Глава 14

Из первого экипажа вышли офицеры, сопровождавшие нас. В утренних сумерках их шинели казались почти чёрными, а движения – механическими. Они споро подошли к массивному подъезду, над входом в который тяжело, словно насупленные брови, нависал козырёк.

Жаргал выбрался первым. Его огромная фигура на мгновение заслонила дверной проём, отсекая от холодного петербургского марева. Он подал мне руку, и я оперлась на неё, чувствуя, как под сапогами противно хрустит ледяная крошка вперемешку с солью и сажей.

В этот момент на крыльце появился человек в строгом тёмном пальто. Он не произнёс ни слова, лишь коротко махнул рукой, призывая следовать за ним. Мы вошли в подъезд, и тяжёлая дубовая дверь за нашими спинами захлопнулась с глухим стуком, отрезая лязг копыт по булыжнику.

Мужчина уверенно шёл впереди, ведя нас через анфиладу коридоров. Здесь пахло старым деревом и той специфической тишиной, которая бывает только в домах с очень толстыми стенами. Мы свернули в отдельное крыло и поднялись по лестнице во флигель. Сопровождающий остановился перед высокой дверью, провернул ключ в замке и отступил в сторону, пропуская нас вперёд.

— Его превосходительство распорядился подготовить всё к вашему приезду, — негромко произнёс он. — Располагайтесь. Прислуга прибудет через десять минут с горячим завтраком.

Затем он повернулся ко мне и, коротко поклонившись, протянул запечатанный плотный конверт с тиснением Святейшего Синода.

— Письмо от Константина Петровича, — добавил встречающий. — Его Высокопревосходительство просили передать, что экипаж прибудет ровно через два часа. Ваш спутник, — он мельком взглянул на Жаргала, — должен остаться здесь и дожидаться вашего возвращения. Таково распоряжение.

Мужчина ещё раз поклонился и быстро удалился. Его шаги мгновенно поглотила тишина коридора. Жаргал, не говоря ни слова, шагнул внутрь квартиры. Я осталась в прихожей, слушая, как он методично обходит комнаты. Пальцы, все ещё зябнущие после уличного холода, с трудом надломили сургучную печать. Развернув плотную бумагу, я впилась глазами в ровные, острые строки, написанные рукой обер-прокурора.

«Милостивая государыня Полина Андреевна,

Позвольте ещё раз выразить соболезнования вашему вдовству. Петербург – город с долгой памятью и острым слухом, а потому отныне и до особого распоряжения вы – Полина Туманова, вдова статского советника Александра Николаевича Туманова. Последние три года, пока ваш супруг неустанно трудился на благо Империи здесь, в столице, вы пребывали в затворничестве. В вашем родовом имении под Лугой, оправляясь от последствий затяжной лихорадки. Ваша нелюдимость и внезапное появление оправданы лишь необходимостью разобрать наследственные бумаги. А также для урегулирования имущественных и пенсионных дел. Квартира на Шпалерной закреплена за вами как милость ведомства за особые заслуги покойного мужа.

Ваш спутник – преданный слуга, вывезенный Тумановым из Забайкалья в одну из восточных миссий. Прошу строго придерживаться этой легенды: для Петербурга вы – вдова, ищущая покоя.

К назначенному времени, экипаж доставит вас в здание Синода. Я жду вас для принятия присяги. Помните, Полина Андреевна, что отныне ваше слово – это слово государственного служения, а ваш дар – инструмент в руках Провидения.

К. П. Победоносцев»

Я медленно опустила письмо. Присяга. Обер-прокурор не терял времени даром: он хотел закрепить наш союз официально.

Жаргал бесшумно возник в дверном проёме. Он ничего не спрашивал, и я сама протянула ему листок. Мужчина быстро пробежался глазами по строчкам. Его лицо осталось непроницаемым, но в глубине зрачков промелькнуло понимание: правила игры приняты. Он коротко кивнул, возвращая мне письмо, и этот жест означал, что роль «верного нукера» им усвоена.

Я прошла вглубь квартиры, и с каждым шагом тяжесть на душе становилась чуть легче. В гостиной уже вовсю дышала жаром изразцовая печь. Я подошла к ней, чувствуя, как кафель ласкает озябшие ладони, и на мгновение закрыла глаза.

— Ну вот мы и дома, — тихо произнесла я, обращаясь скорее к самой себе. — Если этот холодный каменный мешок можно назвать домом.

В прихожей послышался приглушённый говор и мягкий стук – заносили наши сундуки. Вскоре в дверях гостиной появились двое.

Это была пара средних лет, от которых веяло той особой надёжностью, что ценится в хороших домах превыше всего. Женщина, статная, в опрятном сером платье и тёплом платке на плечах, прижимала к себе объёмистую плетёную корзину, накрытую белоснежным полотенцем. От корзины шёл умопомрачительный аромат свежего хлеба и чего-то мясного. Рядом с ней стоял коренастый мужчина с открытым, честным лицом и внимательными глазами.

