Глава 20 · Софья и прочие

— Ваня, у тебя вообще совесть есть? — устало спросил меня Чернавский-старший.

Я не стал шутить или юродствовать, вроде того героя из фильма, который говорил, что совесть у него есть, но времени нет, а ответил так, как посчитал нужным.

— Если бы ее не было, к тебе бы не пришел, и помощи не попросил.

Батюшка вернулся совсем поздно, в одиннадцатом часу, даже ужинать пришлось без него, а тут сынок его в кабинет потащил, на странный разговор вывел. Все сразу рассказал, и даже бумажку продемонстрировал.

Но долго разговаривать не пришлось. Едва ли не сразу открылась дверь, вошла Леночка.

— Ваня, дай батюшке спокойно поесть, он голодный. — Посмотрев на отца, сказала: — Я распорядилась, ужин подогрели, все на столе. Мужские разговоры — вещь очень важная, но мужчин следует вовремя накормить.

Вот так вот, а вы говорите о патриархате. Нет уж, внутри дома все вопросы решает женщина. А скажи хозяйке, чтобы не отвлекала, так можно и голодным остаться. Лена мне в этот момент напомнила матушку. Та, помнится, тоже вначале озабочивалась о том, накормлен ли сын, а уж потом разрешала серьезные разговоры вести.

Похоже, Чернавский-старший обрадовался, что разговор придется отложить.

— Да, Ваня, давай я вначале поем, потом подумаю, — попросил отец. Посмотрев на невестку, улыбнулся, слегка привстал на цыпочки, приобнял и поцеловал ее в лобик: — Леночка, спасибо. Ты уж меня прости, что так поздно приехал.

Лена только улыбнулась с пониманием, а отец попросил:

— Шла бы ты спать, дочка, устала, небось, а мы с Иваном немножко посидим, разговор у нас важный.

— А до утра нельзя отложить? — спросила Лена, а увидев, как мы с отцом дружно покачали головами, сказала: — Распоряжусь, чтобы вам кофе сварили.

Наша хозяйка ушла распоряжаться, а мы с отцом выдвинулись к Малой столовой, где Людмила уже накрыла на одну персону. Убедившись, что на столе все на месте, наша горничная-гувернантка слегка поклонилась и ушла, оставив нас наедине.

Прежде чем приняться за поздний ужин, отец сказал:

— Золотая тебе жена досталась. И чего она в тебе нашла? Оболтус ты, и прохвост.

Ишь, как заговорил. А кто мне как-то сватал какую-то графиню Лосиху, считая, что дочь управляющего уездной казенной палатой мне не ровня? Ну, это ладно, а почему я оболтус, да еще и прохвост?

— Спасибо, ваше высокопревосходительство, на добром слове, — поблагодарил я отца с некоторой обидой.

— Да ладно тебе, — повел отец носом. — А кто ты есть, ежели не прохвост? Ты что у родного отца просишь?

А что такого особенного я попросил? Я уже успел в двух словах сообщить о находке «Капитала», предъявил записочку, и попросил, что было бы хорошо, если бы отец меня прикрыл перед императором. Мне еще немножечко доказательств собрать, чтобы точно камердинера к стене припереть.

Удивительно, что Чернавский-старший не кричит, не мечет громы и молнии, а просто ест и размышляет. А раз отец ест, я ему потихонечку стану капать на мозги.

— Понимаю, что приказ государя я обязан выполнить, но, батюшка, ты меня тоже пойми — обидно оставлять дело на самом интересном месте. Тем более, что не вижу я никаких следов террористов. Так что, ни следов, ни даже запаха революционеров нет. Как пойду Меркулова допрашивать, узнаю, откуда у него книжка Карла Маркса в переводе Лопахина.

— Лопатина, — поправил меня отец.

Точно же, Лопатина. Лопахин, это из Чехова. А батюшка-то откуда знает?

— Да, точно, — кивнул я. — Герман Лопатин, который из ссылок сбегал, по заграницам ездил. Не знаю только, куда он потом девался.

