Глава 13

На следующее утро небо обрушилось на землю. Снежная буря была такой силы, что в двух шагах не было видно даже очертаний колокольни. Ветер ревел, заметая тропы и превращая монастырь в неприступную ледяную крепость. Я не уехала ни в тот день, ни на следующий и провела в обители ещё трое суток. Это было странное время, затишья и сборов. Методично упаковывая свои вещи, я аккуратно укладывала в саквояж тетради наставника. Стихия словно дала мне время осознать всё, что произошло, и вдохнуть этот холодный воздух напоследок.

Лишь на четвёртый день, когда метель утихла, оставив после себя ослепительную белизну и сугробы в рост человека, у ворот послышался звон бубенцов. За мной прибыли два экипажа на широких полозьях. Вещи уже были убраны в сундуки Жаргалом, который всё это время хранил молчание, словно та ночь была обыденным делом. Все шкатулки и иглы, которые настоятель завещал мне, заняли своё место в багаже. Теперь это было моё единственное наследство и оружие.

Я вышла на крыльцо, и морозный воздух тут же обжёг лёгкие, заставляя окончательно очнуться от тяжёлого сна. Снег слепил глаза своей девственной белизной. На мне было дорожное пальто из тёмно-синего сукна, подбитое мехом соболя. Высокий воротник-стойка надёжно укрывал шею от пронизывающего ветра. На руках – кожаные перчатки на меху, а на голове большая меховая шапка. Я выглядела как обычная столичная дама, возвращающаяся из паломничества. И только внимательный взгляд мог заметить в моих движениях ту собранность, которую даёт знание настоящей опасности.

У ступеней ждал молодой послушник. Он низко поклонился, не смея поднять глаз, и молча жестом пригласил следовать за ним. Мы пошли по расчищенной тропинке к келье настоятеля. Снег скрипел под моими сапожками, и этот звук казался неестественно громким в застывшей тишине монастырского двора.

Когда я вошла, отец Сергий сидел в глубоком кресле, почти утопая в складках рясы. Старец казался меньше, чем прежде, словно та борьба с «духовиком» высушила его изнутри. Он был бледен, черты лица исхудавшие, как после долгой болезни, но глаза... глаза снова стали прежними. Ясными, человеческими, полными той мудрости, которую обретаешь только на краю бездны. В них не было больше строгости – лишь глубокая, бесконечная усталость человека, который передаёт свой пост.

— Прощай, Полюшка, — тихо сказал он, когда я подошла и опустилась на колени у его ног. — Моё время ушло. Силы вытекли вместе с той чёрной кровью. В Петербурге тебе будет тяжелее, чем здесь. Там тьма в атласе да в шелках ходит, её сложнее учуять.

Он протянул свою сухую, дрожащую ладонь и на мгновение коснулся моей головы, словно благословляя или передавая последний импульс своей незримой силы. Я замерла, чувствуя тепло его пальцев, пахнущих ладаном и воском. В порыве искренней благодарности я прижалась лбом к ладони, принимая эту ношу и напутствие.

— Я справлюсь, отче. Обещаю.

Старец едва заметно улыбнулся одними уголками губ и перекрестил меня широким жестом.

— Иди, — тихо произнёс он. — И помни… свет в тебе самой. Не дай ему погаснуть.

Поднявшись, я низко поклонилась ставшему близким человеку в пояс. Не сказав больше ни слова, вышла из кельи, чувствуя, как за спиной закрывается целая глава моей новой жизни.

Возле ворот ждала Авдотья. Ветер трепал полы тёмного одеяния, но она стояла неподвижно, как изваяние. Когда подошла ближе, я увидела, что её светлые, пронзительные глаза влажно блестели. Знахарка не стала говорить напутствий. Она вдруг шагнула ко мне и крепко обняла.

— Помни всё, чему училась, девка, — прошептала старушка, отстраняясь и заглядывая мне в лицо. — В столице люди злее лесных духов будут. Шею не сломай. Если почуешь, что ноша не по плечу и не сдюжишь – кличь Жаргала. Он за тобой в самое пекло пройдёт, не побоится.

