Глава 5. Некромант
В какой-то миг вернулось ощущение времени.
Он выскользнул из непроглядной тьмы беспамятства, в которой пребывал, и следующим пришло осознание того, что «ничто» закончилось. Теперь было «здесь и сейчас».
Перед мысленным взором надоедливо замельтешили воспоминания: нужная свадьба с ненужной девушкой, жарко натопленная спальня, пальцы шарят по золоченым застежкам тяжелого оплечья, вкус девичьих губ, небо обрушивается…
Стефан стиснул зубы. Нужно было открыть глаза, но почему-то не получалось. Веки что камни.
А воспоминания лились пестрым потоком, теснились под черепом. Он прикован к ледяной наощупь плите, черный силуэт чудовища распластался на белом теле невесты, кровь стекает по подбородку, и радужки глаз багрово-алые. Его сотрясает жуткий озноб, и в кромешной темноте становится жарко, словно в самом сердце жаровни с углями.
«Я заболел», – подумал Стефан. А следующей внятной мыслью было: «и почему-то жив, до сих пор жив».
Чудовище не убило его. И означало это, что он стал всего лишь игрушкой в руках вампира. Госпожа Пустошей наиграется, растопчет его, превратит в такую же богопротивную тварь, как и она сама, а потом убьет.
Ощущения медленно возвращались. Под ладонями было гладкое полотно. Похоже, одежды на нем не оставили. Он лежит на спине, вытянув руки вдоль туловища, голова чуть повернута набок. Все та же гладкая ткань под щекой.
Стефан, после пары бесплодных попыток, все же приоткрыл глаза. Сперва все поплыло, завертелось. Зажмурился. Снова открыл, поморгал. Первым он увидел окно, снаружи забранное черной решеткой. Сквозь окно в помещение лился золотой свет Тефа, расцвечивая яркими красками гобелены, выхватывая из полумрака изящную клетку с маленькой желтой птичкой, искрясь в кувшине и стаканах из тонкого стекла.
Сам он лежал на огромной кровати с простынями лавандового цвета, по горло укутанный в мягкое пуховое одеяло.
«Новая забава госпожи», – Стефан глубоко вздохнул. В груди все сжалось, стянулось в болезненный узел.
Отвратительно…
Он был беспомощен настолько, что не мог шевельнуться. Но льющийся в окно солнечный свет и маленькая звонкая птичка волшебным образом вымыли из души страх и ощущение безнадежности. Стефан поймал себя на том, что невольно улыбается. Он все еще был жив, а это означало, что боги дали ему возможность бороться.
«Убил одного, убью и другую», – подумал он.
В голове воцарилась странная легкость. Решение было принято, осталась сущая малость – воплотить задуманное в жизнь.
Клонило в сон. Стефан прикрыл глаза, но тут как будто холодная тень перечеркнула тепло покровителя-Тефа. Он вздрогнул невольно и уставился на затянутый в атлас силуэт госпожи Пустошей.
Как она появилась в комнате, Стефан так и не заметил. Вот ее не было – и вот она уже рядом с кроватью, изящная, словно статуэтка из дорогого южного фарфора. Узкое платье из вишневого атласа сидит словно вторая кожа, обрисовывая высокую грудь и позволяя любоваться ложбинкой меж двух холмиков.
…Госпожа Пустошей медленно приближается, и яркий свет солнца скользит по дорогой ткани, играет, рассыпается кровавыми искрами. Вот она на миг останавливается перед кроватью, гладкий белый лоб пересекает едва заметная складочка. Взгляд задумчив, и сейчас как никогда похож на взгляд живого человека. Еще через мгновение вампирша уже на кровати, на коленях рядом с ним. Протягивает руку, чуть заметно касается лба холодными пальцами.
…И этого, единственного прикосновения хватило, чтобы снова начал колотить озноб. Стефан дернулся в сторону, испытывая рвотный позыв, но смог лишь чуть-чуть повернуть голову.
Вампирша нахмурилась, убрала руку. А затем очень спокойно промолвила:
– Нам нужно обсудить кое-что, князь. Но для этого ты должен прийти в себя. Полностью.
***
Стефан лежал с закрытыми глазами. Стояла ватная тишина, но при этом не отпускало скребущее чувство, что за ним очень внимательно наблюдают.
Она была рядом. Древняя нежить. Стефан время от времени ощущал легкие движения воздуха, как будто вампирша склонялась над ним.
Бессмертная госпожа – пока что – не трогала. Но и не уходила.