И впрямь, откуда мне знать подробности жизни народовольцев? Ладно, что помню тех, кого казнили. Кибальчича жалко, вот бы его идеи, да на мирные рельсы. Познакомился бы с Циолковским, глядишь, запустили бы мы первый спутник не в 1957 году, а в году так… тридцать втором.

— В Шлиссельбургской крепости твой Лопатин сидит, — сообщил отец. — Уж сколько ему определили — не то пожизненно, не то двадцать лет, не упомню, но точно, что сидеть ему еще долго. А там он может и «Капитал» по новой перевести, и прочие книги.

Да? Лопатин в крепости? Наверное, читал, но уже и забыл. А в крепости, так и пусть сидит, народ не смущает.

— Что еще ты про камердинера узнал? — поинтересовался Чернавский-старший. Сказал, со значением: — Мне уже доложили, что ты в особняк Воронцовых-Дашковых ездил. А коли ездил, так не только с Елизаветой Андреевной беседовал, да книгу изымал, но и с прочими слугами разговаривал.

Вот ведь, все-то товарищу министра докладывают. Делать больше нечего, как за следователями следить.

Ну да ладно. Мог бы и сам догадаться, что меня теперь взяли под постоянный надзор. Да, а мне померещилось, что теперь возле нашего дома еще один городовой бродит? Один у нас уже есть, это нормально, маршрут от Литейного до Таврического сада постовыми нахожен, а второй-то зачем? Еще, кажется, пересечение маршрутов у «фараонов» как раз возле нашего дома. Пост учредили? Так от революционеров, если что, это не спасет.

Так, сейчас не о том, а о камердинере Меркулове. Вряд ли стоит давать товарищу министра подробную биографию, но вкратце рассказать можно.

— Крестьянин, из бывших крепостных, родом из Полюстрова, — сообщил я. — Грамоте обучен, работал на паровой машине при купальне, потом на дачах. У Воронцовых-Дашковых оказался по протекции брата, который у графа в денщиках служил. После того, как старший брат спился, его на место камердинера взяли. И случилось это в году этак… семьдесят восьмом, семьдесят девятом. Получается, служил он министру шесть лет без нареканий и никаких революционных действий не предпринимал.

— Полюстрово, — задумчиво протянул отец, откладывая вилку. Кивнул на дверь: — Сходи, поинтересуйся, когда нам с тобой чай принесут. Или кофе.

Но интересоваться не понадобилось. Дверь открылась, вошли Лена с кофейником и Людмила с подносом и чашками.

— Вы сами за собой поухаживаете? — поинтересовалась супруга. Помогая горничной убрать со стола, супруга сказала: — Мужчины, я в ваши тайные разговоры не вмешиваюсь, но постарайтесь долго не засиживаться.

Леночка подошла вначале к свекру, поцеловала его в щеку, чуть выше бороды, а потом и меня.

— Ваня, ты уж меня прости, но я спать пошла, тебя ждать не стану, — сообщила Леночка. — И не забудь свой будильник на часах завести, а еще батюшку долго не задерживай.

Женщины вышли, а я, как послушный сын принялся разливать кофе. Отец, отхлебнув глоток, поморщился:

— А про сахар-то мы забыли. — Увидев, как я дернулся, чтобы побежать за сахаром (я ведь и сам кофе без сахара не люблю), Чернавский-старший остановил сына: — Ладно, и так попьем. Зато несладкого много не выпьешь.

Я послушно уселся, тоже сделал глоточек. Сказал, или, вроде бы подумал вслух:

— Батюшка, ты мне скажи — имя Софья, которой записочка адресована, тебе о чем-нибудь говорит?

— Если только Софья Перовская, — усмехнулся отец. — Другой Софьи, которая бы «Капитал» пыталась переводить, не знаю.

Вот и у меня это имя с революционеркой ассоциируется. Вряд ли в революционных кругах имелось сразу две Софьи.