— Ваше высокородие, с приездом вас, — женщина чуть склонила голову в почтительном, но лишённом раболепия поклоне. — Я Евдокия, а это муж мой, Степан. Нам велели к вашему приходу всё приготовить, да вот припозднились малость – за горячим заезжали.

Она с заметным облегчением поставила корзину на край стола.

— Мы тут и провизии на первое время привезли, и завтрак горячий. Вы с дороги-то совсем иззябли, чай. Пока Степан с вещами поможет да самовар поставит, я в столовой накрою. А пока пойдёмте, я вам скоренько квартиру покажу.

Степан молча, но очень вежливо кивнул сначала мне, а затем Жаргалу, признавая в нём хозяина мужской части забот. В его взгляде не было страха перед «инородцем», лишь спокойное любопытство мастерового человека.

— Позвольте, — басовито прогудел он моему спутнику. — Я покажу, где ваша комната, сударь, и куда вещи барыни определять.

Они начали слаженно перетаскивать багаж. Квартира, ещё десять минут назад казавшаяся застывшим музеем, начала наполняться жизнью.

Евдокия, поправив на плечах платок, с тихим почтением двинулась впереди, открывая передо мной двери одну за другой. Шесть комнат – просторных, наполненных мягким сиянием февральского утра, который пробивался сквозь чистые стёкла. Высокие потолки с изящной лепниной не давили, а скорее давали пространство для вдоха.

Сначала мы оказались в просторной передней, где огромное зеркало в тяжёлой раме отразило мой дорожный облик: бледность и решимость в глазах. Отсюда анфилада комнат уходила вглубь квартиры. Мы прошли в залу с проникающим в высокие окна светом.

Следом открылась столовая. Массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, выглядел почти торжественно. Евдокия на ходу поправила прибор, и звон тонкого фарфора отозвался в стенах чистой нотой. За столовой обнаружился кабинет – место, которое я сразу определила для своей работы. Стены здесь были заставлены книжными шкафами, а шторы из тёмно-зелёного бархата выглядели очень дорого. Жаргал уже стоял там, молча прислонившись к косяку, и его взгляд сканировал каждый угол, каждую щель в паркете.

Дальше коридор вёл в спальню, где воздух казался более густым и тёплым. Кровать под высоким балдахином манила обещанием долгожданного сна. Напротив моих покоев, за неприметной дверью, скрывалась святая святых городского комфорта – ванная комната. Там уже вовсю хозяйничал Степан: я слышала мерный треск дров в медной колонке и чувствовала, как потянуло влажным, древесным паром. Это тепло было сейчас нужнее всего.

Завершала наш обход небольшая уютная комната, которую Евдокия назвала «чайной», или малой гостиной. Здесь было меньше пафоса, зато стояла мягкая кушетка и небольшой столик у окна.

— Вот и всё ваше царство, Полина Андреевна, — Евдокия обернулась ко мне, прижимая руки к груди. — Мы со Степаном за той дверью, на кухне да в людской обретаемся. Вы только колокольчиком кликните, мы вмиг явимся. А сейчас извольте горячего откушать, пока Степан ванну ладит.

Я кивнула, чувствуя, как стены этого дома начинают принимать нас. Жаргал прошёл мимо меня в сторону чёрного хода. Я знала, что он не успокоится, пока не проверит каждый замок и не убедится, что у этой крепости нет уязвимых мест.

Подойдя к окну, я рассматривала строгие, вытянутые в струнку фасады зданий напротив. Не оборачиваясь, спросила:

— Скажите, Евдокия, а где именно мы находимся? Это доходный дом? Кто наши соседи?

Служанка, собиравшаяся было выйти, замерла. Она замялась, неловко теребя край своего передника, и в её голосе проскользнула запинка, перемешанная с выученным почтением.

— Что вы... Какой же доходный. Это казармы Гвардейской конной артиллерии, здание ведомственное. Квартира-то служебная, к Синоду приписана, да в самом военном квартале. Тут всё строго, под присмотром, случайных людей не водится.

Она сделала шаг ко мне и немного понизила голос, словно сами стены могли обладать слухом:

— Вы уж простите, Полина Андреевна, но нам со Степаном... велено. Нам строго велено докладывать о каждом вашем шаге, о гостях и о том, куда отлучаться изволите. Вы не серчайте, служба такая, — она виновато шмыгнула носом, глядя в пол.

Я медленно повернулась к ней. На моих губах заиграла едва заметная улыбка – спокойная и почти сочувственная. Почему-то я совершенно не была удивлена.

— Ну что вы, Евдокия, — мягко произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Я всё понимаю. Служите честно, докладывайте, что сочтёте нужным. Главное, чтобы в доме был порядок, а в печи – дрова.

Служанка облегчённо выдохнула, и с её плеч словно спала невидимая гора. Она расправила передник и поклонилась, уже с гораздо большей теплотой в глазах:

— Об этом не беспокойтесь, барыня. Всё исполним в лучшем виде, комар носа не подточит. Пойду я, самовар уж поспел.