Глава 31

«Эх, надо было быть всё-таки поскромнее на том банкете после принятия присяги.» — подумала я с мимолётным сожалением.

Подполковник, не замечая моей внутренней борьбы, продолжил:

— Полковник Родин Александр Васильевич по указке Татьяны Фёдоровны просил вас через меня об одной деликатной услуге. Дело в том, что несколько лет назад его жена исчезла при обстоятельствах, которые иначе как странными не назовёшь. Ничто не предвещало беды. Солнечный день, обыденные заботы... Его жена Ирина уехала к портнихе за новым платьем и просто не вернулась. Словно растворилась в лабиринтах петербургских улиц.

Соколов отошёл от окна и сел напротив, подавшись немного вперёд.

— Александр места себе не находил. Были задействованы все связи, лучшие ищейки города прочесали каждый подвал, каждую сточную канаву. Искали везде, но ни живую, ни мёртвую её так и не удалось отыскать. Прошли годы, боль притупилась, превратившись в глухую тоску. И вот, буквально несколько дней назад, служанка из дома Родина, старая женщина, знавшая хозяйку с юности, увидела пропавшую госпожу в Летнем саду. Она клянётся, что это была именно Ирина. Женщина была одета странно, но на груди у неё была примечательная брошь — старинная работа, единственная в своём роде семейная реликвия Родиных. И ещё... — Арсений Николаевич помедлил. — У жены полковника была одна примечательная черта во внешности: на левом виске совершенно седая прядь. Ещё с самого детства.

Я посмотрела на него с возросшим интересом. Белая прядь? В моём сознании мгновенно всплыл медицинский термин «полиоз» — локальное отсутствие пигмента меланина в волосяных луковицах. Вряд ли Арсений Николаевич знал это слово, а вдаваться в подробности, объясняя этиологию этого явления и отсутствие связи с возрастом, мне сейчас совершенно не хотелось. Это была неоспоримая улика.

— Значит, вы говорите, она пропала несколько лет назад, — задумчиво произнесла я, постукивая пальцами по подлокотнику. — Может быть, всё гораздо прозаичнее? Женщина просто не захотела больше жить с ним, а сил на открытое расставание не хватило? Побег — инсценировка... Петербург — город большой, в нём легко затеряться, если иметь средства и желание.

— Нет, что вы! — почти воскликнул Соколов, и в его голосе прорезалась несвойственная ему эмоциональность. — Они очень любили друг друга. Это был один из тех союзов, которые вызывают у окружающих тихую зависть. Да и госпожа Родина не из тех женщин, что поддаются мимолётным страстям или малодушным порывам. Она была цельной натурой.

— Любопытно, — я прикрыла глаза, анализируя услышанное. — Но чем я могу помочь в этом деле? Разве полиция или ваши... коллеги не могут выследить её, если она действительно в городе? Вы знаете, где она сейчас?

— К сожалению, нет, — Соколов вздохнул, и его плечи чуть поникли. — Полковник Родин в отчаянии обратился к госпоже Ведовской. Он передал ей медальон жены, надеясь, что она, как медиум, сможет указать путь. Но результат оказался двусмысленным. Татьяна Фёдоровна определила, что Ирина жива. Среди мёртвых её нет. Только вот... кое-что она всё же почувствовала. Некую тяжесть, тягучую и тёмную. Госпожа Ведовская предположила, что здесь имеет место проклятие, природа которого ей не вполне ясна. Она посоветовала обратиться именно к вам, учитывая ваш... специфический подход.

Я медленно кивнула, чувствуя, как внутри просыпается азарт исследователя.

— Ну что же, — сказала я, поправляя складки платья. — Я постараюсь помочь. Медальон у вас?

— Да, — ответил подполковник и достал из внутреннего кармана плотный конверт.

Он осторожно вскрыл его и вытряхнул на зелёное сукно стола небольшую вещицу. Это был изящный золотой медальон, покрытый тонкой вязью гравировки. А внутри него на двух овалах — миниатюры мужчины и женщины. Я помедлила секунду, настраиваясь, а затем решительно взяла подвеску в руки. Холод металла мгновенно сменился обжигающей пульсацией. Пространство кабинета качнулось, стены раздвинулись, и я провалилась в чужое яркое воспоминание.

Перед моими глазами стали проноситься образы, сменяя друг друга с калейдоскопической быстротой. Вот молодая женщина, удивительно красивая, с той самой ослепительно-белой прядью на виске. Она смеётся, её глаза сияют счастьем. Она убегает от высокого мужчины в мундире, прячась за берёзами, а солнечные блики играют в её волосах. Это был момент абсолютного счастья.