— А Полюстрово тут причем?

— А в Полюстрове, Ваня, Софья Перовская одно время и проживала. И жила она на даче подруги — Анны Павловны. Вернее, не самой подруги, а отца ее мужа, господина Корбы. Муж, насколько помню, инженер, он к делам супруги никакого отношения не имел. А вот супруга, которая подруга Перовской, Анна Корба, девичью фамилию подзапамятовал, она и в покушении на государя императора участвовала, и в других делах… Сейчас должна пребывать где-то на каторге. А Софья в Полюстрове жила… Ну, мы тогда время отсчитывали от восемьдесят первого года, значит, в семьдесят первом-семьдесят втором. Еще бывала наездами позже. А «Капитал» в переводе господина Лопатина как раз в семьдесят втором и появился. А госпожа Перовская как раз и занималась тем, что делала новый перевод. Искали рукопись, да не нашли. А вот про то, что черновик мог быть по старому изданию составлен, никто тогда не подумал.

Отец замолк, попробовал кофе, сморщился. Правильно, пока мы с ним разговаривали, напиток успел остыть. Отодвинув чашку, Чернавский-старший встал, кивнул мне на дверь.

— Пойдем-ка господин следователь в кабинет, — приказал отец, а мне ничего не оставалось, как проследовать за ним. Догадываюсь, что батюшка скажет, что подобные разговоры под кофе вести не стоит.

А в кабинете, на курительном столике, совсем неожиданно для нас, обнаружились две чистые хрустальные рюмки, и блюдечко с нарезанным лимоном. Ну, кто еще мог расстараться, если не молодая хозяйка?

— Нет, золотая у тебя жена, — снова сказал отец, разливая коньяк. Посмотрев на меня исподлобья, признал: — И правильно ты поступил, что меня не послушался.

Я и сам знаю, что правильно поступил, но странно, что отец осознал свою неправоту лишь сейчас, обнаруживая, что о нем заботятся.

Сегодня от коньяка я отказываться не стал. Выпил свою рюмку, закусил лимоном. Подождав чуть-чуть, поинтересовался:

— Батюшка, ты, часом, не занимался ли делом «первомартовцев»? Ты так досконально биографию Софьи Перовской знаешь, словно сам допрашивал.

Прикинул мысленно — когда это отец успел? Он же в Новгороде был, вице-губернаторствовал.

— Нет, я делом «первомартовцев» не занимался, — покачал головой отец. — А вот делом действительного статского советника Льва Николаевича Перовского пришлось.

— Перовского, который сейчас в Совете министерства заседает, а до этого губернатором Петербурга был? Отца Софьи? — уточнил я. — А что, на него дело было открыто?

— Ну, какое-такое дело? — усмехнулся отец. — Комиссия была специальная создана, которая расследование проводила, и я в эту комиссию был приглашен. Точнее, не приглашен, а приказано было войти. Сам понимаешь, почему комиссию создали?

Надо быть дураком, чтобы не понимать. Отец государственной преступницы, подавшей сигнал бомбистам, находящийся на важном посту. Хошь не хошь, а служебную проверку провести пришлось. И еще какие-то нарекания на Перовского были, в бытность его губернатором. Не зря же его покойный император с должности снял[16].

— В комиссию по Перовскому входило семь человек, — продолжил отец. — Трое из самого министерства, и четверо из числа губернаторов и вице-губернаторов. И все сами делали, даже заключение сами писали.

Губернаторы и вице-губернаторы они тоже в ведение Министерства внутренних дел, но они не из центрального аппарата, стало быть, лица незаинтересованные. И то, что высшие чины все сами делали, без канцеляристов, тоже понятно. Не случайно же некоторые бумаги пишут только в одном экземпляре, не доверяю секретарям.