И невероятно сложно было лежать неподвижно и прикидываться спящим, судорожно пытаясь понять, что будет дальше.
Ему нужно было бежать.
И убить тварь.
При воспоминании о том, что тварь сделала с невинной Росинкой, к горлу подкатывала тошнота, и приходилось сжимать челюсти и дышать глубоко-глубоко.
Но как бежать, когда сил нет даже на то, чтобы сесть на кровати?
Стефан дернулся, ощутив ледяное прикосновение ко лбу, невольно открыл глаза. Что она там задумала? И тут же вжался в кровать, поскольку нежить была совсем близко, нависала над ним, опершись руками по обе стороны подушки. Взгляд непроизвольно зацепился за пухлые бледно-розовые губы, скользнул ниже. Кожа у нежити была неестественно гладкой, ни изъяна, ни морщинки. И белой как первый снег.
Все внутри скрутилось в болезненный узел, в ушах зашумело.
Вампирша молча смотрела на него, и по совершенно бесстрастному выражению лица было невозможно понять – то ли она его сейчас укусит, то ли просто свернет шею.
«Какие странные глаза», – мелькнула неуместная мысль.
Слишком светлые, почти белые, но с темными ободками по краям радужек. У людей таких глаз тоже не бывает…
– Стефан, – медленно произнесла она, как будто пробуя на вкус имя, – хватит. Надо поговорить.
«Поговорить… о чем?!!»
Но вампирша все смотрела на него, как будто ожидая ответа, и Стефан все же выдавил:
– Лучше убей.
И отстраненно посмотрел на тонкую белую шею, мечтая сжать ее… до хруста позвонков.
Госпожа пустошей тихонько вздохнула.
– Я не могу тебя убить, хоть и хотела.
И отстранилась, уселась рядом, поджав ноги, демонстрируя узкие ступни, такие же белые и гладкие, как и шея.
«Ей что-то от меня нужно, но что?», – Стефан отвел взгляд.
– Жизнь подбрасывает нам странные сюрпризы, – глухо произнесла госпожа, – ты убил Эйвана, а я не могу убить тебя, хоть и очень хотелось. Я думала, что выпью тебя досуха, князь, а тело отдам своим безмолвным ллэ, и буду наслаждаться зрелищем, как тебя раздирают на куски. Но, выходит, я не могу этого сделать. Ты оказался очень ценным экземпляром человека.
«Да неужели?» – вопрос крутился на языке, но Стефан промолчал.
Происходящее все больше походило на бред.
И, наконец, вампирша тихо произнесла:
– Я хочу, чтобы ты помог нам. Всем нам.
«Это бред, просто бред. Я простудился и умираю», – сказал себе Стефан.
Нежить в темно-алом платье, сидящая рядом на кровати, горько улыбнулась.
– Шутка судьбы, Стефан, в том, что ты – некромант мира сего. И последняя его надежда.
«Я даже не понимаю, о чем она… кто такой некромант? Последняя надежда мира?»
Он крепко зажмурился. Затем открыл глаза, посмотрел в упор на госпожу Пустошей. Говорить было тяжело, но – «пусть лучше сразу добьет, чем все это…»
– Я не буду тебе помогать. Ты – богопротивная тварь, и твое место в царстве Хенеша. И клянусь светлым именем Тефа, что, как только будет возможность, я всажу тебе в сердце осиновый кол и отрежу голову.
«Теперь – точно все».
Светлые радужки вампирши медленно алели.
Вот сейчас… она подберется ближе…и…
Стефан задохнулся, когда ледяная рука схватила его за горло, вдавливая в мягкую подушку. Белое лицо твари оказалось совсем близко, он даже почувствовал запах ее дыхания, лепестки роз с едва заметной примесью тлена. Холодная плоть языка коснулась щеки, скользнула вниз, к губам. Он дернулся, попытался вырваться – но куда там! – ведь был слабее котенка. В следующее мгновение госпожа резко отстранилась. Прошипела, сверкая алыми глазищами:
– Послушай, князь. Ты не представляешь, как мне хочется сперва ощутить тебя в себе, а затем разорвать горло и выпить до дна. Ты даже не догадываешься, насколько велики мое желание и жажда. Но все же я не делаю этого, потому что… Подумай о своем княжестве… Пустоши не вечны, когда-нибудь это закончится. Когда подумаешь, поговорим. Спокойно поговорим.
Еще через мгновение она попросту исчезла. Стефан едва успел заметить скользящее движение неживого тела.
Он остался один.
***
Стефан безуспешно пытался молиться покровителю Тефу. Начинал уже трижды, но каждый раз слова молитвы обрывались, беспомощно рассыпались бусинами.
