Глава 21

Русаков уже направился к дверям, но я не двинулась с места. Мой взгляд впился в его прямую, затянутую в дорогое сукно спину.

— Подождите. Прежде чем мы войдём к ней, скажите: кем были ваши родители... они давно покинули этот мир?

Камергер замер. Он медленно обернулся, и его нетерпение стало почти осязаемым.

— Моя мать была фрейлиной императрицы Александры Федоровны, но после замужества полностью посвятила себя дому и детям. Она сгорела от чахотки через два года после рождения Ольги. Отец, Захар Петрович, погиб, исполняя свой воинский долг. Меня и сестёр растила бабушка. К чему эти расспросы о покойниках, когда живая душа на волоске? Идёмте!

Мы вышли в огромную залу, и здесь меня буквально ударило в грудь волной ледяного воздуха. Это был не сквозняк из открытого окна, а холод иного свойства, идущий из самой глубины дома. Я невольно повернула голову и замерла перед массивным золочёным багетом.

От портрета сухой, горделиво сидящей женщины, с колючим, презрительным взглядом исходил едва уловимый, но отчётливый запах разложения. Так пахнет в комнате, где лежит ещё живой человек, но процессы распада уже вовсю хозяйничают в его теле, предвещая неизбежное. Тяжёлый дух гнили смешивался с ароматом старой пудры. Мужчины приостановились. Было видно, что Григорий недоволен моей заминкой, но я не могла отвести глаз от этого лица. Худое, с резко очерченными скулами и тонкими губами, оно было преисполнено такого презрения ко всему живому, что я непроизвольно вздрогнула. Глаза на холсте казались живыми — они следили за нами, словно хищник за добычей.

— Кто это? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал внятно.

Камергер посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я увидела отражение того же холода, что исходил от картины.

— Моя бабушка. Марфа Игнатьевна. Полина Андреевна, я с удовольствием проведу вас по моему дому и покажу все портреты. Но в другой раз.

Я заметила, как Жаргал за моей спиной тоже принюхался, его ноздри хищно затрепетали. Он почувствовал то же самое. Здесь пахло не просто прошлым, а активным голодным злом.

— Гнилое дерево, — негромко произнёс он. — Если корень отравлен ненавистью, плоды обречены на увядание.

— Григорий Захарович, — продолжила я, игнорируя его призывный жест. — Ваша бабушка... Марфа Игнатьевна. Она ведь ещё жива? Где она сейчас?

Высокопоставленный придворный чиновник поморщился. Его маска уверенности на миг дала трещину, обнажив нечто похожее на растерянность.

— В западном крыле, в своих покоях. Она давно не в себе и не встаёт уже три года. Её разум угас. К чему вы спрашиваете о ней?

Он сделал шаг ко мне, преграждая путь к портрету, словно пытаясь закрыть собой страшную правду. Его нетерпение перерастало в глухую вибрирующую ярость.

— Полина Андреевна, я ценю вашу любознательность, но через десять минут Ольга исчезнет. Снова. И если вы здесь для того, чтобы изучать живопись, то вас зря привезли!

Я перевела взгляд с портрета на Григория. В его чертах, таких же волевых и жёстких, как у старухи на картине, сейчас билось не только отчаяние, но и глубоко запрятанный страх ребёнка, который знает, что в шкафу прячется монстр.

— Вы ошибаетесь, господин Русаков, — отчеканила я. — Я не изучаю живопись, а ищу дверь, которую вы сами не видите. Ваша бабушка в западном крыле, говорите? Она ведь была не просто «не в себе». И вы об этом знаете, но молчите. Потому что признать правду страшнее, чем потерять сестру?

Соколов неловко кашлянул, пытаясь разрядить обстановку, но я уже шла дальше, заставляя мужчин следовать за мной. Я чувствовала, как холод портрета липнет к моей спине.

— Ведите к Ольге. Сейчас же. И дайте слово... Что бы ни случилось, вы не будете мне мешать. Если хотите, чтобы она дожила до рассвета.

Мы начали подъём по широкой мраморной лестнице. На втором этаже воздух стал настолько плотным, что казалось, мы входим в воду. И тут до нас донеслось пение. По коридору плыл заунывный звук: тоскливый, лишённый всякой человеческой теплоты. Сперва могло показаться, что это колыбельная матери, баюкающей дитя. Но в этом зове не было любви. Только бесконечное одиночество того, кто застрял между мирами.

— Слышите? — прошептал Соколов, его рука непроизвольно легла на эфес сабли. — Началось.

У дверей спальни Ольги застыли двое дюжих молодцов из личной охраны Русакова. Они были бледны, руки, сжимавшие ружья, заметно дрожали. Взгляды охранников были прикованы к замочной скважине, из которой, вопреки всем законам физики, медленно тянулась тонкая струйка серого холодного тумана.

— Отпирай! — скомандовал Русаков.

Замки щёлкнули — один, второй, третий. Скрежет металла резанул по ушам. Мы вошли. Комната действительно была крепостью: решётки на окнах, засовы, полное отсутствие щелей. И всё же... В центре огромной кровати под балдахином, лежала Ольга. Бледная до синевы, она казалась прозрачной, будто жизнь из неё выкачивали по капле. Её губы шевелились в такт этому жуткому «пению», хотя глаза были плотно закрыты.

Подойдя к кровати, я наклонилась к лицу девушки. Её веки едва заметно дрожали, а под ними стремительно двигались глазные яблоки. Ольга слегка приоткрыла рот, и из него вырвался шёпот, напоминающий свист сухого ветра в пустом склепе.

Она не бредила, а пела, едва разжимая мертвенно-бледные губы:

«Ты придёшь ко мне, родная,

Моё имя вспоминая.

Мы в ледяной постели вместе —

Уж не стать тебе невестой...»

Последнее слово затихло, превратившись в едва слышный шелест, похожий на выход воздуха из пробитых мехов. И в тот же миг реальность вокруг нас поплыла.

Я почувствовала, как мои веки внезапно налились свинцом, словно на каждое положили по медной монете. Воздух в спальне стал густым, как патока, и в нём снова проступил тот самый сладковатый, тошнотворный запах гниения, который шёл от портрета Марфы Игнатьевны. Мысли путались, становясь тягучими. Перед глазами поплыли серые пятна.

С трудом я заставила себя обернуться. Соколов тяжело привалился плечом к стене. Его глаза закатывались, он часто моргал, пытаясь стряхнуть наваждение. Григорий стоял посреди комнаты, нелепо мотая головой из стороны в сторону. Даже Жаргал, моя единственная опора, выглядел отрешённым: он прикрыл глаза, и его пальцы, побелевшие от напряжения, быстро и методично перебирали костяные чётки.

Соблазн был велик. Мне до дрожи в коленях захотелось просто сделать шаг вперёд, опуститься на край этой огромной мягкой кровати и прилечь рядом с Ольгой. Закрыть глаза. Позволить холоду забрать усталость, страх и эту бесконечную ответственность. Лечь и не просыпаться.

«Нет!» — эта мысль резанула сознание.

Я сильно прикусила губу, почти до крови. Резкая вспышка боли на мгновение прояснила взор. Это не усталость. Это был самый настоящий морок — древний, родовой, высасывающий волю из каждого, в ком ещё теплилась искра жизни.