Глава 26

Следующие пять дней прошли в относительном спокойствии. Но то утро, когда мы вернулись на Шпалерную, осталось в памяти до мельчайших подробностей.

Светало. Морозный туман висел над улицами, когда наша измученная процессия ввалилась в прихожую моей квартиры. Воздух в доме казался непривычно тёплым после ледяного дыхания улицы и могильного холода особняка Русаковых.

Евдокия встретила нас у дверей. Окинув цепким взглядом бледную, едва держащуюся на ногах Ольгу, подполковника Соколова с потемневшим от усталости лицом и осунувшегося камергера, она не проронила ни слова. Никаких ахов, вздохов и лишних вопросов: в этом была вся профессиональная суть служанки.

— Устройте барышню в дальней гостевой, там теплее всего, — тихо распорядилась я, снимая пальто. — И как только закончите, Евдокия, сообразите нам крепкого горячего чая и чего-нибудь перекусить. Подайте всё в мой кабинет.

Я кивком указала Соколову и Его Светлости на двери кабинета, приглашая пройти и немного прийти в себя. Мужчины молча подчинились. Их тяжёлые шаги гулко разносились по утренней тишине квартиры.

— И ещё кое-что, — окликнула я служанку, когда та уже уводила Ольгу, бережно поддерживая под локоть. — Как только освободитесь, жду вас в кабинете. Приведите с собой Маняшу.

Евдокия коротко кивнула и скрылась в коридоре с оцепеневшей девушкой.

Жаргал тем временем собирался уйти к себе. Но у самых дверей он остановился и обернулся ко мне. В его тёмных глазах читалась привычная сосредоточенность.

— Полина, мне нужен корень Авдотьи, — негромко произнёс бурят, протягивая раскрытую ладонь. — Я примерно понимаю, как усилить его свойства. Это лекарство гораздо быстрее поможет графине и поставит её на ноги.

Я без колебаний достала заветный корень и вложила в его руку.

Направляясь в кабинет, чувствовала, как с каждым шагом наваливается усталость. Мужчины уже расположились в креслах. Вид у обоих был помятый, но в глазах Арсения Николаевича читалась та самая служебная цепкость, которая не покидала его даже после бессонной ночи.

Сев за стол, я не стала тратить время на предисловия и подробно, в деталях изложила всё, что произошло утром на мосту. Подполковник слушал молча, лишь изредка кивая, пока я быстро дописывала официальный рапорт. Когда чернила подсохли, протянула ему плотные листы.

— Арсений Николаевич, — я посмотрела ему прямо в глаза, — прошу вас поспособствовать тому, чтобы Маняша осталась у меня. После того, через что эта девчушка прошла, она уже не сможет быть просто служанкой в обычном доме. Несчастная увидела изнанку мира и теперь знает, что потустороннее — не сказки. К тому же нагрузка на Евдокию теперь удвоилась. Лишние руки мне не помешают.

Соколов принял бумаги и спрятал их в папку.

— Сегодня же переговорю с Константином Петровичем и испрошу разрешения у обер-прокурора. Думаю, он не откажет.

Григорий Захарович, до этого сидевший неподвижно, подал голос:

— Я тоже не останусь в стороне. Мне всё равно нужно нанести визит Победоносцеву, и я лично замолвлю слово.

— Благодарю, — я слегка склонила голову и перевела взгляд на камергера. — И ещё одно… Ваше превосходительство. Я так понимаю, о событиях сегодняшней ночи в вашем доме мне не нужно упоминать в официальном рапорте?

Мужчина облегчённо и в то же время горько кивнул:

— Да, Полина Андреевна. Ваша помощь была частным случаем, моей личной просьбой. Не сто́ит предавать это огласке в ведомственных бумагах.

— Хорошо. Но, надеюсь, вы не будете против, если я законспектирую всё произошедшее для своего личного архива. Константин Петрович, — я позволила себе слабую ироничную усмешку, — возложил на меня ещё и эту «почётную» должность – быть архивариусом ведомства.

В этот момент дверь тихо отворилась, и вошла Евдокия. На широком серебряном подносе дымился чай в тонком фарфоре. Аромат мясного пирога и ватрушек мгновенно заполнил комнату, напомнив нам всем, что мы не ели целую вечность. Бесшумно расставив всё на столике у дивана, прислуга низко поклонилась и замерла.

— Простите, ваше высокородие... Когда нам с Маней можно будет войти для разговора?

— Минут через десять приходите, — ответила я.

Служанка кивнула и также тихо исчезла за дверью. Я поднялась, чтобы пригласить мужчин к столу, но пол под ногами вдруг предательски качнулся. Видимо, напряжение последних часов и очередной откат после изгнания сущности сказались разом.

Русаков мгновенно оказался рядом и подхватил меня под локоть, не давая упасть.

— Полина Андреевна! Послушайте, нам и так всё ясно, — в его голосе звучала искренняя забота. — Нет никакой надобности мучить себя и разговаривать сейчас со служанками. Можете не беспокоиться о формальностях. Девушку официально переведут к вам на службу, жалованье будет выписано из моих личных средств.

Он мягко, но настойчиво усадил меня обратно.

— Выпейте чаю и немедленно идите отдыхать. Мы с подполковником сами отправимся в ведомство и всё устроим. Я оставляю Ольгу вам со спокойным сердцем. Вижу, что здесь ей действительно помогут прийти в себя. А мне... мне нужно заняться бумагами и подготовкой к похоронам.

Григорий Захарович тяжело вздохнул. И я поняла, что его ждёт не менее мрачный день: теперь предстояло предать земле ту, что едва не погубила их род.