«Наставь меня на путь истинный, наставь… Что мне делать?»
Ответ напрашивался сам собой. Вампиршу убить, рабов, ежели таковые найдутся, выпустить. Безмолвных ллэ… слишком много, чтобы убить, и слишком много, чтобы отпустить, ибо одичают.
«А ты сможешь убить Росинку?»
Стефан почти зарычал в голос. Когда убивал Эйвана-вампира, искренне верил в то, что избавляет княжество от напасти. Оказалось – нет. Место господина Пустошей заняла госпожа и все стало только хуже. Вампир Эйван приходил за кровной данью дважды в год, его вдова стала наведываться в два раза чаще.
«Ты сможешь убить Росинку?»
Ответа на этот вопрос не было, хоть и искал его в душе. Росинка стала ллэ, нежитью. И при этом была его невестой…
Стукнула дверь, отворяясь. Взгляд метнулся на звук, и в груди все вмиг взялось ледяной коркой: в спальню, ступая как заводная кукла, деловито вошла Росинка. Она была обряжена в длинный сарафан из бледно-голубого льна с вышивкой, и на первый взгляд ничем не отличалась от той девушки, с которой Стефан соединил свою жизнь в капище Тефа. Только вот взгляд был неподвижен, Росинка смотрела прямо перед собой, и глаза напоминали цветные стеклянные бусины. На вытянутых руках она несла аккуратно сложенную одежду. Приблизилась к кровати, посмотрела сквозь Стефана и, сложив ношу поверх покрывала, быстро удалилась. Дверь закрылась.
Он несколько минут лежал неподвижно, представляя, как разделается с госпожой. Потом одернул себя. Чтобы отрубить вампирше голову, нужно для начала подняться с кровати, затем найти оружие. А уж потом…
Стефан попробовал сесть. Голова закружилась, и светлая, залитая солнечным светом спальня поплыла перед глазами. Он зажмурился, задышал глубже, борясь с подступающей тошнотой. Затем кое-как, сперва перекатившись набок, сел. В висках бухало. Стефан осторожно, стараясь не делать резких движений, подобрался к краю постели, дотянулся до принесенной одежды. Его ждали чистая рубаха из небеленого, немного колючего льна, и крестьянские порты, чистые, но уже кем-то ношеные. Стефан поморщился. Сама мысль о том, что он оденет что-то, наверняка снятое с нежити, внушала отвращение. Но другой одежды госпожа не дала, а щеголять голышом тоже казалось глупым, тем паче что старые камни дышали холодом.
Пошатываясь от слабости и то и дело хватаясь за витой столбик, поддерживающий бархатный балдахин, он оделся. Затем осмотрелся еще раз. Спальня оказалась просторной, с богатой отделкой и со вкусом обставленной. Не таким представлял он жилище госпожи Пустошей, ой не таким… А маленькая желтая птичка прыгала по клетке веселым солнечным пятнышком и заливалась звонкими трелями. Откуда здесь эта птичка? Да и зачем она нежити?
Стефан, придерживаясь за стены, обошел комнату. Наткнулся на изящный, инкрустированный самоцветами столик, где стояли хрустальный кувшин и пара кубков из тонкого стекла. Стефан понюхал содержимое – пахло хмельным и сладостью спелого винограда. На мгновение заколебался, но затем решил, что госпожа не будет его травить, скорее загрызет. Руки тряслись, и он не стал наливать вино в прекрасные кубки. Отхлебнул прямо из кувшина, затем еще. Сладкое вино покатилось в желудок приятным теплом. Головокружение медленно сходило на нет.
«Уже лучше», – решил он.
Заскрипела медленно отворяемая дверь, и в комнату снова неспешно вошла Росинка. Теперь в ее белых, словно мраморных руках был поднос, уставленный съестным: ломоть мяса на блюде, квашеные овощи, нарезанный толстыми ломтями белый хлеб. Ллэ, глядя сквозь Стефана, прошагала к постели, поставила поднос на край и развернулась, чтоб уйти.
– Росинка, – тихо позвал он.
Слабая надежда еще теплилась.
– Росинка…
Ллэ медленно, словно воздух сделался густым как патока, повернулась к Стефану. А потом так же медленно, с трудом выталкивая каждое слово, произнесла:
– Она не помнит тебя, князь. И двигается только потому, что я так хочу. Магия крови сильна.
От неожиданности Стефан попятился. В груди стремительно распухал горячий ком ярости, в глазах потемнело. Проклятая тварь! И сюда влезла… Да как же земля такую носит?
