Глава 22

Казалось, время застыло. Комната ощущалась призрачной иллюзией, наполненной тяжёлым спёртым воздухом. Эта атмосфера давила на грудь, лишая возможности свободно дышать. Губы саднило. Я сглотнула, и металлический привкус подействовал лучше любого нашатыря. Сознание, на мгновение погрузившееся в серую бездну, резко вернулось.

Морок отступил, но не исчез. Он колыхался у самых границ моего зрения, невесомым покровом застилая углы спальни и превращая очертания мебели в гротескные тени. Я видела, как эта мертвенная дымка, струящаяся, казалось, из самого пространства, тонкими, почти прозрачными щупальцами тянется к кровати, медленно и нежно оплетая запястья Ольги, словно невидимыми кандалами. Она напоминала паутину, которая не давала жертве пошевелиться.

Превозмогая свинцовую тяжесть в руках, я опустила ладонь в карман и нащупала небольшой свёрток. Пальцы коснулись грубой ткани, под которой скрывался сушёный корень, сунутый мне Авдотьей в день отъезда. Не знаю почему, но с самого того дня, как мы приехали в Петербург, я не расставалась с ним. Поддаваясь какой-то необъяснимой интуиции, я перекладывала его из одной одежды в другую, из дорожного костюма в домашнее платье. И даже как-то привыкла к этому резкому запаху, который теперь казался мне единственной защитой в этой действительности.

В памяти всплыли слова знахарки: «На, сохрани. Если морок разум затуманит или чуять мир перестанешь, разжуй. Вытянет. Из любой хмари вытянет.».

Развернув дрожащими руками тряпицу, я откусила кусочек жёсткого корня и начала его разжёвывать. Горький едкий сок мгновенно ошпарил горло, заставляя лёгкие раскрыться. В голове начало проясняться, зрение обрело остроту. И в этот момент я увидела, как реальность окончательно дала трещину.

Каменная стена напротив кровати, украшенная дорогими гобеленами, вдруг забрезжила призрачным светом. Она истончалась на глазах, превращаясь в прозрачную, подёрнутую инеем преграду. С той стороны в пространстве стояла молодая женщина. Её лицо, отмеченное печатью бледности и былой красоты, казалось вырезанным из лунного света. Рыжие волосы, такие же, как у Ольги, рассыпались по плечам эфемерным облаком. В глазах призрака была бесконечная лихорадочная нежность, которая пугала сильнее любого проклятия. Она тянула руки к девушке и тихо шептала:

— Доченька, пойдём со мной. Там хорошо. Там больше нет её взгляда и воли... Лизонька уже ждёт нас. Мы будем вместе, где она нас не достанет.

Это была их мать. Та, что когда-то сгорела от болезни в этом доме, теперь возвращалась, чтобы «спасти» последнюю дочь, утянув её в свою ледяную постель.

— Мама... — выдохнула Ольга, не открывая глаз. Её губ коснулась слабая блаженная улыбка, от которой мне стало по-настоящему жутко. — Мама, я иду...

Я увидела, как тонкая золотистая нить — сама суть жизни Ольги — начала тянуться к прозрачной стене, к этим зовущим рукам. Ещё мгновение, и сердце девушки остановится навсегда.

Забыв о страхе, я кинулась к саквояжу. Пальцы сорвали застёжку, и я выхватила длинную серебряную иглу. Встав между кроватью и стеной, я начала чертить в воздухе защитные знаки, в исступлении шепча молитву, слова которой путались в голове:

«Господи, огради живое от мёртвого, не дай тьме поглотить свет, верни заблудшую душу в лоно её...».

Мне казалось, что я всё делаю неправильно, и мои силы ничтожны перед этой вековой скорбью.

Призрак матери внезапно дёрнулся, черты лица исказились гневом. Она зашипела, и этот звук напомнил треск лопающегося льда:

— Не мешай мне! Отдай... отдай моё дитя!

— Жарга-а-а-л! — не оборачиваясь, закричала я, чувствуя, как холод от стены начинает сковывать мои собственные пальцы.

И в тот же миг комнату наполнил низкий вибрирующий звук, исходящий из глубины груди моего напарника. Это было знаменитое гортанное пение. Шаманский призыв, от которого задрожали стёкла в рамах. Жаргал издавал утробные рокочущие звуки, которые переходили на высокие, почти ультразвуковые тональности, разрезая морок, как острый нож режет ткань.

Соколов и Григорий, наконец, пришли в себя. Русаков замер. Его лицо побелело. Он смотрел на прозрачную стену расширенными глазами.

— Матушка?.. — прошептал он, едва шевеля губами.

Женщина метнула в его сторону непонимающий, блуждающий взгляд.

— Кто ты? Не мешай мне!

Григорий сделал шаг вперёд, его голос дрожал от подавленных слёз:

— Мама, это я... твой сын. Неужели ты совсем не помнишь меня? Зачем убиваешь Ольгу, как до этого убила Лизу? Посмотри на неё, она же живая!

Призрак долго всматривался в мужчину. Её облик то истончался, почти исчезая, то вспыхивал с новой силой.