Но в одно мгновение всё изменилось. Смех оборвался, превратившись в беззвучный крик. Радостные лица перекрыла стена яростного рыжего огня. Жар был настолько реальным, что мне показалось, будто мои собственные лёгкие наполняются дымом. Медальон в пальцах дрогнул и налился нестерпимым, почти физическим жаром. Кожу обожгло, и я, не выдержав, выпустила его из рук.

Вещь со звоном упала на стол. Меня накрыла волна тошноты — обычная расплата за резкое применение дара без должной подготовки. Я молча смотрела на золотую безделушку, а перед глазами всё ещё плясали огненные всполохи. В этом пламени я видела лицо Ирины. Она смотрела на меня умоляющими глазами, лишёнными надежды, но полными боли. Её губы шевелились, и я скорее интуитивно разобрала одно-единственное слово: «Помоги».

Встряхнув головой, чтобы прогнать наваждение, я накрыла медальон салфеткой, словно пытаясь заглушить безмолвный крик. Затем подняла взгляд на Соколова. Он смотрел на меня с нескрываемым беспокойством.

— Татьяна Фёдоровна права, — мой голос слегка дрожал. — Здесь всё очень непросто. Но сейчас, в эту минуту, я не могу сказать вам ничего определённого. Мне нужно поработать над этой вещью. Возможно, мой помощник Жаргал сможет пролить свет на ту сторону вопроса, которую я пока не в силах осознать. Как только у меня будет информация, я тотчас оповещу вас.

Подполковник ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя на пламя свечи, словно пытаясь разглядеть в нём ответы на свои вопросы. Затем он сдержанно кивнул и встал.

— Благодарю вас, Полина Андреевна. Буду ждать известий.

Он попрощался и вышел. Я слышала, как стихли его шаги и закрылась входная дверь.

Оставшись одна, я медленно потянула за край салфетки. Как только металл открылся, на меня снова обрушились образы, шёпот и чужая боль. Я никогда не считала себя медиумом. Но сейчас, когда эта вещь буквально пыталась говорить со мной, я испытала лёгкий приступ паники. Значит, я могу и так? Неужели границы моих способностей гораздо шире, чем я предполагала?

Это был пугающий, но захватывающий новый опыт. Мои руки всё ещё помнили жар призрачного огня. Нужно было как можно скорее позвать Жаргала. В этом деле явно присутствовал след той древней тёмной мистики, в которой он разбирался лучше любого профессора. Ирина Родина была жива, но то, где она находилась, казалось мне сейчас гораздо более страшным местом, чем могила.

Я смотрела на этот прокля́тый кусок металла, и воздух в кабинете казался наэлектризованным, словно перед грозой. Образы, вызванные прикосновением, всё ещё стояли перед глазами: серые стены, запах плесени и бесконечный давящий шёпот. Ирина Родина не просто исчезла — она была заперта где-то, где само время течёт иначе. И эта белая прядь на виске...

Мои пальцы всё ещё покалывало от «призрачного огня». Если мои способности Стражницы растут так стремительно, мне нужен тот, кто не побоится заглянуть в эту бездну вместе со мной.

Я решительно подошла к шнуру звонка, но замерла. Нет, слуг дёргать не стоит.

— Степан! — позвала я, когда верный слуга проходил мимо моего кабинета. — Попроси Жаргала зайти ко мне... немедленно.

Через несколько минут дверь скрипнула, и в комнату вошёл мой помощник.

— Ты выглядишь так, будто увидела саму Смерть, и она забыла тебя забрать, — негромко произнёс он, останавливаясь у края стола. Его узкие глаза внимательно изучали моё бледное лицо, а затем переместились на медальон, прикрытый салфеткой. — Зачем звала, Полина? Воздух в этой комнате стал слишком тяжёлым.

Я указала на золотую вещицу, не решаясь снова к ней прикоснуться. Рассказав всё, что поведал мне Соколов, я попросила:

— Мне нужно, чтобы ты посмотрел на это своими глазами, Жаргал. Я коснулась его и увидела Ирину Родину. Она жива, но её душа словно заперта в клетке. Соколов ищет женщину с седой прядью, а я нашла портал в чей-то кошмар. Скажи мне, что за сила может удерживать человека годами, не давая ему ни жить, ни умереть?

Бурят медленно протянул руку над медальоном, не касаясь его, словно прощупывал невидимое тепло. Его лицо напряглось, а губы беззвучно зашевелились, шепча слова на непонятном мне языке. Он замер, и стало заметно, как в полумраке кабинета зрачки моего брата расширились, заполняя почти всю радужку. Нас ждало погружение в такую тьму, перед которой меркли даже самые жуткие хроники мистического Петербурга.