– Я тебя убью, – прохрипел он, глядя в стекянные бусины-глаза бывшей невесты, – ты за все ответишь, дрянь.
Росинка покачала головой.
– Не сейчас.
И, так же медленно развернувшись, пошла прочь.
Стефан в изнеможении опустился на край кровати. И поймал себя на том, что он никогда и никого не ненавидел так, как нежить, чьего мужа он убил.
Что ж… Для того, чтобы убить вампиршу, ему нужны были силы. Для того, чтобы силы вернулись, надо есть – пусть из рук проклятой нелюди.
И он принялся за трапезу.
***
Хоромы, в которых его поселила госпожа, мало чем напоминали привычные. Хотя, казалось бы, в чем разница? Кровать – она и есть кровать. Стол – везде стол. И все же… здесь все было другим. Чужим. Стефану порой начинало казаться, что от вещей госпожи даже пахнет чем-то новым, незнакомым. Как будто давным-давно овевали это место ветра совсем иных земель, далеких и недостижимых. Взять хотя бы посуду и столовые приборы: уж княжеская-то посуда была богата, с золочением. Но никогда у Стефана не бывало на столе кубков из такого тонкого, с резьбой и золочением, стекла, да на витой ножке. И никогда не ставили на стол блюд из столь тонкого фарфора, что сквозь него можно было увидеть диск солнца.
…Стефан набирался сил. Его добросовестно кормили, и он уже не вздрагивал при виде собственной невесты, обращенной в безмолвную ллэ. Правда, желание снести голову госпоже тоже не исчезало, наоборот, укоренялось и придавало некий смысл существованию. Стефан бродил по пустым покоям, выискивая оружие. Столовые приборы, которыми сервировали трапезы, были мягкими, серебряными.
За пределы спальных покоев госпожи он выйти не мог. Все двери, которые, как он считал, могли вести в другие части замка, были старательно закрыты. Стефан изводился, пытаясь найти ход, который не оказался бы запертым.
…А потом, совершенно неожиданно, нашел. Под гобеленом, на котором были искусно вышита сцена охоты на вепря.
Узкий, темный и пропахший пылью и мышами ход уводил куда-то прочь из опостылевшей спальни. Стефан не стал медлить: взял фонарь, зажег внутри свечу. Оружия не было, но это уже и не пугало. Если бы госпожа хотела его убить, давно бы убила. К тому же, сама призналась, что он – какой-то там некромант, и что его жизнь невероятно ценна.
Поэтому он просто пошел вперед, моля Тефа, чтобы явил чудо: вывел узника прочь из замка.
Через некоторое время стало ясно, что Теф молитвам не внял. Появились ступени, ведущие вниз; Стефан спускался долго, так долго, что уже и потерял им счет. Скорее всего, он уже оказался под фундаментом замка. Но к чему эта тайная лестница, ведущая из покоев госпожи?
Потом Стефан уперся в старую низкую дверь, дерево подгнило и крошилось, доски удерживали зеленые бронзовые полосы. Помянув Хенеша, он осторожно толкнул дверь, та заскрипела надрывно и поддалась. Стефан вышел в подземелье – огромное, своды опираются на каменные столбы.
Прислушался. Царила вязкая, давящая тишина, прерываемая лишь редкими звуками падающих на камни капель.
Он поднял фонарь выше, отметил, что от свечи осталась четверть, и что, погасни она, дороги обратно уже и не найти.
Стефан усмехнулся. Да нет же. Здесь его жизни ничто не угрожает. У госпожи превосходное обоняние нежити, учует и в подземелье.
Поэтому он просто пошел вперед, прислушиваясь, вглядываясь до рези в глазах в густые тени, лишь чуть-чуть отгоняемые слабым трепещущим светом.
И вдруг ему улыбнулась удача. У стены, в паутине, тускло блеснули латы. Не веря своим глазам, Стефан шагнул туда: прислонясь к стене, сидел скелет. А рядом – тут он едва не засмеялся от радости – рядом валялся меч. Стефан поднял оружие. Лезвие подточила ржавчина, и рубиться с вооруженным латником таким клинком было совсем не сподручно. А вот отпилить голову нежити – вполне.
Стефан поклонился мертвому воину и побрел дальше. Наверное, нужно было возвращаться, от свечи остался жалкий огарок, но неясное предчувствие тянуло вперед, как будто там, среди густой и липкой тьмы, ждало его что-то важное.
