Глава 33

День тянулся мучительно медленно. Ближе к обеду, когда серое петербургское небо окончательно слилось с фасадами домов, Степан принёс почту. Среди вороха визиток и счетов выделялся плотный конверт из дорогой веленевой бумаги. Почерк Григория Захаровича Русакова был мне хорошо знаком — размашистый, уверенный, с характерными нажимами, выдававшими человека, привыкшего отдавать распоряжения.

«Глубокоуважаемая Полина Андреевна!

Спешу уведомить Вас, что завтрашний благотворительный аукцион в залах Дворянского собрания подтверждён. Начало назначено на два часа пополудни. Учитывая исключительный интерес публики к представленным лотам, полагаю, что там соберётся весь свет. Экипаж прибудет к половине второго. Прошу Вас не обременять себя заботами о выезде. Буду счастлив сопровождать Вас.

Искренне Ваш, Г. З. Русаков».

Аукцион. Место, где страсть к обладанию вещами обнажает самые потаённые человеческие пороки. Для кого-то это лишь способ потратить лишние тысячи, для меня же — возможность коснуться историй, которые не хотят быть рассказанными.

К вечеру лихорадка, терзавшая меня с самого пробуждения, начала отступать. Тяжесть в затылке сменилась тупой, но вполне терпимой болью. Пожаловавшись Евдокии Петровне на мигрень, я распорядилась не зажигать яркого света. Через несколько минут в дверь тихонько поскреблись. Это была Маняша. Она вошла бесшумно, точно тень, неся на подносе чашку и небольшую миску.

— От головы, барыня. Всегда помогает, — прошептала она, ставя на стол крепкий чай, от которого шёл терпкий, чуть горьковатый аромат трав.

Девушка ловко смочила кусок тонкого полотна в холодном уксусном растворе и, дождавшись кивка, осторожно приложила его к моему лбу. Резкий запах ударил в нос, но вместе с ним пришла и странная ясность.

— Спасибо, Маня. Иди отдыхай, — выдохнула я, закрывая глаза.

Она ушла, а я осталась наедине со своими мыслями. Больше всего тяготило отсутствие Жаргала. Он так и не появился, и внутри меня росло глухое раздражение, смешанное со страхом. Я начала всерьёз переживать за напарника. Как бы этот упрямый внук шамана не решил уладить проблему с Родиной без моего участия! Но я всё-таки надеялась на его благоразумие. Он опытный в подобных вопросах человек и прекрасно осознаёт, что нам нужна информация и тщательная подготовка, а не слепой бросок в бездну. Из-за своего состояния я физически не могла сегодня ничего предпринять и решила, что день абсолютного спокойствия — это именно то, что сейчас необходимо перед завтрашним появлением в обществе.

На следующее утро Петербург встретил меня обманчивым весенним солнцем, которое светило ярко, но совершенно не грело. Подготовка к выходу в свет всегда напоминала мне ритуал облачения воина в доспехи. Моим доспехом было платье из искрящегося тёмно-синего шёлка с закрытым воротом и строгими линиями.

В закрытом экипаже Русакова, прибывшем минута в минуту, было тепло и пахло лимонной полиролью. Камергер ждал меня у главного входа в Дворянское собрание. Сегодня на нём не было парадного мундира, но в строгом чёрном сюртуке безупречного кроя с миниатюрной копией ордена в петлице мужчина выглядел не менее внушительно.

— Вы бледны, госпожа Туманова, — заметил он, предлагая мне руку. — Но эта бледность вам к лицу. Она придаёт загадочный вид, что крайне ценится в нашем кругу.

— Благодарю, Григорий Захарович. Надеюсь, этот благотворительный вечер принесёт существенную пользу тем несчастным детям, ради которых мы здесь, — ровным, светским тоном ответила я, опираясь на его локоть. — А нам с вами — скромное удовлетворение от исполненного долга.

Я чувствовала, как под сукном его сюртука едва заметно напряглись мышцы — камергер уловил мой двойной подтекст. Для окружающих мы были лишь старыми знакомыми: влиятельный чиновник и вдова статского советника, соблюдающая все приличия своего положения. Моя служба в ведомстве была тайной, запечатанной семью печатями, и я дорожила этой невидимостью. В мире, где женщине отведена роль украшения гостиных, статус «вдовы» давал редкую привилегию — право на некоторую отстранённость и серьёзность.