— Поганая, Ваня, это работа была, — поморщился Чернавский-старший. — Наверное, самое поганое дело, которым я в своей жизни занимался. Нет… — покачал головой отец. — Поганей было, когда в бараке лежал, в дерьме. С графом Перовским мы часто встречались, и совещания общие были. А я даже пару раз в его псковском доме бывал, когда Софья совсем юная была. И Лев Николаевич у нас в Новгороде был. Ну, ты-то про это не вспомнишь, а было.

М-да, сравнивать сложно. А уж мне точно, что не понять. Не уверен, сам смог бы служить в контрразведке или в полиции собственной безопасности. Тут нужны люди, которые не верят никому, включая близких друзей.

Возможно, что я не прав, поэтому не настаиваю на своем мнении.

— Как я понимаю, работы много было, — сказал я ради того, чтобы что-то сказать.

— Не то слово, — кивнул отец. — Нам ведь пришлось всю жизнь Софьи Львовны по клочкам восстановить, все ее письма, которые она домой посылала, прочесть. И те письма, которые ей родители посылали, тоже читали. Она-то родительские послания почти не хранила — пару штук отыскали, а у Перовских все письма дочери в шкатулке лежали. Почти два месяца разбирались, но пришли к единому мнению, что действительный статский советник Перовский к делам своей дочери не причастен.

М-да, представляю. Зато теперь понимаю, что император оставил Льва Николаевич Перовского на прежней должности не по доброте душевной, и не из-за демонстрации того, что отец за дочку не отвечаете, а потому что убедился в невиновности члена Совета МВД.

Родственные и дружеские связи могут иметь значение, а могут и не иметь. Вспомнить лишь братьев Пестелей — Павла и Владимира. Один стал руководителем Тайного общества, а второй командовал гвардейскими кирасирами, которые мятеж подавляли. Соответственно, первый закончил жизнь в петле, а второй получил чин генерал-майора гвардии.

Да и в деле Перовской было нечто похожее. Она когда-то спасла жизнь другу детства Коленьке Муравьеву, который тонул, а потом этот Коля стал ее обвинителем на процессе.

— Значит, Перовский-старший оказался непричастен к делам дочери, — констатировал я.

Отец поморщился, подумал, но все-таки дал ответ.

— Была там одна история, но ее трудно было трактовать, как прямую помощь. Арестовали как-то Софью на конспиративной квартире, почти полгода под арестом провела, вот тут отец и похлопотал. Надавил на шефа жандармов, ее и выпустили.

— Держали полгода, но обвинения не предъявляли? — догадался я.

В принципе, тут прокол в работе жандармов. Уж коли задержали, так предъявляйте обвинение, доводите дело до суда, а не держите барышню в тюрьме. Тут бы и я вмешался, будь сам на месте Перовского. И Льву Николаевичу это в вину нельзя ставить.

— Я ведь, Ваня, ни Оленьке, ни тебе тогда ничего не говорил. Помнишь ведь, как мы с матерью у деда два месяца жили? Ты еще интересовался, с чего вдруг Новгородское губернаторство в Петербург переехало?

— Конечно помню, — подтвердил я. — И дед волновался, и маменька, а ты ничего не говорил, со службы приходил мрачный. Иной раз отшучивался.

— Вот видишь, — обрадовался отец. — В те годы я бы тебе ничего и не сказал, да и ты тогда другим был. Что там студенты в службе-то понимают? А теперь, как-никак, ты следователем трудишься, сам ко всему причастен.

Я глубокомысленно покивал, дескать, прекрасно все помню, а отец, который, вроде бы, и был в курсе, что сын потерял память, но тоже о том частенько забывал. И меня, кстати, это очень устраивало. Главное, что при Леночке такие разговоры не велись, а остальное я как-нибудь да переживу.

И тут отец выдал мне еще одну полезную информацию.

— А Вера, которая записку подруге писала, скорее всего Вера Корнилова. Про эту мало что знаю, но она от туберкулеза умерла давно, под следствие не попала. Я сам-то вспомнил, потому что на квартире у Корниловых Софью и арестовали.

