Глава 35

Карета плавно тронулась с места, и за стеклом начали мелькать тусклые огни весеннего Петербурга. Газовые фонари, словно призраки, выхватывали из ночной темноты то фрагмент гранитной набережной, то фигуру прохожего, кутающегося в шинель. Между нами повисла густая тишина. Григорий сидел напротив, заполнив собой пространство, и в полумраке его лицо казалось высеченным из холодного мрамора. Напряжение, исходившее от графа, заставляло меня нервно перебирать складки платья.

Чтобы хоть как-то развеять эту тягостную неловкость, я решилась заговорить:

— Как поживает Ольга? Ей не стало хуже в последние дни? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы.

— Состояние сестры не внушает опасений. Благодарю за беспокойство. — последовал сухой отрывистый ответ.

Камергер даже не повернул головы. Эта однозначность больно кольнула. Стало ясно: он недоволен. Возможно, моим внезапным недомоганием, а может, тем, что я слишком явно проявила интерес к вещам, которые светской даме полагается замечать лишь вскользь. Я тоже замолчала, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Внутри закипало раздражение. Несмотря на его внимание и заботу, я неожиданно осознала, что больше не хочу постоянно подстраиваться и подчиняться кому-либо, даже такому сильному и властному мужчине.

Город за окном летел навстречу своей ночной судьбе. Внезапно Григорий шевельнулся, и я почувствовала на себе его изучающий взгляд.

— Полина… — он произнёс моё имя так, словно пробовал его на вкус, и на мгновение задержал дыхание. — Позвольте мне впредь обращаться к вам именно так. К чёрту эти бесконечные титулы и формальности, я прошу вас о взаимности. Называйте меня просто Григорием. По крайней мере, когда мы наедине.

Сердце пропустило удар. В этом простом предложении было больше подлинной близости, чем во всех изысканных комплиментах вечера. Я невольно улыбнулась, чувствуя, как лёд между нами начинает таять.

— Конечно... Григорий, — произнесла я, и это имя, сорвавшееся с губ, отозвалось во мне странным теплом. — Могу ли я в таком случае пригласить вас сейчас на чашку чая? Уверена, Евдокия приготовила много вкусного, и самовар в моём доме ещё не остыл.

Он замер, не отрывая от меня взгляда, затем медленно поднял глаза к лакированному потолку кареты. Его губы шевельнулись, и я услышала едва различимый шёпот:

— Mon Dieu, donnez-moi la force...

Я прекрасно поняла его французский. Это было глухое, почти отчаянное «Боже, дай мне сил». Этот порыв, столь несвойственный его обычно сдержанному нраву, заставил сердце снова встрепенуться. Однако уже через секунду Григорий взял себя в руки. Лицо приняло выражение строгой, почти отеческой заботы, хотя в глубине зрачков всё ещё метались искры недавнего волнения.

— Нет. Это ни к чему, — он покачал головой, решительно пресекая мою попытку проявить гостеприимство. — Вы до сих пор бледны как полотно, и мне бы меньше всего хотелось, чтобы сейчас, превозмогая слабость, вы изображали из себя радушную хозяйку.

Его превосходительство подался вперёд, сокращая разделявшее нас расстояние. Его рука, до этого покоившаяся на колене, накрыла мою ладонь. Пальцы, горячие и сухие, быстро сжали мои, даря то самое обманчивое ощущение абсолютной защиты, которого мне так не хватало. В этом жесте не было флирта — лишь благородная мужская забота.

— Моё приглашение на ужин остаётся в силе, но сейчас вам нужен отдых. Однако, позвольте спросить… И я прошу ответить мне честно, потому что я всё равно узна́ю правду.

Замерев, я вскинула на него взгляд, а камергер продолжил:

— Не буду напоминать, что я состою в близкой дружбе с господином Победоносцевым. Когда он бывает на аудиенциях у императора, я порой присутствую при весьма серьёзных разговорах. Я знаю, как выглядит праздный интерес, и знаю, как выглядит охота. Итак… почему вы так вцепились в это кольцо? Зачем вам имя той дамы? Что-то подсказывает мне, что за этим стоит не праздное любопытство.

Я молчала, судорожно взвешивая каждое слово. Как же не хотелось впутывать его в этот опасный водоворот. Но скрывать правду от человека такого калибра было бессмысленно. Он прочтёт ложь по малейшему движению моих ресниц.

— Да, Григорий, вы правы, — ответила я, решившись на частичную откровенность. — Кольцо привлекло меня не своей красотой. От него веет… проклятием. Попытаюсь объяснить понятнее для вашего рационального ума. Существуют вещи, особенно родовые, которые годами впитывают в себя жизнь, страсти и грехи своих владельцев. Если человек был во власти тьмы, драгоценность продолжает его дело, превращаясь в инструмент, который собирает свою жатву снова и снова, попадая к новым хозяевам.

Я видела, как он слушает, не перебивая, впитывая каждое слово.

