Глава 29

Последующие несколько дней тянулись в непривычном, почти тягостном спокойствии. В ведомстве про меня словно забыли. Никаких новых поручений не поступало. Даже вечно занятой Арсений Николаевич заглядывал лишь с короткими визитами вежливости. Он справлялся о нашем здоровье, приносил свежие новости и неизменные коробочки с нежнейшим миндальным печеньем и засахаренными фиалками из модной кондитерской «Вольф и Беранже».

В такие моменты Соколов задерживался на добрых полчаса, чтобы пристойно отпить чаю. Я замечала, как светлеет лицо Ольги при его появлении, и всякий раз находила благовидный предлог, чтобы покинуть гостиную. Ссылалась на недописанное письмо или мигрень, я оставляла их наедине. Возвращаясь, неизменно ловила на себе мимолётный, но бесконечно благодарный взгляд Его благородия. Подполковник вскорости откланивался, унося с собой шлейф аромата дорогих сигар и казённой строгости. Дни снова становились пресными, однообразными, похожими один на другой.

Если, конечно, не считать моих вылазок по мебельным лавкам. Обойдя несколько, я пыталась объяснить столярам, какая именно конструкция ящиков мне нужна для систематизации архива. Но натыкалась лишь на непонимающие взгляды. Помогла Оленька. Она посоветовала заглянуть в мебельный магазин Гамбса. Именно там, среди изысканных гарнитуров, я нашла то, что искала: строгие дубовые модули, идеально подходящие для моей будущей картотеки. Заказав доставку на Шпалерную, я почувствовала первое за долгое время удовлетворение.

Был и ещё один примечательный эпизод. Официальное знакомство с группой жандармов, прикреплённых ко мне для охраны и особых поручений. Подполковник представил их мне, когда я в сопровождении Жаргала наведалась в ведомство, чтобы получить разъяснение по одному делу: несколько листов в папке отсутствовало, и я надеялась получить помощь от своего командира.

Пятеро мужчин выстроились в ряд, и в каждом чувствовалась та особая закалка, что отличает людей, столкнувшихся с «изнанкой» мира.

— Позвольте представить, Полина Андреевна, — официально произнёс Соколов. — Ваши люди, входящие в группу.

Они представлялись по очереди, чётко называя чины и фамилии, а я, вопреки этикету, дотошно выспрашивала у каждого об их способностях. В моём деле нужно точно знать, на что «годен инструмент».

— Ваше высокородие, — выступил вперёд первый, крепко сбитый детина с кулаками размером с добрую тыкву, — унтер-офицер Сидор Потапов. Обо мне слава простая: пуля не берёт, отскакивает ровно горох от стенки. Коли стрелять начнут, вы за мою спину вставайте, не прогадаете.

Вторым был щуплый, невзрачный ефрейтор с бегающими глазами.

— Алексей Сомов, — представился он, нервно потирая руки. — Я, госпожа Туманова, тайники да схроны кожей чую. Ни одно двойное дно или фальшивая стена от меня не укроются. Если в доме вещь какая с умыслом припрятана, то сразу так ладони гореть начинают, что хоть в снег суй.

Рядом с Сомовым стоял рядовой Илья Кольцов, бледный юноша с лихорадочным блеском в глазах.

— Стоит нечисти или ведьме какой ко мне на версту приблизиться, у меня зубы ныть начинают нестерпимо, — прошептал он. — Чем ближе зло, тем сильнее боль. Живой колокол я, Ваше высокородие.

Четвёртый, фельдфебель Степан Разин — тёзка знаменитого бунтаря, что вызывало иронию — обладал странным даром «тяжёлого слова»: если он приказывал стоять, человек буквально врастал в землю, теряя волю к движению. А пятый, молчаливый ефрейтор Пётр Лукин, умел наводить «морок невнимания». Мог пройти мимо любого часового, и тот бы его в упор не заметил.

Запомнив каждого и выразив своё восхищение их способностями, я попрощалась с ними и вернулась к своим делам. Теперь, когда ящики из магазина доставили, кабинет преобразился. Степан принёс тонкие деревянные дощечки, на которых я собственноручно вывела чёрной краской подвиды: «Родовые проклятия», «Сущности низшего порядка», «Медиумные искажения». Я установила коробы в пазы новых шкафов у стены, и вид этой упорядоченности наполнил меня спокойствием.

Я сидела за столом, пытаясь вникнуть в архивные бумаги. Со всеми этими событиями никак не удавалось полностью погрузиться в процесс, но сегодня я была твёрдо намерена разобрать всё по категориям. В планах было закончить отчёт по делу Русаковых. Я обещала Григорию Захаровичу сохранить подробности в тайне, но зафиксировать всё в личной картотеке была просто обязана.

Дверь скрипнула. Продолжая писать, делала вид, что ничего не замечаю. Это в очередной раз заглянула Маша. Я вздохнула, чувствуя, как внутри шевелится раздражение, но сдержалась. Девушка после своего спасения считала, что обязана по гроб жизни, и буквально ходила за мной по пятам. Мне даже пришлось привлечь Евдокию, чтобы та загрузила подопечную работой. Но Маняша оказалась невероятно расторопной. Она схватывала всё на лету, дело в руках спорилось. И уже через полчаса снова была у моего порога.

— Барыня Полина Андреевна, — шептала она, заглядывая в кабинет, — не надобно ли чего? Может, чернил подлить или перья починить?