Мы вошли в Белый зал собрания. Блеск петербургского бомонда ослеплял. Под огромными хрустальными люстрами, чьи подвески мелодично позвякивали от малейшего сквозняка, колыхалось море перьев, фамильных бриллиантов и шёлка. Воздух, пропитанный ароматами пудры и «Персидской сирени», казался густым.

Здесь были все: титулованные бездельники, амбициозные чиновники и дамы, чьи веера двигались в такт последним сплетням. Я медленно скользила взглядом по лицам. Мой самоконтроль был привычно безупречен. Я отвечала на поклоны ровно настолько глубоко, насколько того требовал табель о рангах их мужей, сохраняя на губах лёгкую, едва уловимую полуулыбку — ту самую, что подобает женщине моего круга.

— Лот номер двенадцать обещает быть любопытным, Полина Андреевна, — вполголоса заметил Русаков, подводя меня к длинным витринам, выставленным вдоль стен. — Старинные табакерки и личные вещи господ, пожелавших остаться неизвестными. Благотворительность часто требует анонимности.

Остановившись у края витрины, я старалась не выказать волнения. Взгляд упал на массивное мужское кольцо. Золотое, потемневшее от времени, и крупный, почти чёрный камень, в глубине которого при определённом угле падения света вспыхивали багровые искры. Гравировка по ободу была странной: переплетённые стебли тёрна, похожие на колючую проволоку.

От кольца исходил тот же едва уловимый тошнотворный «металлический» след — запах старой крови и запертого в тесном пространстве ужаса. Я не касалась его: нас разделяло толстое стекло. Но мне и не нужно было прикосновение. Тот же след, что я считала с медальона Ирины Родиной. Холодная судорога пробежала по моему позвоночнику, отозвавшись резкой болью в висках.

— Какая... характерная вещица, — произнесла я, касаясь кружевным платком губ, чтобы скрыть внезапно подступившую тошноту. — Григорий Захарович, вы не находите, что в этом украшении есть нечто... избыточно мрачное для такого светлого вечера?

К нам тотчас подплыл распорядитель аукциона, изгибаясь в подобострастном поклоне перед моим спутником.

— О, сударыня, у вас исключительный вкус! — затараторил аукционист, поправляя пенсне. — Это кольцо поступило к нам лишь вчера. Его владелец — господин, недавно прибывший из Парижа, весьма состоятельный и, смею заметить, окутанный ореолом некой таинственности. Говорят, его предки были близки к французскому двору, но сам он предпочитает уединение.

В кончиках пальцев, скрытых тонкими перчатками, закололо. Это не было просто воображением — от кольца веяло чем-то чужеродным.

— И как же имя этого господина? — спросила я, стараясь придать голосу оттенок простого дамского любопытства. — Редко встретишь такие вещи в открытой продаже.

Распорядитель вдруг замялся. Его лицо на миг утратило профессиональную любезность, он бросил быстрый, почти испуганный взгляд в сторону и неловко кашлянул:

— Прошу прощения, сударыня... — пробормотал, отступая на шаг. — Владелец особо настаивал на анонимности. Таковы условия... конфиденциальность превыше всего. Я должен... ах, вон там зовут, прошу меня извинить!

Он поспешно развернулся и буквально скрылся в толпе, оставив мой вопрос без ответа. Григорий Захарович, не заметивший моего внутреннего напряжения, лишь слегка сжал мой локоть.

— Похоже, наш распорядитель слишком серьёзно относится к тайнам своих клиентов, — усмехнулся он. — Но не сто́ит забивать голову этой безделицей, Полина Андреевна. Пойдёмте, скоро начнётся самое интересное.

Камергер осторожно увлёк меня вглубь просторного помещения, где для почётных гостей были приготовлены кресла, обитые малиновым бархатом. Мы заняли места в первых рядах — позиция, позволявшая видеть каждое движение на подиуме и, что важнее, каждого, кто решится вступить в торги.