Внезапно Стефан услышал новые, едва различимые звуки, которые незаметно вплелись в однообразную тишину и плеск падающих капель. Ладонь тут же вспотела, пришлось на несколько мгновений опустить на пол меч и вытереть руку о штатину. Что-то происходило… Что-то, нарушающее неподвижное спокойствие древних камней и тьмы. Что-то… неподалеку.
Слух различил едва слышимый стон, затем еще и еще.
«Тварь, – пришло понимание, – нежить…»
Стефан двинулся на звук. Сам не заметил, как одолел несколько пролетов подземной галереи. А потом вдруг вышел в просторную камеру, освещенную парой факелов, которая заканчивалась старой решеткой. Там на полу сидело несколько грязных, оборванных, но все еще живых людей. А перед решеткой… На мгновение в груди у Стефана все взялось ледяной коркой. Потеряв способность двигаться, он молча смотрел, как поверх неподвижного нагого тела мужчины распласталась вампирша. Ее голова, угнездившись на плече несчастного, мерно двигалась вверх-вниз, и с каждым движением что-то влажно чавкало. Мужчина тихо стонал, но при этом его пальцы непрестанно скользили по узкой спине нежити, алчно впивались в бедра так, как будто в сей момент сам он наслаждался любовью женщины.
Стефан шагнул вперед. Не раздумывая ни мгновения. Мыслей вообще не было, никаких, только черная, расползающаяся огнем по венам ненависть. Он рубанул наискосок, через шею вампирши, но каким-то образом не успел: тварь изогнулась так, как не способно изогнуться живое тело, ушла от удара, подставляя растерзанную плоть человека.
Стон сменился предсмертным хрипом. Нежить отскочила в угол, торопливо облизнулась, словно боясь потерять хотя бы каплю. Она была вся в крови – рот, подбородок, белая высокая грудь под черным прозрачным кружевом. Лицо скривилось, нежить зашипела, скалясь как собака. Радужки сверкнули раскаленными углями.
Стефан взглянул на человека – тому было уже не помочь. И, перепрыгивая через содрогающееся в конвульсиях тело, бросился в бой.
Нежить играючи ушла от его атаки, затем перескочила через умирающего, указала на него.
– Вот видишь, что ты наделал? Зарубил живого человека.
И рассмеялась нежным тонким смехом, словно кто-то провел вилкой по краю стеклянного бокала.
Стефан ничего не ответил. Он раз за разом наносил удары, которые должны были развалить вампиршу надвое, и каждый раз она умудрялась уклониться, ускользала, словно вода сквозь пальцы. Потом отскочила на безопасное расстояние, погрозила измазанным в крови пальчиком.
– Давай, княже. Как ты убил Эйвана, господина Пустошей? Покажи, как ты это сделал.
– Сука.
Еще удар. А она уже ушла, да так, что и не заметил.
И рассмеялась.
– Ну, покажи мне, на что способен. Иначе я буду разочарована, а когда я разочарована, у меня дурное настроение.
Он молча прыгнул вперед, выбрасывая руку с клинком вперед. Вампирша же, вместо того, чтобы в очередной раз уйти от выпада, внезапно схватила руками лезвие, дернула на себя. Стефан ощутил, что опора ушла из-под ног, а еще через мгновение понял, что лежит на полу. Рядом с мертвецом. И что на груди так тяжело, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Страшное белое лицо, перепачканное темными сгустками, оказалось совсем рядом. В ноздри ударил металлический запах крови. Алые глазищи в упор смотрели на него.
– Ну, давай же, – пропела тварь, – как ты убил моего мужа? Как?!!
Он и сам не знал. И не мог повторить, потому что, если бы мог – она бы уже давно не сидела сверху, выдавливая воздух из легких.
А потом внезапно стало легко, вампирша исчезла из поля зрения. Стефан схватил меч, озираясь по сторонам. На него из-за решетки безразлично и молча смотрели рабы. Госпожи нигде не было, только почти сорванная с петель дверь пронзительно скрипела, покачиваясь.
Тварь бежала!
Сперва он не поверил.
Нет, вампирша не могла бежать от человека.
Но и в подвале ее больше не было.
Недоумевая, Стефан пошел следом. Происходящее выглядело более чем странно. С чего бы ей – и порскнуть в темноту, как крысе?
Впрочем, некоторые ответы на вопросы он получил на лестнице, ведущей вверх. Госпожа пустошей, закатив глаза, распласталась на ступенях. Ее били судороги, на губах выступила черная пена. Острые когти скребли камень.
Стефан удобнее перехватил рукоять клинка, занес руку для удара. Вампирша его не видела, ее тело ломало и комкало, словно бумагу.
