Глава 25

Внимательно наблюдая за камергером, я замечала каждую тень, пробегающую по его лицу. В его рассказе о покойном муже Марфы Игнатьевны промелькнуло слово «купец», и в моей голове сложилась картина. — Ваше превосходительство, — мой голос прозвучал мягко, — позвольте предположить... Марфа Игнатьевна так яростно оберегала чистоту вашего рода именно потому, что величие было куплено и выслужено? Ведь графский титул, как я понимаю, это заслуга вашего отца, Захара Петровича. Его доблести на поле боя. А до этого... была лишь купеческая хватка её мужа и огромные капиталы, которые не давали ей пропуска в высший свет?

Я видела, как мои слова попали в самую цель. Григорий Захарович медленно поднял на меня глаза, и в них отразилось тягостное признание. Он тяжело опустился в кресло, словно груз прошлого, наконец, придавил его к земле. — Вы удивительно проницательны, Полина Андреевна, — начал он тихим надтреснутым голосом, и в этом признании я почувствовала странное облегчение. — Мой дед Пётр Русаков был купцом первой гильдии. Из тех, кто начинал с лотка, а закончил миллионными оборотами и постройкой церквей. Он был человеком широкой души, но страшным в своём гневе. А бабушка Марфа... была дочерью такого же «железного» заводчика. Они пробили нам дорогу в свет золотом и мозолями, но этого ей было мало. Власть застилала глаза. Марфа Игнатьевна хотела, чтобы наша семья была не просто богата, а «белее снега» в глазах аристократии. Дедушка сделал всё, чтобы дать сыну блестящее образование. Но всего остального мой отец добился сам. Император пожаловал Захару Петровичу дворянское достоинство и высокий титул графа. За истинную воинскую доблесть, успешные кампании и неоценимую помощь государству его наделили правами человека, входящего в элиту, но...

Мужчина тяжело вздохнул, и я заметила, как дрогнули его пальцы, сильнее сжавшие кожаный подлокотник кресла. — С одной стороны, я горжусь своими предками, — начал он тихим надтреснутым голосом. — Эта кровь дала мне силы выстоять при дворе, где за спиной всегда шепчутся о «вчерашних лапотниках». Но с другой... эта же купеческая жадность до превосходства сгубила мою мать. Убила Лизу и чуть не лишила меня младшей сестры. Он замолчал, глядя в пустоту перед собой.

В этой тишине голос Жаргала прозвучал неожиданно весомо. — Портрет нужно сжечь, — напомнил он спокойно. — Пока он висит, дом не будет принадлежать живым. Встретившись взглядом со своим помощником, я медленно кивнула. — Он прав, ваше сиятельство, — твёрдо сказала я, обращаясь к Русакову. — Нам нужно избавиться от портрета как можно скорее. И ещё... По поводу Ольги Захаровны. Будет лучше, если мы оградим её сейчас от этого дома. Здесь всё пропитано злобой и вековой тьмой. Она слишком слаба. Вашу сестру нужно увезти отсюда немедленно. Камергер вскинул на меня растерянный взгляд. В его глазах отразилась мучительная работа мысли. — Она... она выдержит дорогу до «Дубков»? Это наше имение под Сестрорецком. — Сколько туда добираться? — коротко спросила я. — К полудню, думаю, будем на месте. Если заложим быстрых лошадей. Я покачала головой. Хмарь за окном не сулила лёгкой прогулки, а состояние Ольги было критическим. — Ваше сиятельство, за окном февраль. Девушка на грани, она не выдержит долгого пути. У меня есть предложение: перевезём её в мою квартиру на Шпалерной. Места там хватит. Главное, у меня будет возможность защитить её лично, если возникнет опасность. К тому же Жаргал будет рядом. Он разбирается в снадобьях и восточной медицине. Его настойки поднимут на ноги любого... — я на мгновение замялась, вспомнив своё непростое утро и ту ясность, которую вернули мне его капли. — Я испытала их действие на себе. Это верное средство. Жаргал выступил вперёд, сложив руки на груди. В его осанке было достоинство человека, знающего цену своим словам. — Истинная правда, — подтвердил он. — Я смогу помочь. Под присмотром Полины Андреевны вашей сестре станет легче.

Русаков замялся. Я видела, как в нём борются аристократическая чопорность и страх за сестру. Перевезти незамужнюю девушку в частную квартиру к вдове... Свет мог бы счесть это верхом неприличия. Но в этот момент в глубине дома что-то глухо и страшно треснуло. По полу кабинета потянуло ледяным сквозняком, хотя окна были плотно закрыты, а массивная люстра над нашими головами едва заметно качнулась, отозвавшись тонким хрустальным звоном.

Этот звук стал последней каплей. Камергер вздрогнул и посмотрел на меня так, словно я была единственным человеком, способным удержать обломки его мира. — К чёрту приличия! — выдохнул он, и в его голосе снова прозвучало чистое отчаяние. — Полина Андреевна, я доверяю сестру, вам. Я сейчас же... поговорю с ней. Она послушает меня. Он стремительно вышел из кабинета, направляясь в покои Оленьки. Я повернулась к подполковнику Соколову, который всё это время хранил молчание.

