Глава 28

На четвёртый день пребывания Ольги в моей квартире на Шпалерной, у парадного подъезда остановилась карета с гербами. Отчего-то моё сердце замерло и сделало кульбит. Я наблюдала в окно, как на тротуар ступил Григорий Захарович. Его движения, обычно исполненные сановного достоинства, в этот раз казались какими-то заторможенными. А плечи, привыкшие нести груз государственных забот, непривычно поникли.

Когда он вошёл в гостиную, Ольга сидела в кресле у окна. На ней было простое домашнее платье, волосы аккуратно убраны под сеточку, а на коленях лежал томик стихов. Солнечный свет мягко золотил её лицо, и в этом свете она выглядела почти здоровой. Лишь лёгкая бледность напоминала о пережитом.

Григорий замер в дверях. Холёное лицо гостя, привыкшее носить маску придворного бесстрастия, дрогнуло. Он быстро подошёл к сестре, склонился и запечатлел долгий, почти благоговейный поцелуй на её лбу.

— Оленька... — голос прозвучал глухо, с надрывом. — Слава Богу. Поверить не могу, что вижу тебя такой… окрепшей.

Ольга улыбнулась и коснулась его руки тонкой изящной ладонью:

— Жаргал и Полина Андреевна совершили чудо, брат. Мне намного лучше.

Русаков выпрямился, и его взгляд, полный невысказанной благодарности, обратился ко мне.

— Полина Андреевна, — официально произнёс он, — я бесконечно вам обязан. Но прежде чем я позволю себе расслабиться, прошу вас уделить мне время. Нам необходимо переговорить в кабинете.

Молча кивнув, я жестом пригласила Григория за собой. Как только дверь кабинета закрылась, отсекая нас от безмятежности гостиной, Григорий Захарович словно потерял опору. Он не сел, а почти рухнул в кресло, прикрыв на мгновение глаза. Я заняла место напротив, за своим письменным столом, сохраняя положенную дистанцию.

— Если бы вы знали, через что мне пришлось пройти, — выдохнул он, наконец, открыв глаза. В них застыла тень пережитого кошмара.

Я внимательно смотрела на осунувшееся лицо собеседника, ожидая подробностей. Понимая, что похороны такой женщины не могли быть обычными.

— Рассказывайте всё по порядку, ваше превосходительство, — произнесла я ровным спокойным голосом, настраивая его на деловой лад. — Что происходило в доме после того, как мы уехали?

— Это было выше всех моих сил, — начал он, глядя в пространство перед собой. — Когда я вернулся, то сделал всё, как вы велели. Мы начали отчитывание в тот же вечер. Три дня и три ночи над телом бабки Марфы непрерывно читали Псалтырь.

Достав платок, граф вытер лоб, хотя в кабинете было прохладно.

— Чтецы менялись каждые два часа. Молодой дьякон на вторую ночь просто выбежал из комнаты с криком. Клялся, что покойница открывает глаза. Старый монах, которого прислали из Свято-Троицкой лавры, держался дольше всех, но и у него голос сорвался. Он сказал мне: «Тут не смерть, ваше превосходительство, тут что-то смерти не подвластное», — на виске камергера запульсировала жилка.

— Старший иеромонах сказал мне прямо: «Тяжёлая душа, Григорий Захарович. Земля такую не ждёт, а небо не принимает.». Я организовал похороны по второму разряду — всё, как подобает нашему роду. Без излишней пышности, но с полным соблюдением чина. Но даже золото и бархат не могли скрыть того, что происходило в церкви.

— Вы говорите про отпевание? — мягко подтолкнула я его к продолжению.

— Да. Лицо... — Григорий запнулся. — Лицо Марфы Игнатьевны пришлось накрыть «воздухом» — кружевным платом. Я приказал сделать это ещё в доме и запретил поднимать его. Прислуга шепталась, что черты покойницы менялись. В церкви, где стоял гроб, лампадки гасли сами собой. Певчие начинали «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…» и сбивались. А когда священник возгласил «Вечную память», в храме сделалось так холодно, что дыхание вырывалось паром.

Он поднял на меня глаза, и в них отразился страх, который не пристало знать камергеру Двора Его Величества.

