Глава 12

Впервые я видела Сергия таким немощным, уязвимым. Лицо было серым, губы посинели, а из грудной клетки вырывались свистящие звуки.

— Вон там, на столе… — прохрипел он, махнув слабой рукой. — Приготовил всё, что тебе надобно. С собой заберёшь.

Поднявшись, я подошла к столу. Там, в строгом порядке, стояло несколько деревянных шкатулок разного цвета и размера. Тетради с записями. Рядом лежал мешок, из которого торчали кончики всевозможных игл. Я вытащила одну – длинная, стальная, холодная. По правде говоря, она выглядела больше как канцелярское шило. Моя память услужливо подсказала: в архивах и канцеляриях такие использовали для прокалывания толстых пачек листов перед сшивкой. Для обывателя – игла. Но я-то знала правду. Это был наш инструмент, превращённый в орудие борьбы с иным миром.

Однако рядом находилось нечто, чего я прежде не видела у настоятеля. Несколько крупных архивных булавок, внешне почти обычных. Я хорошо знала такие. Их использовались для вре́менного крепления бумаг, но эти выглядели иначе: там, где обычно был кругляшок, торчали две острые металлические шпильки. Священник никогда не использовал их при мне во время обрядов.

Я снова посмотрела на отца Сергия. Он дышал тяжело, со свистом.

— Это… мне? — мой голос прозвучал глухо. — Но зачем… Вы же эти знания по крупицам собирали всю жизнь.

Старик приоткрыл глаза. В них уже не было прежнего блеска, только бесконечная усталость.

— Потому что оплошал я, Полюшка, — горько усмехнулся он, и эта усмешка перешла в кашель. — Стар стал. Руки дрожат, хватка не та. Давеча из графского сына «духовика» вытаскивал – тварь сильную, древнюю. Спешил. Тебя звать не стал... Обычной иглой его было не удержать, подцепил булавкой, да не сдюжил. Вырвался он, булавка соскочила и в ладонь вошла.

Он с трудом высвободил руку из-под шубы и протянул мне. Прямо посередине ладони багровели два точечных прокола. Кожа вокруг них была нездорового, сероватого цвета.

— Через эти ранки и вскочил, — голос его стал совсем тихим. — Недолго осталось, дочка. Жрёт он меня изнутри. Злится, что я его из тела молодого да сильного вытащил. Там бы годами пировал, а во мне что? Скоро уйду, и он со мной сгинет. А за тобой завтра прибудут. Тебе нужнее будет. И ещё... Жаргал с тобой поедет. Сам вызвался, и обер-прокурор благословил. Слушайся его, Поля. Он из тех краёв, где умеют не только молиться, но и с тенями биться.

Я вскинула на него взгляд.

— Он же неправославный, — произнесла я невольно. — Бурят. Ни разу не перекрестился. Какие молитвы? Как он будет помогать в таком деле?

Сергий посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Вера другая, а борьба единая, — тихо сказал он. — Не крестом одним изгоняется тьма. Есть люди, которым дано держать её не молитвой, а силой духа и чистотой сердца. Он из таких… Помогать будет и защитит, если понадобится.

Монах перевёл дыхание и продолжил уже слабее:

— Ты думаешь, Господь слышит только тех, кто крестится по-нашему? Нет, дочка. Отец наш небесный видит глубже. А Жаргал… поведал он мне, что внуком шамана является и с детства стоит на границе. Учили его иначе, но суть та же – не дать тьме укорениться в людях. Она одинаково смердит, и бьют её везде по-своему. Может сила его другая, но тоже понадобиться. И поверь старику, когда тебе тяжело будет, он поможет.

Я задумалась. В памяти всплыли занятия с бурятом. Его молчаливое терпение, точность движений, то спокойствие, с каким он перехватывал мою руку, если я допускала ошибку. Ни суеты, ни лишних слов.

Я не стала возражать, напоминать о канонах и правилах, которые батюшка же мне и вдалбливал в голову. Настоятель снова зашёлся в приступе. Гнев и протест вскипели во мне быстрее, чем страх. Вскочив, принялась мерить шагами тесную келью.

— Нет, так нельзя. С этим нужно что-то делать! — я остановилась перед ним. — Давайте я попробую. Я же видела, как вы это делаете. Я всё записывала!

Священник слабо замахал руками, отстраняясь.

— Не спасёшь ты меня, Поля. Только силы свои растратишь зря, а они тебе в Петербурге ох как понадобятся.

— Он вас жрёт заживо, а я смотреть буду? — я уже не говорила, а почти кричала. — Нет. Велю звать Авдотью.

Кинувшись к дверям, я увидела в коридоре того же молодого послушника, что привёл меня.

— Беги, братец, за знахаркой! Живо! — приказала я так, что тот сорвался с места, не задавая вопросов.

Отец Сергий лишь бессильно качнул головой на подушке.

— Вот упрямая девка...

Я вернулась к нему, села рядом и накрыла его ладонь своей. И в этот миг всё изменилось. Настоятель вдруг странно дёрнулся, его глаза закатились так, что остались одни белки, а рот приоткрылся в беззвучном крике. Лицо на глазах стало заостряться, черты сделались хищными, чужими.