Мужчины поднялись разом. Скрип кожаных кресел прозвучал в тишине кабинета как сигнал к окончанию долгого затянувшегося бдения. Арсений Николаевич привычным жестом поправил мундир. Камергер застегнул пуговицы сюртука, но в его движениях всё ещё сквозила нервная дрожь.

Несмотря на слабость, я всё же встала и пошла провожать мужчин к выходу, чувствуя, как под ногами слегка плывёт пол. В этот момент дверь боковой комнаты отворилась, и в коридор бесшумно, словно тень, скользнул Жаргал.

— Разговаривать с Маняшей будете? — спросил он, обращаясь сразу ко всем нам. Голос его был сух. — Девица на кухне сидит, лица на ней нет, того и гляди, чувств лишится.

Я устало прислонилась к дверному косяку и отрицательно покачала головой.

— Нет, Жаргал, сейчас не будем. У господ к ней вопросов нет. Тем более, Арсений Николаевич обещал всё устроить, чтобы девушка осталась у нас официально. Пусть успокоится.

Бурят медленно кивнул, соглашаясь, но взгляд его оставался колючим.

— Это правильно, — произнёс он, переводя взор на подполковника. — Но я всё же расспросил её, где она жила до этого. Что за барыня на неё такую напасть наслала? Проверить бы, кто эта бывшая нанимательница. Узнать надобно: может, Маня не первый случай.

Соколов, уже взявшийся за ручку входной двери, тут же встрепенулся. Его профессиональный интерес вспыхнул мгновенно, вытесняя сонливость.

— А ведь правда, Полина Андреевна! — воскликнул он, оборачиваясь. — Как же я сразу не сопоставил? Был ведь рапорт... Давеча, буквально вчера его читал. В ведомстве поговаривают о странных смертях в доходных домах у Пяти углов. Находят мёртвых старух, но одеты они в девичьи платья, а некоторые и в кружева, словно на выданье собрались. Видимо, всё-таки нужно допросить вашу спасённую, адрес узнать.

Жаргал на мгновение прикрыл глаза, будто вспоминая услышанное.

— Не надо её лишний раз пугать. Адрес она мне назвала. Говорит, особняк у канала... — он на секунду запнулся, подбирая непривычные названия. — Вторая Рождественская, дом тринадцать, кажется. Я сам могу наведаться туда, вроде как работу поспрашивать или дрова предложить. Только вот город не знаю, заплутаю в этих колодцах.

Соколов энергично закивал.

— Если силы имеются, то поехали с нами прямо сейчас! Заодно познакомлю вас с группой жандармов, которые прикреплены к вам с госпожой Тумановой. Лишним не будете, а дело ждать не станет.

Помощник посмотрел на меня, безмолвно спрашивая разрешения. Я одобряюще кивнула. Внутри шевельнулось чувство облегчения: очень важно, чтобы он как можно скорее адаптировался к Петербургу, завёл свои связи. Мужчина, лишённый дела — это пороховая бочка, особенно если он обладает такой силой, как Жаргал. Без цели они начинают чахнуть, а от бездействия в голову лезет дурное.

— Поезжай, Жаргал, — мягко сказала я. — Познакомься с господами жандармами, осмотрись. Глядишь, и друзей среди них обретёшь, нам сейчас любая дружеская помощь не помешает.

Он коротко кивнул и снова принялся облачаться в пальто. В этот момент из кухонного коридора показалась Евдокия. Из-за её спины, как испуганный зверёк, выглядывала Маняша. Служанка уже переодела девушку: теперь на ней было строгое платье горничной с белоснежным накрахмаленным передником. В этом наряде при свете утра я смогла разглядеть Машу получше. Она оказалась действительно прехорошенькой: правильные черты лица, огромные голубые глаза. Её красота была простой и чистой, как полевой цветок. Увидев в дверях господ, обе торопливо и низко поклонились.

Попрощавшись с подполковником и Русаковым, я закрыла за ними дверь и, наконец, позволила себе выдохнуть.

— Евдокия, я спать, — обессиленно пробормотала я, поворачиваясь к женщинам. — Больше сил нет никаких.

— Всё готово, ваше высокородие, — Евдокия подошла ближе, её лицо смягчилось. — Постель согрета, в комнате протоплено. Кушать будете? Бульон свежий. Пирожки, правда, вчерашние.

Я покачала головой, чувствуя, как перед глазами плывут круги.

— Нет. Только чаю принеси мне в спальню. И я в постель — с ног валюсь. Вы только за Ольгой Захаровной смотрите в оба. Маню рядом посади. Если что-то неладное заметите, тень какая или бредить начнёт, сразу будите меня. Не жалейте и не смотрите, что сплю. Я за графиню сейчас головой отвечаю перед Богом и её братом. Поняли меня?

Евдокия серьёзно кивнула, а Маша лишь судорожно сжала пальцами край передника, преданно глядя на меня. В её глазах я видела тихую благодарность.

Зайдя в спальню, я вдохнула запах чистого белья. Окно было зашторено, создавая уютный полумрак.

Евдокия поставила чашку на прикроватный столик. Я не стала ждать, пока чай остынет, взяла графин и плеснула холодной воды прямо в горячий напиток. Выпила всё в несколько жадных глотков. Чувствуя, как тёплая жидкость проникает в желудок, согревая изнутри и окончательно расслабляя натянутые, как струны, нервы.

Из последних сил я сбросила платье и нырнула под тяжёлое одеяло. Натянула его до самого подбородка, прячась от всего мира. От холода петербургских мостов и жутких воспоминаний о бабке Марфе.

Едва веки сомкнулись, тьма перед глазами стала плотной, бездонной и удивительно милосердной. Сознание соскользнуло в глубокий сон, и последним, что я услышала, было мерное, едва уловимое тиканье часов на стене, отсчитывающих первые минуты моего покоя.