— Мы похоронили её на Волковском православном кладбище. Подальше от семейного склепа. Я так решил. Когда гроб опускали в могилу, верёвки натянулись так, будто внизу его кто-то тянул с нечеловеческой силой. Гробовщики едва удержали равновесие. И этот звук... Понимаете, когда упали первые комья, мне на мгновение показалось, что из-под земли раздался не то вздох, не то приглушённый смех. Я стоял там до последнего, пока не насыпали высокий холм и не установили крест. И только тогда я почувствовал, что могу дышать.

Я внимательно слушала, фиксируя каждую деталь. Для него это было избавление от семейного проклятия, для меня — важные данные в архиве аномалий.

— Вы поступили правильно, Григорий Захарович, — произнесла я, сохраняя спокойствие. — Скрыть лицо платком и выбрать отдалённое место — это было самым разумным. Теперь эта связь разорвана. Ольга в безопасности, пока она здесь под моим присмотром. Но стены особняка придётся чистить.

Русаков кивнул, его взгляд стал более сосредоточенным.

— Этим сейчас и занимается ваш бурят. Жаргал... странный он человек, Полина Андреевна. Когда я приехал сегодня утром, он распорядился вынести из покоев Марфы всю старую мебель и сжечь во дворе вместе с личными вещами покойной. Он ходит по комнатам с какой-то дымящейся чашей, поёт гортанные песни и бьёт в маленький бубен, обтянутый кожей. Слуги боятся его до икоты, но я приказал им не вмешиваться. Знаете, после его манипуляций в доме стало как-то... светлее. Исчез этот липкий запах тлена. Как только он закончит очищение и даст сигнал, что в доме безопасно, я заберу сестру обратно. А пока, — он посмотрел на дверь, за которой была Ольга, — я бесконечно благодарен вам за её спасение.

Я медленно кивнула, принимая его слова как должное.

— Не стоит благодарности, Григорий Захарович. Это моя прямая работа, — ровным успокаивающим тоном произнесла я. — Жаргал прекрасно знает своё дело. Уверяю вас, вскоре даже сам воздух в особняке очистится. И ничто больше не будет напоминать вам о том ужасе, который довелось испытать вашей семье.

Я позволила повиснуть короткой паузе, давая ему возможность выдохнуть и сбросить с себя напряжение последних дней.

— А теперь давайте вернёмся к вашей сестре, — голос мой потеплел. — Она очень скучала по вам всё это время. Зато эти дни не прошли даром — мы с Ольгой крепко подружились. Оставайтесь на обед, я сейчас же распоряжусь, чтобы накрывали на стол.

Русаков чуть заметно улыбнулся, словно сама мысль о простом домашнем обеде казалась ему чем-то давно забытым. Однако вместо того, чтобы сразу направиться к двери, он вдруг опустил руку во внутренний карман сюртука и извлёк оттуда плотную пачку банковских ассигнаций.

Увидев деньги, я невольно выпрямилась и нахмурилась:

— Это совершенно лишнее, Григорий Захарович. Ведомство платит мне достаточно, к тому же пенсия моего покойного мужа более чем достойная. Поверьте, мне на всё хватает.

Но камергер лишь непреклонным жестом опустил ассигнации на зелёное сукно рабочего стола. Его взгляд стал твёрдым, почти приказным.

— Полина Андреевна, это исключительно на расходы по содержанию моей сестры. И прошу вас, не спорьте со мной, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — К тому же я дал слово выдать жалованье вашей новой работнице Марии на первое время, пока она не оправится и не встанет полностью на службу. С этим, я надеюсь, вы спорить не станете?

Я посмотрела на хрустящие купюры, затем на его упрямое уставшее лицо и поняла, что отказ он воспримет как личное оскорбление. Для него это был единственный понятный способ вернуть контроль над ситуацией и выразить свою признательность.

— Хорошо, — коротко согласилась я.

Русаков облегчённо выдохнул, и его плечи наконец-то расслабились.

— Что же касается вашего любезного предложения, Полина Андреевна... Я согласен. Признаться честно, только сейчас, стоя в вашем кабинете, я впервые за эти несколько дней понял, что толком ничего не ел. Мне будет исключительно приятно побыть в вашем обществе и рядом с сестрой. Давайте уже вернёмся к Оленьке.