— Отче... миленький... — зашептала я, чувствуя, как ко мне пополз ледяной холод. — Только не сейчас. Держись!

Внезапно его пальцы, стальными тисками впились в мою руку. Я вскрикнула от боли. Он резко повернул ко мне голову, и я отпрянула: белков больше не было. На меня смотрели две бездонные, абсолютно чёрные впадины.

Батюшка ухмыльнулся. Лицо его исказилось в гримасе торжествующего зла, а голос, прогрохотавший в тишине кельи, был низким, вибрирующим, чужим:

— Хочешь справиться со мной, девка? Не выйдет! Я уже в крови его, в самом сердце!

Рванула руку, вырываясь из захвата, и, не помня себя, перекрестилась. Я начала шептать молитву от козней дьявольских: ту самую, что Авдотья заставляла меня учить первой. Слова с трудом соскальзывали с губ, дыхание перехватывало.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя Святыми Твоими Ангелы…».

В этот момент за дверью послышался быстрый топот. Дверь распахнулась настежь. На пороге стояла Авдотья, тяжело дыша, а за её плечом, словно тень, возник Жаргал. Его лицо было спокойным, но глаза светились опасным, холодным вниманием. Он уже всё понял.

Знахарка с порога оценила обстановку. Она не крестилась и не причитала.

— Держи его, Жаргал! — коротко приказала старушка, вмиг растеряв всю свою доброту и благообразность.

Бурят молниеносно шагнул к кровати. Движения мужчины были лишены суеты, и он сразу навалился на плечи беснующегося старца, прижимая его к матрасу. Отец Сергий, вернее, то, что в нём сидело, – взвыл, и этот звук был нечеловеческим. Словно скрежет железа по стеклу.

— Полина, шкатулки! — крикнула Авдотья, выхватывая из-за кармана пучок сухой травы и поднося к лампе. Комнату наполнил едкий, горький дым. — Неси среднюю, с красной меткой! Булавки бери!

Метнулась к столу. Руки дрожали, но я заставила себя сосредоточиться. Средняя шкатулка. Схватив её, передала знахарке, а затем взяла в обе руки то, что она приказала.

— Куда бить? — крикнула я срывающимся голосом. Взгляд был прикован к руке настоятеля, где чернели те самые два прокола. Кожа вокруг них вздулась, по венам вверх к предплечью поползла отчётливая, пульсирующая чернота.

— В узлы бей! Где пульс черпает! — Авдотья плеснула на ладонь старца какой-то резко пахнущей жидкостью. — Жаргал, шепчи!

И тут я услышала голос бурята. Это не была молитва в привычном понимании. Он заговорил на своём языке – низко, гортанно, словно рокот камней в горах. От этого звука «чернота» под кожей отца Сергия замерла, а потом начала яростно метаться, пытаясь уйти выше, к сердцу.

Перехватив архивную иглу, как стилет, я следила за траекторией движения этой твари. Мой скромный опыт подсказывал: это не просто обряд, а охота на паразита.

— Он уходит к локтю! — крикнула я.

— Коли! — рявкнула Авдотья.

Я прижала иглу к точке над локтевым сгибом, где вена вздулась особенно сильно. Кожа была твёрдой, как подошва сапога. Проколоть было трудно, и я надавила всем весом. Раздался негромкий хруст, и из-под иглы вырвался тонкий, свистящий звук, будто выходит пар из перегретого котла. Тело отца Сергия выгнулось дугой, Жаргал едва удерживал его.

— Вторую! В ладонь, где вход был! — скомандовала старуха.

Теперь, глядя на эту странную булавку с двойным остриём, я сразу поняла, зачем она. Одной иглой паразита не удержать – он скользкий. Его нужно пригвоздить в двух точках, как бабочку к пробковой доске.

Я вогнала булавку прямо в центр ладони, в те самые проколы. Чернота в глазах Сергия начала медленно стекать вниз. Старик захлебнулся криком, и вдруг из его рта повалил густой, сероватый туман, пахнущий озоном и гнилой водой. Жаргал резко выдохнул. Его лицо покрылось испариной, но он не ослабил хватку.

Туман забился в воздухе, пытаясь обрести форму. Но Авдотья накрыла его полотном, пропитанным солью и чем-то ещё.

— В шкатулку его! Живо!

Я подставила шкатулку, обитую изнутри свинцовыми пластинами. Мы буквально затолкали туда эту вибрирующую пустоту. Когда крышка захлопнулась, я схватила свечу и запечатала воском.

Отец Сергий обмяк. Его глаза закрылись, лицо начало приобретать нормальный, хоть и бледный оттенок. Жаргал отстранился, вытирая лоб рукавом. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло одобрение.

— Справилась, — коротко бросил он.

Авдотья тяжело опустилась на табурет.

— Пригвоздили, да не выпололи до конца. Теперь, Полина, твой черёд и тех, кто прибыл с тобой. Завтра в путь.