— Сын... — наконец выдохнула она, словно с трудом вспоминая это слово.

Пока длились эти душещипательные семейные разборки, я снова метнулась к саквояжу, мельком взглянув на Ольгу. Её дыхание было едва заметным, поверхностным, но она всё ещё была здесь. Я схватила шкатулку и архивные булавки для изгнания, но мою руку перехватил Жаргал.

— Она не сущность, Полина, — твёрдо сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Нельзя её так... шкатулкой. Душа уйти должна. Упокоится сама.

— Что же делать? — я чувствовала, как паника подступает к горлу.

Бурят на секунду задумался, а затем принюхался ко мне.

— Корень Авдотьи? — спросил он, и я кивнула. — Отломи кусок, положи Ольге в рот. Это вернёт ей силы, привяжет к телу. А с духом... с духом говорить надо. Обещать защиту ребёнку. Нет ничего сильнее материнского оберега. Только вот всё помутилось у неё от горя. Забыла она, как оберегать живое от зла. Проклятье старухи наложилось на её любовь, и она теперь не понимает, что убивает. Спасти хочет, забрав к себе.

— Григорий Захарович! — мой голос прозвучал резко, разбивая стеклянный звон призрачного наваждения. — Помогите своей матери! Говорите с ней! Она не понимает нас. Только боль свою чувствует...

Русаков вздрогнул и снова сделал шаг вперёд, протягивая руку, но не решаясь коснуться ледяной преграды.

— Мама... — голос мужчины сорвался, превратившись в хрип. — Посмотри на меня. Это я, Гриша. Твой маленький Гриша, которому ты пела про синюю птицу... Помнишь? У старого пруда, где цвели кувшинки... Ты обещала, что мы всегда будем вместе в этом доме. Но ушла... И оставила меня здесь одного.

Призрак женщины замер. Её лихорадочные движения прекратились, она медленно повернула голову к сыну. В её глазах, полных потустороннего тумана, на мгновение промелькнула искра узнавания, смешанная с невыносимым страданием.

— Гришенька?.. — прошелестела она, и этот звук был похож на шуршание сухих листьев. — Мой мальчик... Ты стал таким большим... Но здесь опасно. Марфа... она заберёт вас. Она выпьет ваши души, как выпила мою. Я должна спасти Оленьку. Лиза уже со мной, ей спокойно и больше не страшно...

— Нет, мама, послушай! — Григорий упал на колени перед кроватью сестры, одной рукой сжимая её безжизненную ладонь, а другую протягивая к призраку. — Не забирай её! Умоляю тебя, не лишай меня сестры. Ты думаешь, что спасаешь. Но ты убиваешь дочь прямо сейчас! Мы защитим её. Я клянусь тебе памятью отца и Лизы. Я больше не позволю бабушке властвовать над нами. Я вырос, мама. И смогу уберечь Ольгу здесь, на земле.

Я видела, как по щекам этого сурового, закрытого мужчины покатились слёзы. В этот момент он не был дворянином или хозяином положения. Это был просто осиротевший ребёнок, который так и не выплакал своё горе.

Пока он говорил, я быстро отломила кусочек корня Авдотьи. Его запах теперь казался мне самым живым и правильным ароматом в этом доме. Я осторожно разжала губы Ольги и положила горькую щепу ей на язык.

— Глотай, родная... живи, — шептала я, чувствуя, как от пальцев Жаргала, лежащих на моём плече, исходит ровное, уверенное тепло.

Затем я подняла взгляд на призрачную женщину.

— Посмотрите на меня! — властно произнесла я, вкладывая в слова всю силу православной веры и своего дара Стражницы. — Я – Полина Туманова. Та, кто видит скрытое и исправляет кривое. Даю вам слово: я остановлю проклятье Марфы. Мы найдём способ разорвать эти цепи. Ваша жертва не должна быть напрасной. Оставьте Ольгу нам. Дайте ей шанс прожить ту жизнь, которую отняли у вас. Любовь не должна убивать, она должна давать силы бороться!

Призрак матери задрожал. Её облик начал двоиться, то становясь чётким, почти осязаемым, то рассыпаясь на тысячи серебристых искр. Она переводила взгляд с меня на плачущего сына. И в её чертах проступало осознание того ужаса, который она чуть не совершила.

— Защити её... — выдохнула она, и в этом выдохе уже не было холода могилы, лишь бесконечная материнская мольба. — Обещай...

— Обещаю, — твёрдо ответила я.

Стена завибрировала. Призрачный свет начал меркнуть, медленно втягиваясь обратно в камень. Фигура женщины таяла, становясь прозрачной дымкой, пока окончательно не растворилась в воздухе. В ту же секунду Ольга на кровати судорожно вздохнула, и её ресницы дрогнули. Золотистая нить жизни, едва не оборвавшаяся минуту назад, вспыхнула ярче и надёжно закрепилась на груди девушки.

Морок исчез. В комнате стало пронзительно тихо. Лишь было слышно частое прерывистое дыхание Григория.