Я чувствовала, как по залу, подобно кругам на воде, расходится шёпот. Вдова статского советника, недавно прибывшая в Петербург и редко покидавшая свои апартаменты, теперь сидит подле одного из самых влиятельных людей столицы. Граф явно наслаждался моментом: его спутница приковывала взгляды. Завтра сплетни были обеспечены, но это была малая цена за возможность остаться незамеченной в своей истинной роли.

— Вы сегодня необычайно задумчивы, — тихо произнёс Русаков, склонившись к моему уху. Его забота была искренней, и мне на мгновение стало неловко.

— Очарована атмосферой, Григорий Захарович, — ответила я, не меняя выражения лица. — Давно не была в столь многолюдном собрании.

В этот момент я отчётливо ощутила на себе чей-то взгляд. Он не был похож на любопытство светских дам или оценку мужчин. Это было физическое ощущение холода, коснувшегося затылка, — тяжёлое пристальное внимание, которое словно пыталось прощупать меня сквозь шёлк платья. Я медленно обвела взглядом собравшихся, но видела лишь расшитые мундиры, веера и блеск бриллиантов. Источник этой тяжести ускользал.

Торги начались неспешно, почти сонно. Распорядитель, вернувший себе профессиональную маску, монотонно объявлял лоты. Сперва ушла изящная шкатулка карельской березы с инкрустацией. За неё поторговались две пожилые баронессы, скорее от скуки, чем от нужды. Затем выставили драгоценный письменный набор, который приобрёл какой-то чиновник из министерства, боязливо озираясь на жену.

Я сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Внешне — само спокойствие и светская вежливость, но внутри всё дрожало от предчувствия. Каждый удар молотка отдавался в моих висках сухим щелчком. Григорий что-то шептал мне на ухо о качестве представленного серебра, и я машинально кивала, не слыша ни слова.

Наконец атмосфера в зале неуловимо изменилась. Господин, объявлявший лоты, выдержал паузу, вытирая пенсне платком, и его голос зазвучал чуть выше обычного.

— А теперь, господа, лот номер двенадцать. Тот самый предмет из частной парижской коллекции, о котором уже шёл слух в кулуарах. Золотое кольцо старинной работы.

На бархатной подушечке, которую вынес помощник, тускло блеснул металл. Для обычного глаза — просто дорогая безделица. Для меня — эпицентр боли, от которого по залу потянуло холодом, не имеющим отношения к сквознякам.

— Стартовая цена — пятьсот рублей, — провозгласил распорядитель.

В первые секунды повисла тишина. Кто-то из мужчин в задних рядах неуверенно выкрикнул: «Пятьсот пятьдесят!». Его тут же перебили. Цену начали взвинчивать искусственно: я видела, как двое господ у входа азартно переглядываются, явно работая на интерес аукциона. Но стоило сумме перевалить за полторы тысячи, как зал притих. Это было слишком дорого за безымянное украшение.

И тут раздался голос, который заставил меня вздрогнуть.

— Две тысячи, — отчётливо, с лёгким вызовом произнесла молодая женщина, сидевшая справа от нас.

Я осторожно повернула голову. Тонкий профиль, безупречная осанка, дорогие кружева. Она смотрела на кольцо с такой жадностью, будто от него зависела её жизнь.

— Две тысячи сто... — попробовал перебить её один из «подставных», но аристократка даже не обернулась.

— Три тысячи, — отрезала она.

Зал ахнул. Такая сумма за безделицу, пусть и парижскую, была за гранью здравого смысла. Распорядитель, кажется, даже забыл, как дышать.

— Три тысячи рублей... раз. Три тысячи... два. Продано! — молоток оглушительно рухнул на подставку.

Его превосходительство удивлённо приподнял бровь. А я почувствовала, как тот самый взгляд, что прожигал мне спину всё это время, внезапно исчез, словно наблюдатель остался доволен исходом сделки.

Я видела, как эта юная особа победоносно выпрямилась. Теперь мне оставалось только одно — не упустить её из виду и понять: кто же всё-таки не сводил с меня глаз. При этом нельзя было выдать своего профессионального интереса перед Русаковым, который уже потянулся к моей руке, чтобы предложить отправиться к буфету.