Отец мне сегодня много чего интересного рассказал. Может, пора самому мемуары писать, куда я буду вставлять кусочки чужих воспоминаний?

— Батюшка, а ведь я собирался Сыскную полицию озадачить, чтобы в Полюстрово людей отправили, да всю подноготную Меркулова выяснили, — покачал я головой. — А ты мне все прямо-таки на блюдечке поднес. Впрочем, — призадумался я на секунду, — агентов мне все равно туда посылать придется. Пусть выяснят, на чьих дачах трудился Меркулов.

— И что агенты тебе там нароют? — скептически усмехнулся отец. — Времени-то уже прошло уйма, кто там что вспомнит? И агенты, скорее всего, до тамошнего урядника дойдут, расспросят, а что тот им скажет?

— А что я теряю? — пожал я плечами. — Пусть поспрашивают, тем более, что там еще какие-нибудь родственники Меркуловых могли остаться. Да, еще я пошлю кого-нибудь брата камердинера поискать, если он жив еще. Да, — спохватился я. — Ты перед государем меня прикроешь?

— Ладно, господин надворный советник, ты меня убедил, — кивнул-таки Чернавский-старший. — Если понадобится, перед государем за тебя словечко замолвлю. Будем считать, что даже намека на политику нет, сплошная уголовщина.

— Вот и спасибо, — вымолвил я, словно бы переведя дух.

Понимаю, что поначалу и государь, и отец слегка психанули, решили «лучшего» следователя империи от беды упрятать, но успокоились, и все теперь войдет на круги своя.

— Ты, Ваня, подожди меня благодарить, — хитренько посмотрел на меня товарищ министра. — Ты скажи, отчего это мой родной сын, и моя невестка, своего отца и свекра обижаете?

— В смысле, мы тебя обижаем? — не понял я.

Уж я столько полезного для внутренних дел проделал (опять тавтология), что другим и не снилось. Про дактилоскопию и идею музея истории МВД молчу, а то, что я работу Сыскной полиции часто исполняю, это не в счет?

— Так в том смысле, — передразнил меня отец, — что концерты свои вы и армейцам устраиваете, и морякам, а министерство внутренних дел для вас чужое? Путилин с Виноградовым тебе дифирамбы поют, а ты? Вон, даже в гимназии выступал. Мне уже от сослуживцев стыдно.

Про моряков, тут отец прав, было такое. Но там Леночка все решила, ей захотелось Кронштадт посмотреть, а я тут вообще не при чем. А вот с гимназией все случайно получилось, не планировал. А армейцы когда? В доме деда я давал концерт не военным, а родственникам и сослуживцам старого генерала, а не военным чинам.

— Н-ну, так и нечестно, — попытался я «включить» не то Аньку, не то обиженного гимназиста, но с батюшкой такой номер не прошел.

— Нет уж, дорогой сын. Хочешь от меня услуги, изволь ответную оказать, как полагается порядочным людям, — усмехнулся Чернавский-старший.

— Так мы в Медицинском училище концерт давали, а оно в твоем ведомстве, — попытался я выкрутиться, но вспомнил, что медички до сих пор обитают в здании, принадлежавшей Военно-медицинской академии, значит, формально концерт был все-таки для армейцев. Пожалуй, спорить не было смысла, проще согласиться.

— Если Леночка возражать не станет, концерт вам будет.

Мы с отцом разошлись, когда на часах уже было почти два часа ночи. Укладываясь рядом со спящей Леной, подумал — а ведь батюшка-то у меня тоже жук. В сущности, прикрывать меня перед императором и не надо, потому что приказа я не нарушил, а вот обещание устроить концерт в МВД, он с меня вытребовал.

Ладно, мы с Леночкой все споем. И «Нашу службу, которая опасна, и трудна» и прочие. Еще можно барышень из гимназии мадам Бернс позвать, исполнят «Прекрасное далеко». Полинку в солистки определим, у нее получится.

Может, спеть господам полицейским «Мурку»? Поменять там кое-какие детали, так им и понравится.