— Арсений Николаевич, ваш экипаж? — коротко спросила я. — В карете тепло, — кивнул Соколов, доставая часы. — Я ещё ранее распорядился кучеру не гасить жаровню. Вы с Ольгой Захаровной поместитесь там вдвоём. Барышня не успеет замёрзнуть. Доедем быстро: Шпалерная в паре вёрст. — А вы? — я взглянула на него, поправляя перчатки. — Мы с Григорием Захаровичем и вашим помощником двинемся следом верхом, — отчеканил подполковник. — Так надёжнее. Полина Андреевна, надобно поторопиться. Скоро придут люди... подготовить Марфу Игнатьевну в последний путь. Чем меньше народу увидит наш отъезд, тем лучше.

Камергер вернулся через четверть часа. Вид у него был измождённый, но решительный.

— Ольгу собирают, — глухо произнёс он. — Я решил, что она отправится к вам одна. Без горничной. Полина Андреевна, у вас есть кому за ней присмотреть? В её состоянии...

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, — ответила я, стараясь сохранить голос ровным. — Моя Евдокия состоит на службе у обер-прокурора. Она из тех, кого учили не задавать лишних вопросов и действовать быстро. Служанка справится.

— Тогда я спокоен. Мне нужно распорядиться запрягать...

Договорить он не успел. Из парадного зала донёсся оглушительный грохот, от которого зазвенели стёкла в книжных шкафах. Мы вскочили и бросились в коридор. Огромный портрет старухи Марфы сорвался с анкеров и лежал на паркете, выгнувшись, словно живое существо. Прибежавшие на шум слуги замерли в дверях.

— Прочь! Уйдите за двери! — властно скомандовала я, осадив их жестом.

Подойдя ближе, я похолодела: глаза Марфы на холсте в багровых отсветах камина вдруг налились адским фосфоресцирующим огнём. Они двигались, следя за нами. Жаргал замер рядом. Его лицо стало каменным.

— Ты видишь, Полина? Сущность всё-таки проросла в ней, — прошептал он. — Просто сжечь не поможет. Придётся запечатывать.

Коротко кивнув, попросила.

— Принеси саквояж. Быстрее!

Жаргал метнулся в кабинет и через мгновение поставил саквояж на небольшой мраморный столик. Мои пальцы сами нашли нужный инструмент: длинную архивную булавку из тёмной стали и шкатулку с двойным дном, в которую мы недавно запечатали «духовника», терзавшего настоятеля.

Я закрыла глаза. Слова древних клятв поднялись из глубины души, и молитва сама сорвалась с губ:

— Светом незримым, словом несказанным, властью, на крови замешанной, заклинаю тебя, тень бесплодная! Оставь плоть земную, оставь мир суетный, в сталь обратись, в плен вечный затворись!

Раздалось яростное шипение, словно на раскалённую плиту плеснули водой. Свечи в зале стали гаснуть одна за другой, погружая нас в багровый сумрак от всполохов огня в камине.

— Жаргал, помогай! — крикнула я.

Бурят встал напротив, сложив ладони, и завёл низкую вибрирующую мантру. Его гортанные звуки сплетались с моими словами, создавая физически ощутимое давление. Портрет на полу затрясся и пошёл волнами. Не теряя ни секунды, я с силой вонзила булавку в то место, где под краской должно было биться сердце старой хозяйки.

Раздался оглушительный нечеловеческий вой. Из-под острия, пачкая золочёную раму, густо хлынула иссиня-чёрная дурно пахнущая кровь.

— Властью, данной мне. Именем Стражницы, что стоит на границе между тьмой и светом! Приказываю: вернись туда, откуда пришло!

Чернота на глазах стала стягиваться к игле, накручиваясь на неё нитями. Портрет бледнел, скукоживался, превращаясь в безжизненную тряпку. Жаргал уже протягивал мне открытую шкатулку. Я с силой вогнала булавку в бархатную подушечку. Выдернула булавку, оставляя темноту в ткани, и с грохотом захлопнула крышку. Схватив ближайший подсвечник, я щедро залила замок и щели горячим воском.

Шкатулка в руках бурята ещё несколько секунд билась, как пойманная птица, а затем затихла.

Сделав шаг к мужчинам, я покачнулась. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Две схватки с нечистью за одни сутки выжали из меня все соки. Жаргал вовремя подхватил меня под локоть.

— Теперь жгите, — выдохнула я, указывая на жалкий остаток холста.

Русаков и подполковник, подавленные увиденным, подхватили раму. Григорий Захарович самолично разбил дерево в щепки и зашвырнул остатки в камин. Огонь жадно вцепился в добычу. В пламени черты Марфы Игнатьевны в последний раз исказились в жуткой гримасе и рассы́пались искрами. Камергер задвинул тяжёлую заслонку. Внутри всё загудело, а где-то глубоко в вытяжке раздался протяжный затихающий вой.

— Вот теперь можно ехать, — Григорий вытер руки тряпкой и кивнул на выход.

У дверей, в тени колонн уже стояла Оленька. Она была похожа на хрупкую фарфоровую куклу: бледная, укутанная в меха, с абсолютно отрешённым взглядом. Горничная поддерживала её под руку.

Спустившись по ступеням парадной, я с наслаждением вдохнула свежий воздух. Удивительно, но ночью, когда мы ехали сюда, вовсю бушевала зима, и снег лепил в стёкла. А теперь утренний сумрак был наполнен первыми ароматами весны. Арсений Николаевич помог девушке забраться в карету. Прежде чем встать на приступку, я обернулась и в последний раз посмотрела на дом. Где только что окончилась земная история женщины, добровольно впустившей в себя тьму.

Я перекрестилась. И, войдя в экипаж, опустилась на сиденье рядом с графиней.