Глава 20

Колёса кареты глухо постукивали по обледенелой мостовой, и этот звук в ночной тишине Петербурга казался метрономом, отсчитывающим последние часы чьей-то жизни. Я смотрела в окно, где за полосой инея проплывали величественные и мрачные громады дворцов. Город в феврале напоминал затаившегося хищника: холодный, надменный, равнодушный к маленьким человеческим трагедиям.

Слова Соколова о запертых дверях и исчезновениях продолжали звучать в моей голове. Как эксперт я знала: не существует замков, которые нельзя открыть, и стен, через которые нельзя пройти, если знать слабые места. Но здесь... здесь правила диктовала не механика, а нечто пришедшее из тех пустот, которые мой новый дар заставлял меня видеть.

— «Холодной землёй, что не принимает мертвецов.»... — тихо повторила я его слова. — Ты хочешь сказать, что Ольга Захаровна уже не принадлежит миру живых?

Жаргал не ответил. Он лишь сильнее сжал бусины и прикрыл глаза. Из горла мужчины вырвался ровный, почти медитативный звук, словно напарник погрузился в транс. Соколов сидел напротив. Его лицо в неверных отсветах газовых фонарей казалось застывшей маской. Он знал больше, чем говорил, но, как и подобает офицеру тайной службы, выдавал информацию ровно в тех дозах, которые считал необходимыми для выполнения задачи.

Вскоре экипаж замедлил ход. Мы свернули с набережной в глубокую арку, и карета остановилась перед массивным особняком на Мойке. Здание выглядело монументально и зловеще: атланты подпирали балкон второго этажа. Их каменные лица в свете покачивающихся фонарей казались искажёнными от невыносимой ноши. Окна первого этажа были наглухо закрыты ставнями, и лишь в нескольких окнах наверху теплился тусклый болезненно-жёлтый свет.

Дверь кареты распахнулась, и Соколов первым ступил на припорошённый снегом гранит. Я последовала за ним, чувствуя, как ледяной ветер тут же попытался забраться под воротник моего пальто. Жаргал шёл следом.

Нас уже ждали. Дверь особняка открылась прежде, чем Арсений Николаевич коснулся молотка. На пороге стоял пожилой слуга в безукоризненной ливрее. Глаза старика были красными от бессонных ночей, а руки едва заметно дрожали, когда он принимал наши верхние одежды.

— Его превосходительство просили немедленно проводить вас в кабинет, — прошелестел он, избегая смотреть нам в лица.

Внутри особняк поражал своим имперским размахом и какой-то давящей, избыточной роскошью. Бархатные портьеры глубокого винного цвета, позолота на лепнине, огромные зеркала в резных рамах, которые в полумраке казались провалами в иные миры. Но во всём этом великолепии не было жизни. Воздух казался застоявшимся, пропитанным запахом лекарств. Каждый наш шаг по мраморной лестнице отзывался гулким эхом, словно дом был пуст.

Слуга провёл нас по длинному коридору, стены которого были украшены портретами предков Русакова. Суровые лица генералов и вельмож екатерининских времён, казалось, провожали нас осуждающими взглядами. Мы остановились перед высокой двустворчатой дверью из тёмного ореха. Старик трижды коротко постучал и, получив глухое разрешение, распахнул створки.

Кабинет Григория Захаровича был огромным и больше напоминал библиотеку или штаб военачальника. Стены от пола до потолка были заставлены стеллажами с книгами в кожаных переплётах. На массивном письменном столе громоздились стопки документов, карты и тяжёлое бронзовое пресс-папье. В камине бушевало пламя, но оно не давало тепла: лишь отбрасывало причудливые мечущиеся тени.

За столом в высоком кресле сидел человек. Услышав наши шаги, он поднялся — медленно, с той врождённой грацией, которая выдаёт породу и привычку к власти.

Это был он. Тот самый мужчина, которого я видела в монастыре. Григорий Захарович Русаков.

Вблизи он выглядел ещё внушительнее, чем я себе представляла. Высокий, широкоплечий, в безупречном чёрном сюртуке, он казался воплощением силы и воли. Его лицо было бледным, с резкими правильными чертами, а тёмные волосы на висках уже тронула преждевременная седина. Но самым поразительным были его глаза — зелёные, почти изумрудные, в которых сейчас полыхал пожар отчаяния, тщательно скрываемый за маской холодного высокомерия.

Наши взгляды встретились, и я вздрогнула, как от электрического разряда. От него исходила такая мощная, почти физически осязаемая аура, что у меня перехватило дыхание. Энергия человека, который привык ломать обстоятельства через колено, но сейчас столкнулся с чем-то, что неподвластно его приказам.

В ту же секунду я почувствовала, как моё сердце предательски сбилось с ритма и заколотилось, отдаваясь пульсацией в висках. Это был не страх, а нечто иное, странное, пугающее притяжение, которое я никак не ожидала ощутить здесь и сейчас.

Я вспомнила, как там, за дверью кельи, этот мужчина сомневался и раздражённо бросал слова о моей слабости. В его взгляде сейчас тоже читалось неприкрытое изучение. Он словно препарировал меня, пытаясь понять, действительно ли эта хрупкая женщина способна остановить ту тьму, что пожирала его семью.

— Подполковник, — его голос был тем самым хриплым баритоном, который я запомнила. — Вы привезли её.

Он не назвал меня по имени, не поклонился. Просто констатировал факт, продолжая смотреть мне прямо в душу своим невыносимым взглядом. Я почувствовала, как Жаргал за спиной напрягся, словно зверь перед прыжком. Сила Русакова была настолько велика, что даже мой защитник ощутил в нём если не врага, то равного по мощи противника.

— Полина Андреевна Туманова, — официально представил меня Соколов, чувствуя наэлектризованность атмосферы. — Григорий Захарович. У нас мало времени, господин камергер. Скоро полночь.

Русаков, наконец, отвёл взгляд от моего лица и посмотрел на напольные часы в углу кабинета. Их маятник качался с неумолимой чёткостью.

— Вы правы, Арсений Николаевич, — мужчина вышел из-за стола и направился к нам. Каждый его шаг казался мне оглушительным. — У нас осталось меньше часа до того, как моя сестра снова превратится в призрака и уйдёт в ночь. И если вы, сударыня, — он обратился ко мне, и в его голосе проскользнула та самая горчинка пренебрежения, смешанная с последней надеждой, — действительно обладаете тем даром, о котором так вдохновенно говорил отец Сергий... то я прошу вас показать это на деле. Сейчас.

Я выпрямила спину, подавляя странную дрожь в коленях.

— Я здесь не для того, чтобы демонстрировать фокусы, Григорий Захарович, — мой голос прозвучал удивительно твёрдо и холодно, хотя внутри бушевал странный вихрь. — Но я сделаю всё, чтобы спасти вашу сестру. Если это ещё возможно.

Русаков на мгновение замер. Его ноздри хищно раздулись, а в глубине малахитовых глаз промелькнуло нечто, похожее на мимолётное уважение.

— Тогда идёмте, — отрезал он. — Ольга в своей комнате. Она ждёт... или то, что от неё осталось, ждёт.