— Иди занимайся делом, — не оборачиваясь, отвечала я.

— Так всё переделала уже, — отвечала она с деревенской простотой, прислоняясь к косяку. — Евдокия Петровна вон ворчит, что я больно шустрая. А мне всё за вами присмотреть охота, чтобы не занедужили от бумаг-то этих страшных…

Такая забота вызывала улыбку и раздражение. Давно меня так назойливо не опекали. Единственным моим спасением были вечера с Ольгой. Её Мария ужасно стеснялась, почитая за «настоящую графинюшку». А когда появлялся Жаргал, она и вовсе, потупив взгляд, бочком улепётывала в людскую.

— Маша, что опять? — обернулась я, услышав знакомое топтание.

Девчонка тут же расплылась в озорной улыбке, отчего её вздёрнутый носик в веснушках мило сморщился.

— Барынька Полина Андреевна! Евдокия такую кулебяку испекла с рыбой, аж ум затуманивается. Принести вам кусочек с чайком? Ольга Захаровна уже отведала и в гостиной отдыхают возле камина с книжкой новой. Видать, интересно там... Я спросила, когда постель готовить, так она и не ответила, зачиталась видать. Да и вы всё в бумагах... Вон какая бледная. Покушать вам надобно.

Я прикрыла глаза. Какая непосредственность!

— Маняша, я работаю. Мне некогда. Как закончу, покличу тебя. Пожалуйста, не мешай.

Маша всплеснула руками, искренне удивляясь:

— Да разве ж это работа: в буквы смотреть? Это только мужчинам всё знать надобно. А барышням: вон как графине, книжки любовные читать да глаза мечтательно закатывать...

Глубоко вдохнув, я приготовилась позвать Евдокию и попросить её избавить меня от этой наивной заботы. Но в этот момент в прихожей раздался стук входной двери.

Маняша выглянула в коридор, испуганно пискнула и зашептала:

— Барин Жаргал пришёл! Ой, пойду я... Боюсь я его. Как глянет своими тёмными глазами, так у меня душа в пятки. Оно и понимаю, что добрый человек ваш инородец, но всё одно — страсть как боязно. Сурьёзный он мужчина.

Она исчезла мгновенно. Через минуту в дверях показался Жаргал. Его лицо, как всегда, не выражало лишних эмоций, но в руках он держал запечатанный конверт из плотной бумаги.

— От Григория Захаровича, — коротко произнёс он. — Просил передать лично в руки.

Помощник протянул мне конверт. Бумага была дорогой, плотной, а почерк — размашистым и уверенным, мужским. Я почувствовала, как сердце пропустило удар.

«Милостивая государыня Полина Андреевна, — писал Русаков. — Моя благодарность Вам не знает границ: боюсь, что бумага не передаст и сотой доли того, что я испытываю. Прошу Вас, подготовьте Ольгу Захаровну. Десятого числа я приеду забрать сестру. Ближе к ночи, чтобы не привлекать лишнего любопытства и досужих языков. Надеюсь на Ваше понимание и... на скорую встречу.».

Я перечитала последние строки дважды. «Надеюсь на скорую встречу.». В этих словах, простых на первый взгляд, сквозило нечто большее, чем простая вежливость. Между строк читалось его присутствие: пронзительный взгляд изумрудных глаз, тепло руки, когда он помогал мне выйти из экипажа.

— Его превосходительство просил передать, что всё будет исполнено точно в срок, — добавил Жаргал, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Как ты, Полина? Твои глаза говорят, что ты не отдыхала.

Аккуратно сложив письмо, я почувствовала, как кончики пальцев едва заметно покалывает.

— Я в порядке, Жаргал. Просто... работы много. И, кажется, Маняша права: мне действительно сто́ит выпить чаю. Ужинать будешь? Составишь мне компанию? Я сейчас распоряжусь.

Бурят едва заметно улыбнулся и качнул головой:

— Я сам. Сейчас переоденусь и попрошу Евдокию накрыть в малой столовой.

Через четверть часа мы уже сидели за столом. Жаргал умылся, облачился в домашнюю одежду и выглядел посвежевшим. Я с удовольствием слушала его неторопливый рассказ о нашей группе жандармов. Их совместной и сплочённой работе в последние дни. И, надо сказать, характеристики моего помощника были куда точнее официальных рапортов Соколова. Его сухие, меткие замечания про столичную «уставщину» заставили меня искренне рассмеяться. Я только сейчас осознала, как мне не хватало присутствия моего напарника, этих немногословных, но всегда бьющих в цель комментариев по делу.

Отставив пустую чашку, Жаргал посмотрел мне прямо в глаза, и его голос стал серьёзным.

— Графине можно ехать, Полина. Я всё сделал. Там даже духу не осталось от той старухи Марфы. Дом чист, как степь после ливня.

Я облегчённо выдохнула, чувствуя, как гора свалилась с плеч.

— Спасибо, брат, — тихо сказала я.

Бурят на мгновение замер, словно это слово — «брат» — коснулось чего-то глубоко внутри него. Затем он медленно выпрямился, сложил ладони в ритуальном буддийском жесте у груди и почтительно поклонился мне. В этом жесте было признание равенства и той неразрывной связи, что закрепилась между нами после прибытия в этот огромный и опасный город на Неве.