«Она убила Росинку, – Стефан сжал челюсти, – теперь я убью ее».
Посмотрел на запрокинутое лицо. На перепачканную кровью тонкую шею, которую так хотелось сжать и давить, пока не хрустнут кости. Выругался. Пнул вампиршу под ребра. По ее телу прошла последняя судорога, после чего госпожа вытянулась и резко обмякла.
«Ты мало что знаешь, князь. Но уже и не узнаешь».
От звука этого голоса, что звучал в воспоминании, Стефана передернуло. Он наклонился к неподвижной вампирше, намотал на кулак пышные волосы. Отчаянно хотелось, чтобы ей было сейчас больно. Так же, как и ему, как и тому мужчине, как Росинке. Это неправильное, темное желание, выворачивающее наизнанку душу, заставляло его поднимать тело госпожи, постепенно отрывая от ступеней.
А потом Стефан опомнился. Что он творит-то? Превращается в такую же тварь? Отрубить голову, набить рот чесноком, как и обычному ллэ… И забыть.
Но это потом. А сейчас… не мешало бы узнать кое-что у этой госпожи.
***
…Когда Стефан сделал все, что хотел, его начало потряхивать от напряжения. В душе стремительно разрасталось гаденькое и невероятно заманчивое желание наказать. Да так, чтобы она умылась кровавыми слезами, кричала от боли, валялась в ногах, моля о том, чтобы он прекратил. Стефан шагнул назад, любуясь собственной работой: теперь бесчувственная вампирша заняла место убитой ей же Росинки. Тонкие руки заломлены за голову и прикручены цепями к плоской крышке древнего саркофага. В белые щиколотки впились ржавые оковы, и ноги оказались раздвинуты совершенно непристойно. Вернее, было бы непристойно, окажись госпожа человеком. Но она являлась нежитью, тварью, которую проклял сам покровитель Теф, а посему…
Да, он нашел тот самый подвал, в котором и сам, похоже, потерял часть себя.
Стефан обошел помещение еще раз. Здесь не было ровным счетом ничего интересного за исключением ржавых цепей по углам да подозрительных потеков на стенах. Он безуспешно пытался унять противную дрожь во всем теле, как будто у него снова был жар.
Ожидание, вот что убивает. Пока госпожа не очнулась, ему не узнать, что же происходит на самом деле.
Он покосился на вампиршу. Лежит. Не шевелится. А что будет, когда очнется и обнаружит себя прикрученной цепями к мраморной плите?
Стефан мотнул головой, с силой провел руками по лицу. Будет ли она умолять о пощаде? Или же встретит смерть, словно старую подругу, что шла в гости да подзадержалась на пару сотен лет?
Белая кожа тускло светилась во мраке. Так и хотелось подойти и прикоснуться, еще раз ощутить под пальцами скользящий холодок шелка. Прикоснуться не как к женщине, упаси Теф, а как к неведомой диковинке, само существование которой – великая тайна богов.
Он отвернулся. Нет, незачем.
Потом еще раз оглянулся.
По-прежнему неподвижна с заломленными за голову руками. Белая кожа просвечивает сквозь круженое платье, которое не то что не скрывает, а лишь подчеркивает нечеловеческое совершенство тела. Лицо – спокойное, как будто у спящей невинной девы.
Правильно ли он поступает?
Возможно, надо ее просто отпустить и хотя бы выслушать?
Стефан скрипнул зубами. Да нет же, все это чары госпожи. А иначе что еще может навевать мысли о жалости? Нежить должна быть убита. И, если понадобится, он собственноручно сдерет с нее эту белую, такую нежную наощупь кожу…
– Помоги мне, покровитель Теф, наставь на путь истинный, – сорвалось невольно.
– Он не поможет, – донесся тихий, едва слышный шепот.
Стефана как пружиной подбросило. Обернулся, понял, что снова трясется, словно в лихорадке. И встретился взглядом с Госпожой Пустошей. Прозрачным, чистым и… очень понимающим.
Вампирша, чуть приподняв голову, внимательно смотрела на него. А потом усмехнулась уголком бледных губ и добавила:
– Я смотрю, ты прыткий, князь. Это хорошо.
– Хорошо?.. – внезапно охрипнув, повторил он, – хорошо?!!
Подхватив обретенный чудом клинок, двинулся к вампирше. Пол все норовил выскользнуть из-под ног, как после попойки, стены, освещенные рыжими сполохами факелов, плыли перед глазами.
