Глава 41

Я в ужасе подняла взгляд на Жаргала. В его взгляде мелькнуло беспокойство, быстрое, как тень от пролетающей птицы. Но он тут же снова стал невозмутимым и собранным. Ничего не говоря, я прошла к окну и резко раздвинула шторы, впуская в комнату дневной свет. Пыль в воздухе вспыхнула золотыми искрами, и всё вокруг вдруг стало слишком реальным и обычным для произошедших только что событий.

Затем я быстро вернулась к Ирине. Та держалась за горло обеими руками и снова силилась выдавить хоть что-то. