобы с бухгалтерией не путаться.Но убивали в рассказах про сыщика лишь плохишей, а в остальных даже намека на убийства не было. Вот, разве что, в «Принцессе Маркса» вахмистр Гусев косил басмачей из пулемета, но бой, это все-таки не убийство.

— И как это Артамонов вас надоумил министра зарезать?

— А вот «Вадим и его команду», разве не Артамонов писал?

— Артамонов, — кивнул я. — Но где там убийства? Там гимназисты, а также примкнувшие к ним мальчишки из числа простых обывателей, полезные дела делают: яблони от шпаны оберегают, дрова солдаткам колют, старушкам воду носят.

Вроде, все перечислил? Или что-то забыл? А, «вадимоцы» еще козу отыскали, но это детали.

Меркулов меня слушал, и ухмылялся. А потом, откинувшись назад, скрестил руки на груди и посмотрел на меня с неким высокомерием.

— А если царского сатрапа убить, такого, который ближе всех к императору стоит — это не доброе дело?

Так. А все ли в порядке у бывшего камердинера с головой? Убеждать убийцу, что убийство само по себе злое дело, я не стану. И революционеры, выходившие в царя бомбы кидать, в сановников стрелять, свои поступки «добрыми» не называли. Оправдание им искали, это да, но все равно, осознавали, что совершают убийство.

— Предположим, для вас убийство министра— доброе дело. Но «Вадим и его команда» тут при чем? Мне как автору интересно, чему же я читателей-то научил?

Долбаный Белинский. Или это был Добролюбов? Который из критиков решил, что читатели сами должны отыскать в книге скрытые смыслы, о которых автор не помышлял?

— А вы, господин литератор, меня научили, что добрые дела тишину любят, — проникновенно сообщил Меркулов. — Я вашу книжицу в Москве прочитал, когда Илларион Иванович у генерал-губернатора гостил. Книжица-то нетолстая, за полдня и осилил. Прочитал, и тут меня осенило, что же вы сказать-то хотели.

— И что же я хотел сказать? — полюбопытствовал я.

Нет, критики здесь ни при чем. Вряд ли Меркулов читает критические статьи, он сам додумался.

— А хотели вы, господин литератор сказать, что убивать сатрапов прилюдно это глупо. Шум, гам, столпотворение! Вот, взорвали того царя, а сколько хороших людей на виселицу пошло, да на каторгу? А ведь могли бы еще кого-нибудь из узурпаторов жизни лишить! Я и подумал, что ежели всех этих министров, князей великих, не говоря уже о царях, потихонечку убивать? Кому ножичком в спину ткнуть, кому яду подсыпать, а кого с лестницы столкнуть. Все шито-крыто, злодей убит, а тот, кто его на тот свет отправил, он ни при чем.

— Но вы-то все равно попались, — осторожно сказал я. — Убили хозяина, зачем-то его керосином облили, подожгли. Неужели не понимали, что вы и секретарь станете первыми подозреваемыми? А уж доказать вашу виновность это дело времени.

Меркулов порывался еще что-то сказать, но я его перебил:

— Если вы собирались хозяина своего потихоньку убить, то почему же его ночью не придушили? Подушку бы ему на лицо накинули, да сверху навалились, вот и все. Или, почему в его чай морфия не засыпали? Яд бы какой-нибудь приобрели. Понятное дело, что определили бы врачи причину смерти, но на это бы времени гораздо больше ушло. Вы мне сказали, что все должно быть шито-крыто, а нашумели так, что только дурак внимание не обратит.

— Ладно, господин следователь, ваша взяла, — решился-таки Меркулов. — Вы все правильно изложили — замыслил я его сиятельство втихую убить, а вину собирался на Новикова спихнуть. Морфия в аптеке купил, в пиво ему добавил. Думал — уляжется секретарь спать, я министра прирежу, а ножичек окровавленный господину Новикову и подложу. И одежонку его в крови вымажу, а на допросе скажу — мол, уходил Алексей Николаевич к его сиятельству, но без меня, а я спать лег, ничего не видел.

— А про мундир хозяйский, который вы на сон грядущий должны были с Иллариона Ивановича снять, тоже не подумали?

— Так где же о том подумать? — хмыкнул Меркулов. — Уже потом, задним умом допер, что надо было вначале спать уложить, а уж потом и резать. А я ведь, сначала зарезал, а потом думать стал.

— М-да… — только и сказал я.

— Боялся передумать, — признался Меркулов. — Пришел к Иллариону Ивановичу с мундиром помочь, а у него на столе нож для бумаг лежит. Вот, думаю, ежели сейчас не смогу, так никогда не смогу! Ткнул я его в спину, от себя отпихнул, чтобы кровью не вымазаться, а он и упал, да сразу и замертво. А мне тут не по себе стало. Дай, думаю, я его керосинчиком оболью, да и подожгу. Вагон изнутри сгорит, а кто докажет, что министра вначале убили, а уж потом подожгли? Пожар, он все скроет. Было у нас так на лесопилке. Управляющего убили, а потом подожгли. Остались одни головешки, кто докажет? А я на своем стоять стану — ничего, мол, не слышал, ничего не знаю. Подержат в тюрьме немножко, а потом отпустят. А я, глядишь, еще кого-нибудь из сатрапов жизни лишу.