Стефан остановился над вампиршей. Дышать было тяжело, сердце как будто стиснуто в костлявой лапе Хенеша.
– Твое время настало, – хрипло сказал он, – если хочешь, помолись. Возможно, Теф тебя простит.
Гопожа, не отводя взгляда, хмыкнула.
– Ты предлагаешь мне молиться тому, кого не существует?
– Не кощунствуй. Подумай о том, где будешь после смерти.
Она на миг закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Затем снова глянула на него, внимательно, изучающе.
– Отпусти. Мне есть что сказать, Стефан.
Он даже улыбнулся.
– На этом камне ты убила мою невесту.
Вампирша сделала неопределенное движение телом, которое могло означать досадливое пожатие плечами.
– И что с того? У нас есть дела поважнее, чем обсуждать никчемную девицу, которая и тебе-то была не слишком нужна. Думаешь, я не знаю, зачем ты потащил ее в капище ваших божков?
Стефан смотрел в льдистые, почти прозрачные глаза и ловил себя на том, что теряет нить беседы. Внезапно захотелось спать, до тошноты. Он встряхнулся, с ненавистью глянул на простертую перед ним вампиршу. Та безмятежно улыбалась, глядя на него из-под мягких, пушистых ресниц. Взгляд сам собой скользнул ниже, задержался на двух аккуратных холмиках. И снова – противоестественное, почти необоримое желание прикоснуться, попробовать, какова она на вкус… Улыбка госпожи стала шире.
– Отпусти меня, – полз по подземелью ее шепот, стальными клиньями вколачиваясь в виски, – отпусти-и-и…
– Нет.
Он дернулся в сторону, вырываясь из невидимых липких пут. Сказал, тяжело роняя каждое слово:
– Ты расскажешь мне все то, что хотела. А потом я тебя убью так же, как и твоего мужа.
– Хорошо, – вдруг согласилась она.
Кивнула сдержанно, улыбаясь одними губами.
А Стефан внезапно понял, что его отпустило. Подземелье перестало кружиться, дышать стало легко. Да и постыдное желание прикоснуться к аппетитной груди нежити пропало.
Вампирша прикрыла глаза, словно собираясь с мыслями, а затем заговорила. Ее голос плыл по подземелью, рождая образы давно минувших дней, и Стефан вновь подумал, что госпожа насылает на него свои чары.
Но это было не так.
– Нас было тринадцать. Тринадцать магов, и – я хочу заметить – весьма могущественных магов пожертвовали собой, чтобы остановить Разлом. Один из нас развоплотился, прочие стали теми, кем являемся по сей день. Мы питаемся от вас, Камни Крови питаются нами и все еще сдерживают его. А ты, князь, некромант. Ты сможешь все исправить, если научишься управлять магией мертвого и спустишься в Разлом. Ты сможешь освободить этот мир от безумия Разлома, от всей это мерзости. Спасешь всех.
Вампирша умолкла. Затем посмотрела в упор.
– Теперь отпусти меня, Стефан. У нас много дел.
Он покачал головой.
– Ты так и не поняла? Ты здесь умрешь, госпожа Пустошей. Я не верю в то, что ты мне только что рассказала.
– Почему? – светлые глаза опасно сверкнули, и белые руки сжались в кулаки.
– Потому что я не верю в сказки, рассказанные хитрой тварью.
Она вздохнула чуть слышно, поерзала на каменной плите.
«Ей холодно, – решил Стефан, а затем одернул себя, – да с чего ж? Она сама не теплее камня».
– Послушай, – голос прозвучал тихо, умиротворяюще, – если бы не Камни крови, которые были созданы магом Гелиссэ, ты бы меня не смог скрутить и притащить сюда… Я говорю правду.
Стефан мотнул головой.
– Ты помолилась? Если нет, то твое время истекло.
В самом деле, хватит. Ему еще возвращаться домой. Предстоит тяжелый разговор с братом, если, конечно, бой не на жизнь, а на смерть можно назвать разговором.
Поднимать меч было невыносимо трудно, как будто он вмиг потяжелел раз в десять. Стефан скрипнул зубами, чувствуя, как вздуваются вены на руках, как бешено молотит пульс.
Легко убивать, когда ненавидишь. Легко убивать, вспоминая несчастную Росу, которая уж никак не заслуживала такой участи. И вместе с этим невероятно трудно заносить меч для последнего удара, когда внимательный и спокойный взгляд серых глаз не отпускает, заставляет сбиться дыхание, когда всего на миг перед тобой не тварь и отрыжка Хенеша, а слабая и красивая женщина…
Клинок резко пошел вниз, отделяя голову от туловища.
