Глава 32

Тишина сделалась почти осязаемой. Я видела, как напряглись жилы на шее Жаргала. Его ладонь начала мелко дрожать в нескольких сантиметрах от золотой поверхности медальона. Казалось, вещь сопротивлялась его воле, выплёскивая незримый яд. Наконец напарник резко отдёрнул руку, словно обжёгшись. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, а взгляд долго не мог сфокусироваться на мне. Он медленно опустился в кресло напротив. На его лбу блестели бисеринки пота, несмотря на прохладу в комнате.

— Полина, это не просто плен, — заговорил он, и его голос звучал глухо, будто доносился из глубокого колодца. — Женщина, которую ты видела... она больше не принадлежит себе. Совсем. То, что я почувствовал — это не оковы на теле, это воровство самой сути. Часть её души, самая яркая, была вырвана и присвоена кем-то другим. Она существует лишь потому, что её «хозяин» позволяет этому телу дышать. Ирина — его тень.

Холодная волна прокатилась по всему телу. Суть сказанного потрясла меня: аналитический ум лихорадочно пытался встроить это в рамки привычной логики.

— Но кто? — выдохнула я, сжимая пальцы так сильно, что ногти впились в ладони. — Кто мог сотворить подобное кощунство? В архивах я прочитала о десятках дел: сектанты, бесноватые, про́клятые... Какое проклятье может вот так просто забрать часть живой души? Это за гранью любого человеческого понимания.

Жаргал покачал головой, его взгляд снова стал отрешённым, словно он всё ещё видел тени, пляшущие вокруг золотого украшения.

— Я не вижу лица, Полина. Словно передо мной стоит глухой заслон, сотканный из вековой пыли и старой крови. Одно ясно: такими практиками владеют очень тёмные и, что важнее, невероятно древние силы. Это не доморощенное колдовство петербургских притонов. Это высокая магия распада, пришедшая из таких глубин времени, о которых страшно даже помыслить. Тот, кто это сделал, не просто преступник. Он хищник, который охотится на человеческий свет. И он очень близко.

Слова Жаргала повисли в воздухе. Я чувствовала, как силы покидают меня: способность считывать информацию с вещей всегда требовала непомерно высокой платы, выпивая досуха. Голова стала свинцовой, а перед глазами поплыли серые пятна. Мой дар, который я привыкла считать инструментом, сейчас казался пробоиной в плоти, через которую утекала жизнь.

— Тебе нужно отдохнуть, — мягко, но строго произнёс Жаргал, заметив мою бледность. — Иди. Тьма любит уставший разум, не давай ей шанса.

Я послушалась, хотя знала, что сон сегодня не принесёт облегчения. Едва моя голова коснулась подушки, сознание провалилось в вязкую пучину. Но это не было забытьё. Это было продолжение кошмара. Только теперь я была не сторонним наблюдателем, а невидимым свидетелем чужой драмы.

Мне снилось, что я очутилась в огромной, богато убранной комнате. Тяжёлые бархатные портьеры цвета запёкшейся крови поглощали свет редких свечей, а в камине почти догорели угли, рассыпаясь серым пеплом. Воздух был спёртым, он пах дорогим табаком и чем-то тошнотворно-металлическим.

У высокого окна, за которым расстилалась непроглядная петербургская ночь, замерла женская фигура. Ирина. Она стояла неподвижно, как мраморное изваяние, уставившись в пустоту за стеклом. Её плечи были поникшими, а пальцы судорожно сжимали край шторы, словно это была единственная нить, связывающая её с реальностью. Седая прядь в её волосах тускло мерцала в полумраке.

Напротив неё, всего в паре шагов, возвышался мужчина. Он стоял ко мне спиной, и я видела лишь его высокий, пугающе безупречный силуэт. Вокруг него не просто клубилась тьма, она будто бы сгущалась, поднимаясь от земли, и обволакивала его плечи, словно живой зыбкий плащ. Он казался чёрной дырой в пространстве этой роскошной комнаты.