***

Кабинет Юлиана де Вальмонта дышал холодной, выверенной роскошью. Здесь не было ни единой лишней детали: всё подчинялось строгому порядку, как и сам маркиз. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и в отражении стекла видел, как младший брат, вальяжно раскинувшись в кресле, приложился к горлышку бутылки с красным вином.

Юлиан едва заметно поморщился, не оборачиваясь.

— Зачем ты это делаешь, Нуар? Ты ведь знаешь, что не опьянеешь. Зачем имитировать эту человеческую слабость?

Нуар медленно отнял бутылку от губ. Его лицо, белое до прозрачности, как тончайший фарфор, осталось абсолютно бесстрастным. Он потянулся к шкатулке, достал сигару и, чиркнув спичкой, окутался плотным облаком ароматного дыма.

— Прекрати меня воспитывать, Юлиан, — голос младшего брата прозвучал низко и лениво. — Я прекрасно знаю, что пороки людей меня не берут. Моя кровь слишком чиста для их дешёвого зелья. Просто мне стало невыносимо скучно.

Он выпустил в потолок тонкую струйку дыма, проследил за ней и перевёл взгляд на свои бледные тонкие пальцы.

— Да, я благодарен тебе за воскрешение, брат. Ты вернул меня в этот мир. Но те игрушки, что раньше приносили мне радость, теперь только раздражают. Мы живём слишком скучно в этом сером городе. Мне не хватает охоты. Настоящей, а не этой возни в подворотнях.

Нуар посмотрел на брата, и в его фиалковых глазах на мгновение вспыхнул холодный азарт.

— Души простых людишек перестали приносить мне удовлетворение. Они пресные. В них нет вызова. Мне хочется чего-то особенного. Чего-то, что заставит мою застывшую кровь двигаться быстрее.

Юлиан, наконец, повернулся к брату. Его взгляд стал пронизывающим.

— Ты хочешь особенного? Терпение, Нуар. В Петербурге есть души, за которыми сто́ит поохотиться. И одна из них совсем недавно проявила себя.

— Кто она? — младший моментально собрался, отставив бутылку в сторону. Во взгляде, ещё мгновение назад пустом и скучающем, проснулся опасный хищнический интерес. — Qui est cette perle?* Женщина, которой удалось привлечь твоё внимание, Юлиан?

Старший брат медленно покачал своей абсолютно белой головой и снова вернулся к пейзажу в окне, за которым сгущались петербургские сумерки.

— Этого я тебе пока не скажу, — его голос звучал мягко, но в этой мягкости чувствовался холод. — Elle est à moi. И хотя мы с тобой давно заключили уговор: не трогать игрушки друг друга, я всё же опасаюсь, Нуар.

Юлиан обернулся. Его бледное лицо, лишённое малейшего изъяна, казалось нереальным.

— Я опасаюсь, что твоя страсть к охоте возьмёт верх над благоразумием. Ты ведь не умеешь вовремя остановиться, когда чувствуешь запах крови или сильной души. Брат, ты просто сорвёшься и своим нетерпением разрушишь мой замысел. А эта партия требует идеальной тишины.

Нуар усмехнулся, обнажив ровные белые зубы, и выпустил вверх ровное кольцо дыма.

— Ты слишком плохого мнения о моей выдержке, mon frère. Но если она так хороша, как ты намекаешь... То я не настаиваю. Искушение может стать невыносимым.

— Мне нужно, чтобы она пришла сама, — отрезал Юлиан. — Добровольно, шаг за шагом, ведо́мая собственным любопытством и долгом. Женщина должна переступить порог этого дома без принуждения. Так что держи свой азарт в узде. Твоё время ещё придет. Но эта душа... Эта душа требует тонкой игры. Ты меня понял, mon cher?

Нуар де Вальмонт промолчал и лишь сильнее затянулся сигарой. В его прищуренных глазах всё ещё читался недобрый азарт. Он ненавидел ждать, но Юлиан всегда умел находить самую изысканную дичь. И если эта женщина стоила такого сложного сценария, он готов подождать... пока.

***

Qui est cette perle? (фр.) — Кто эта жемчужина?

Elle est à moi. (фр.) — Она моя.

mon frère. (фр.) — мой брат.

mon cher (фр.) — мой дорогой.