Она сунула мне в карман небольшой матерчатый свёрток – сушёный корень чего-то острого и пахнущего, от этого запаха в носу засвербело.

— На, сохрани. Если морок разум затуманит, или чуять мир перестанешь – разжуй. Вытянет. Из любой хмари вытянет.

Жаргал стоял у первого экипажа, и его облик в этот раз разительно отличался от привычного монастырского. Теперь на нём было добротное, зимнее пальто и высокая меховая шапка, которые делали его фигуру ещё более внушительной и суровой.

В этом новом одеянии он выглядел не просто помощником, а настоящим телохранителем, человеком, способным затеряться в толпе большого города и в то же время готовым к любому нападению. Он стоял на фоне искрящегося снега, спокойный и невозмутимый, словно скала. Увидев меня, он просто кивнул и молча открыл дверцу.

Полозья пронзительно скрипнули по насту, и монастырь начал медленно отдаляться, превращаясь в маленькую точку среди бесконечного белого безмолвия.

Путь из Петрозаводска тянулся бесконечной белой лентой. Заиндевелый тракт вёл нас через глухие карельские деревни, где дым из труб стоял столбом, замирая в морозном воздухе. Мы останавливались в тесных трактирах, чтобы сменить лошадей и согреться горячим сбитнем. Именно там, в одной из придорожных таверн, Жаргал открыл мне свою тайну.

Тусклая свеча между нами оплывала воском, бросая длинные тени на скулы этого необычного человека. Я смотрела на его широкие, мозолистые руки, уверенно держащие кружку, и внезапно решилась нарушить наше многодневное молчание.

— Жаргал, скажи… как ты оказался там? В монастыре, среди карельских снегов. Это ведь так далеко от твоих родных мест.

Он ответил не сразу. Медленно поднял взгляд от огня, и я увидела в глазах отблеск чего-то очень древнего. Мужчина глубоко вздохнул, и его голос, зазвучал непривычно плавно:

— Предсказание было моему деду. Старик видел дальше многих, он и направил меня в эти леса. Сказал: «Иди на север, найдёшь чёрные ризы. Выйдешь к монахам, там и остаться должен».

Я затаила дыхание. Жаргал никогда не говорил так долго.

— Он сказал, что Стражница придёт, — продолжал бурят, и его взгляд стал серьёзнее. — А ещё поведал, что буду служить ей и вместе против тьмы стоять. Путь был тяжёлым. Долго я шёл, ветры карельские злые. В какой-то миг подумал: всё, не дойду. Ногу сильно поранил, кровь на снегу оставлял. Зверьё вокруг кружило, чуяло поживу…

Он на мгновение замолчал, словно снова проживая ту холодную ночь в лесу.

— И тогда я увидел кресты. Монастырь. Монахи меня уже без чувств подобрали, почти замёрзшего. Когда на ноги встал, много мы с настоятелем говорили обо всём. Но не о тебе. Отец Сергий не знал, а я ждал ровно год, Стражница.

Я смотрела на него, поражённая не только смыслом слов, но и тем, как он говорил. Исчезли обрывочные фразы и маска нелюдимого помощника. Передо мной сидел человек, который осознанно выбрал свою судьбу и ждал меня в той глуши, зная, что я приду.

— Ты ждал меня целый год? — тихо переспросила я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

— Ждал, — просто подтвердил он, снова становясь лаконичным. — Знал, что придёшь.

— Сколько же ты был в пути, Жаргал? — тихо спросила я, пытаясь осознать масштаб его преданности цели, о которой он до нашей встречи знал лишь из туманных слов деда.

Мужчина посмотрел на свои ладони, словно видел на них пыль всех дорог, что оставил за спиной.

— Долго. Две зимы проводил в дороге. Из родных степей вышел с торговым караваном, что вёз чай и пушнину по Сибирскому тракту. С ними было сытно и спокойнее против лихих людей. Но когда небо над головой сменилось и ветер принёс запах другой хвои, я понял – время пришло. Ушёл от них ночью. Свернул с натоптанной тропы и пошёл своей дорогой. Сердце вело, словно всегда знал, за каким холмом спрятаны карельские скалы.