— Мне не нравится, как ты ведёшь себя последнее время, ma chère, — раздалось в тишине комнаты.

От этого звука у меня во сне перехватило дыхание. Голос был глубоким, бархатистым, почти ласковым, но в его глубине слышался скрежет стали и леденящее равнодушие вечности.

— Ты стала скучной, Ирина. Слишком много скорби, слишком мало блеска. Ты постарела и уже не вызываешь во мне тех чувств, что были раньше. Твоя искра тускнеет, — продолжал незнакомец, и я почувствовала, как от его слов холод расползается по комнате. — А я, как ты знаешь, не люблю держать в своей коллекции вещи, которые перестали радовать глаз.

Человек чуть качнулся вперёд, и я увидела, как Ирина вздрогнула, но не посмела отступить. Она была похожа на птицу, загипнотизированную змеёй.

— Посмотри на меня! — приказал он. И в этом простом требовании было столько сокрушительной силы, что я сама едва не подчинилась ему там, в своём сне. — Твоя душа принадлежит мне по праву владения. И если ты продолжишь в том же духе, я просто заберу остатки.

Женщина медленно, обречённо кивнула и обернулась. В её глазах, отражавших пламя свечи, я увидела такую нечеловеческую муку, что захотелось закричать.

— Да, мой господин, я знаю, — прошептала Ирина тихим голосом.

В этот момент мужчина начал медленно оборачиваться в мою сторону, словно почувствовав присутствие чужого взгляда. Тьма вокруг него взметнулась. Он вскинул руку с тонкими аристократичными пальцами, на одном из которых тускло блеснул перстень. Я отчаянно пыталась разглядеть лицо, но морок был слишком силён. Силуэт начал расплываться, превращаясь в чёрную воронку, которая затягивала в себя и Ирину, и комнату, и мой собственный разум.

Вскрикнув, я проснулась, покрытая холодным потом. За окном моей спальни занимался серый промозглый рассвет, но в ушах всё ещё звучал этот ледяной самоуверенный голос человека, который считал себя вершителем чужих судеб. Из этого сна я вынесла одно — время Ирины Родиной на исходе.

Я попыталась подняться, и голову тут же прошил острый спазм. Вчерашние виде́ния, это соприкосновение с чужой болью через металл медальона, а затем и ночной морок полностью вымотали меня. Подойдя к зеркалу, я на мгновение отшатнулась от собственного отражения. На меня смотрела женщина с восковой кожей и глубокими тёмными тенями под глазами. Да уж, краше в гроб кладут. Мой дар, который я привыкла считать инструментом, всё чаще напоминал паразита, выпивающего жизненные соки ради крупиц истины.

Нужно было прийти в себя. Я накинула домашний стёганый халат, плотнее запахнув его на груди, и вышла в коридор. Шаги, обычно лёгкие, сегодня казались мне чересчур гулкими. Видимо, услышав их, из столовой тут же выглянула Маша, а вслед за ней степенно показалась и Евдокия.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь согнать остатки ночного кошмара, и поздоровалась. Мой голос звучал сухо и хрипло. Голова раскалывалась, мне срочно нужны капли.

— Евдокия Петровна, будьте так добры, попросите Степана приготовить горячую воду, — попросила я, прислонившись плечом к дверному косяку. Голову снова пронзила резкая боль. — И скажите Жаргалу, что я жду его в кабинете.

Маняша тут же встрепенулась, в её глазах мелькнуло беспокойство, смешанное с какой-то детской суетливостью.

— А барин Жаргал уехать с утра изволил, барыня! Прям вот с утра ранёхонько. Даже чаю испить не изволил, всё спешил куда-то, сурьёзный такой...

Коротко кивнув, я подавила вздох разочарования. Раз бурят уехал так внезапно, значит, ночной ритуал открыл ему нечто, потребовавшее немедленного действия. Он почуял след, в этом я не сомневалась.