И в то же самое мгновение Стефана дернуло назад сразу десятком холодных рук. Скрюченные пальцы вцепились в тело, впились в плоть, грозя разорвать на куски. Ллэ! Он извернулся, одного все же ткнул острием меча, второго боднул головой, но… слишком много. Пока рассказывала сказки, госпожа призвала верных слуг, безмолвных, неслышных ллэ, чтобы они удержали карающую длань.
Он почувствовал, как его оторвали от пола, приподняли, а затем ловко поставили на колени. Чья-то холодная пятерня схватила за волосы, выворачивая голову вверх.
Взгляд уперся в черное кружево платья. Ллэ освободили свою госпожу, и теперь она молча стояла и смотрела на Стефана, склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Было что-то совершенно нечеловеческое в этом, казалось бы, незамысловатом движении. Бездушное, пугающее… неживое.
– Стефа-ан, – прошептала она, касаясь холодными пальцами щеки, – если бы ты не был некромантом, то был бы давно мертв, и мои ллэ уже полакомились бы твоей плотью. Но поскольку наши переговоры зашли в тупик, и ты не слышишь меня, я предлагаю тебе вот что. Отпустите его.
Он исподлобья смотрел на кружево, сквозь которое просвечивала белая кожа, и удивленно моргнул, увидев черную кожаную плеть-семихвостку.
– Я понимаю твой гнев и принимаю твою ненависть, – как будто издалека доносился голос госпожи, – если хочешь, накажи меня. Тебе станет немного легче. Но убить себя я все же не дам.
Он не верил собственным ушам. Да за какие провинности на его голову обрушился гнев всех богов?!!
А внутри, вместе с ударами пульса, бухало – «накажи… накажи…»
Стефан сглотнул. Нет, он не будет. Это слишком… низко. И все равно без толку.
Но ненависть, извиваясь кольцами, нашептывала: «накажи… пусть и ей будет так же больно, как тебе. Как Росинке. Как многим, кого она сожрала, эта тварь».
Как во сне, пальцы сами собой сомкнулись на деревянной рукояти.
Вампирша улыбнулась ему, медленно повернулась и отошла к стене. Там взялась за ввинченные в камень кольца.
– Давай, владетельный князь. Не стесняйся, тебя никто, кроме меня и ллэ, не увидит. Но последние не могут говорить, а я умею хранить маленькие секреты.
Двигаться было тяжело, под ложечкой болело. А глаза как будто застлало туманом, исчезли куда-то безмолвные ллэ в лохмотьях, исчезла древняя каменная кладка. Впереди маячила узкая спина, затянутая в черное. А перед внутренним взором стояла Росинка в тяжелом свадебном облачении. Оплечье, расшитое камнями и жемчугом, золотые подвески в форме солнц. Полыхнула под ребрами, обжигая, злость.
И когда жар и боль в груди сделались невыносимыми, Стефан ударил. Еще. И еще.
…Наваждение схлынуло в тот миг, когда по белым щиколоткам вампирши пролегли темные струйки крови. Воздух стремительно густел, обращаясь в студень, застревая в горле.
«Теф, да что же это? Как она… до сих пор… в сознании?»
Тонкое кружево повисло лохмотьями. Вместе с кожей и мясом.
А нежить продолжала стоять у стены.
Затем медленно обернулась, все еще держась руками за железные кольца, и совершенно спокойно, как будто речь шла о совместном завтраке, поинтересовалась:
– Ну что, ты доволен? Теперь мы поговорим спокойно?
Белая щека расцвела кровавыми брызгами. Нижняя губа – прокушена, и алебастровый подбородок прочертила почти черная глянцевая дорожка.
Пальцы разжались, выпуская плеть.
И Стефан согнулся пополам, выворачивая на пол содержимое желудка.
Потом… кажется, он упал. Кажется, отполз в угол. Наверное, это было сладостное безумие, он сидел в углу, подтянув к груди колени, и рыдал взахлеб, словно маленький.
– Что… ты со мной сделала? Я же… никогда… женщин… никогда…
Внезапно он ощутил прикосновение холодного шелка ко лбу.
Ледяные руки нежити обнимали его, прижимая к себе, мягко укачивая.
– Я забыла, что такое быть человеком, – тихо сказала госпожа Пустошей, перебирая холодными пальцами его волосы, – но теперь, кажется, начинаю вспоминать.
Он не сопротивлялся. К чему? Зачем сопротивляться мертвому, когда и сам ты перестаешь быть человеком?