Я смотрела на него, поражённая этой непоколебимой уверенностью.

— Значит, ты такой же, как я? — мой голос дрогнул. — Ты тоже слышишь... их? Видишь то, что скрыто за пеленой?

Бурят медленно покачал головой, и тень от его движения скользнула по бревенчатой стене.

— Могу много, но не так, как ты. Тебе больше дано. Мужской дар редко бывает таким чистым и сильным. Нам учиться долго надо, годами изнурять плоть, чтобы хоть на миг коснуться истины. Да и грехи этого мира, заботы о власти и силе, быстро застят глаза, делают их слепыми к тонкому.

Он чуть подался вперёд, и свет свечи отразился в его тёмных зрачках.

— Женщина другая. Она мягче, глубже… Чувствует саму суть жизни и смерти, потому и призвали вас. Моё дело – быть твоим мечом и щитом, пока ты смотришь в темноту. Чтобы эта темнота не коснулась тебя раньше времени.

Его голос, обычно скупой на звуки, лился ровно и веско. Получается, его дед, старый шаман или провидец, предрёк ему этот путь: идти два года в карельские леса, к православным монахам, и ждать ту, что придёт сражаться с тенями. А затем целый год молитв и боевых тренировок в ожидании женщины, которую он никогда не видел, но чью судьбу разделил заранее. Когда он закончил, я долго смотрела на пламя свечи, понимая: в Петербурге я появлюсь не одна. Со мной едет моя тень, мой щит и брат по оружию.

Столица встретила нас не парадным блеском, а колючим, пронизывающим холодом, который, казалось, выдувал саму душу. Февраль 1884 года выдался злым: это было время «кривых дорог» и серого неба, которое висело над головой так низко, что шпили соборов казались подпорками для этого свинцового брюха туч. Город задыхался в тяжёлом мареве. Копоть из тысяч угольных печей смешивалась с густым, липким туманом, который сползал с закованной в гранит и лед Невы. Воздух был плотным, его хотелось оттолкнуть руками. Жёлтые пятна газовых фонарей едва пробивались сквозь эту мглу, создавая зыбкие коридоры света, в которых люди казались лишь бесплотными тенями.

Я смотрела в окно экипажа, на проплывающие мимо доходные дома, чьи тёмные окна-глазницы прятали тысячи тайн. Петербург больше не казался мне просто местом службы. Теперь я видела его иначе: за величественными фасадами Невского проспекта я кожей чувствовала копошение «духовиков». Город был болен. Жадность, похоть, отчаяние – эти эманации буквально вибрировали в воздухе И я, со своим обострившимся слухом, улавливала этот зловещий гул.

Жаргал сидел напротив, меховая шапка почти касалась верха экипажа. Мужчина не сводил глаз с улиц, и я видела, как его ноздри подрагивают. Он тоже чуял эту городскую скверну. Мы проезжали мимо освещённых витрин магазинов, мимо спешащих чиновников в шинелях и дам в красивых шубах, но всё это казалось лишь тонкой театральной декорацией. Под ней пульсировала настоящая жизнь города – тёмная, голодная и полная паразитов.

Повозку в очередной раз подбросило на ледяном надолбе, и мои зубы невольно клацнули. Жаргал, сидевший напротив, лишь крепче сжал кулаки, покоившиеся на коленях. Взгляд оставался невозмутимым, но я видела, как напряжены плечи – городская суета и эта бесконечная тряска были ему в тягость.

Наконец, колёса заскрежетали по обледенелому булыжнику, который в этом месте был расчищен чуть лучше, и экипаж замер.

— Похоже, приехали, — тихо сказала я, скорее самой себе, чем спутнику.

Я протянула руку и кончиками пальцев стёрла изморозь с мутного, дребезжащего окна. За стеклом, в серой кисее февральского утра, проступили очертания массивного дома. На углу, под тусклым фонарём, висела обледеневшая табличка. Прищурившись, вдруг поймала себя на том, что делаю это по привычке. Скользнув глазами по фасаду, я прочитала: «Шпалерная, 22».