— Хорошо, — отозвалась я, прикрыв на мгновение глаза. — Тогда просто подготовьте ванну. Я буду у себя.

Развернувшись, я медленно пошла обратно, чувствуя, как ватные ноги едва слушаются. Уже уходя, отчётливо услышала негромкий сочувственный голос девушки, обращённый к служанке:

— Совсем барыня себя не бережёт. Всё в ящики эти свои смотрит да буквы строчит, будто и ничего интереснее на свете нету. Лицо-то — одни глаза и остались. И ради чего, спрашивается? Всё бумаги да чужие беды...

Я медленно обернулась. В голове пульсировало, но внезапная мысль, странная и неуместная в это туманное утро, заставила меня задержаться.

— Маняша, — негромко позвала я, и девушка тут же осеклась, испуганно округлив глаза.

— Да, барыня? Простите, я... — Она смущённо затеребила край фартука, опуская глаза. — Неспокойно мне, Полина Андреевна. Уж так боязно, матушка, лица на вас нет. Сердце всё изнылось...

— Скажи мне, — прервала я её причитания. — Маня, а ты... Ты грамоте обучена? Читать умеешь или, может, писать пробовала?

Вопрос застал её врасплох. Она переглянулась с Евдокией, густо покраснела и опустила голову, будто я уличила её в чём-то непристойном.

— Куда мне, барыня... — пробормотала девушка. — Батюшка говаривал, что девке это ни к чему, только ум за разум заходить будет. Я так, по вершкам только... буквы на вывесках лавок узнаю́. А чтоб в книги смотреть или пером водить — Боже упаси. Это ваше, благородное дело.

Я смотрела на неё и видела в этом простом отказе от знаний огромную пропасть. Для Маши мир слов был закрытым сундуком, ключи от которого были только у таких, как я. Покачав головой, я сглотнула, преодолевая очередную волну тошноты.

— Нет, Мария, это никуда не годится, — твёрдо произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Тебе учиться надобно. Подумай сама, как ты видишь свою будущую жизнь? Ты сейчас в Петербурге, в самом сердце империи. Грамотный человек здесь — совсем не то же самое, что бессловесная тень. Ты сможешь не только в услужении быть, но и другую работу найти, своё дело открыть, если захочешь.

Маняша замерла, широко раскрыв глаза. Мысль о том, что у неё может быть «своё дело», явно казалась ей чем-то из области святочных сказок.

— Вот что тебе нравится больше всего? — продолжала я, стараясь говорить мягче. — К чему сердце лежит, когда руки не заняты работой?

Девушка растерянно пожала плечами, замялась, но потом на её лице промелькнула робкая улыбка, осветившая её простое лицо.

— Вышивать люблю... — шепнула она. — И цветочки мне очень нравятся. Красивые они, живые. Я, бывало, пойду в зимний сад и как соберу букетик, так его слажу, что барыня...

Она внезапно осеклась. Слово «барыня» повисло между нами. Маняша побледнела, её пальцы судорожно сжали спинку стула. Я видела, как растревожилась память, и всплыл образ той женщины, которая едва не погубила её.

— Ну вот, — я намеренно сделала вид, что не заметила замешательства девицы, хотя сердце болезненно сжалось от сочувствия. — У тебя есть вкус и чувство прекрасного. В столице модистки и цветочницы ценятся высоко. Но без грамоты, Маня, ты всегда будешь зависеть от чужой милости или грубости. Так что решено: выберем время, и я сама займусь твоим обучением.

Я отвернулась, давая ей возможность справиться с чувствами, и медленно пошла к себе. Голова гудела, напоминая о том, что мои собственные «буквы» и «ящики» — это не только власть, но и тягостное бремя. Впереди была горячая ванна, но я знала: ни кипяток, ни ароматные масла не смогут смыть то предчувствие беды, которое принёс мне этот страшный сон.