— Металлы и камни — лучшие проводники для этой мёртвой энергии. Помните, как Жаргал настаивал на том, чтобы сжечь все личные вещи вашей бабушки, Марфы Игнатьевны? Он знал, что делает. Я почувствовала это и сегодня на аукционе. Жизнь той дамы, что купила кольцо, может измениться самым роковым образом. А может… она приобрела его намеренно, зная о его силе. Там, в зале был кто-то ещё. Человек, от которого веяло холодом и недоброй волей. Я не смогла разглядеть его лица в толпе, но этот «металлический след» ударил по мне без подготовки. Вот отчего мне стало дурно. Мой дар — это не всегда благословение. Иногда это лавина виде́ний, к которым невозможно подготовиться.

Григорий Захарович молчал долго, обдумывая услышанное. Его лицо в тени кареты казалось непроницаемым, но я видела, как медленно расслабились его плечи. Мои доводы, подкреплённые авторитетом Жаргала и собственными наблюдениями графа, кажется, наконец, достигли цели.

Карета замедлила ход и плавно остановилась у знакомого парадного на Шпалерной. Григорий первым вышел на мостовую и подал мне руку, помогая сойти. Холодный весенний воздух показался живительным бальзамом после душного салона. Мы поднялись по ступеням в торжественном молчании, нарушаемом лишь шорохом моего платья и нашими шагами, эхом отдававшимися в пустом подъезде.

У дверей квартиры мужчина остановился, не спеша отпускать мою ладонь. Тусклый свет настенного бра золотил его виски и подчёркивал глубокую тень в глазах, делая взгляд пронзительным, почти пугающим.

— Отдыхайте, Полина, — негромко произнёс он, и голос в замкнутом пространстве лестничной клетки прозвучал особенно волнующе.

Камергер медленно поднёс мою руку к губам. Это был не дежурный светский жест. Его поцелуй затянулся, опаляя кожу пальцев. Между нами вновь натянулась та невидимая вибрирующая нить, что возникла ещё в карете. Искра, вспыхнувшая в его зрачках, заставила моё дыхание сбиться, а сердце — предательски ускориться.

Граф не отстранился. Напротив, склонился ниже, почти касаясь своим лицом моего, и я ощутила тепло его дыхания на своих губах. В это мгновение весь мир с его интригами, про́клятыми кольцами и тайными службами перестал существовать. Осталось только это томительное ожидание, этот запретный порог, к которому мы подошли вплотную.

Но внезапно тишину разрезал резкий будничный звук. За дверью отчётливо лязгнул засов, заскрежетал замок, и дубовая дверь начала медленно отворяться. Маняша, верная и слишком расторопная, спешила встретить хозяйку, совершенно не подозревая, какую хрупкую магию она только что разрушила.

Момент рассы́пался в прах. Его превосходительство мгновенно выпрямился, возвращая маску непроницаемой вежливости. Хотя в глубине глаз всё ещё догорало томящее пламя. Он коротко кивнул, прощаясь, и я осталась стоять на пороге, чувствуя, как горят губы от предвкушения так и не случившегося поцелуя. Я вошла в прихожую. Дверь захлопнулась, окончательно отсекая утомительный вечер и тот обжигающий взгляд, которым Григорий одарил меня напоследок. Маняша уже суетилась рядом, принимая накидку. Её ловкие пальцы быстро расстегнули крючки, а я всё ещё чувствовала тепло губ на своих пальцах. Хотелось просто прислониться к стене и закрыть глаза, чтобы удержать это мгновение.

— Позвольте, барыня, шляпку-то... — Маняша внимательно заглянула мне в лицо. — Ох, бледны вы, Полина Андреевна. Уж не застудились ли?

— Пустое, Маня, просто утомилась, — я мягко высвободила руки из пальто, стараясь скрыть лёгкую дрожь. — Скажи мне, Жаргал не появлялся?

Маняша заговорщицки понизила голос, заправляя за ухо свой выбившийся локон:

— Туточки он. Недавно — вот как раз перед вами — и явился. Сидит на кухне, кушать не изволит, всё в окно глядит. Позвать его к вам в спальню?

— Нет, в кабинет, — я выпрямила спину, возвращая себе привычную строгость. — Да, позови туда через пять минут. И вели подать нам горячего чаю. Крепкого.

Я направилась к себе, чувствуя, как с каждым шагом светская маска вдовы статского советника осыпается, обнажая суть Стражницы. Предстоял разговор, который не терпел суеты. Нужно было понять, что за «холод» я почувствовала в зале. И кто являлся хозяином кольца, которое так запросто ушло в чужие руки.

Зайдя в кабинет, я зажгла маленькую лампу на столе. В её слабом круге золотистого сияния старые книги и папки с делами казались молчаливыми свидетелями моих тайн. Я села в кресло, дожидаясь шагов Жаргала. Его присутствие всегда приносило странное успокоение, которое давало мне опору в этом зыбком мире призраков и теней.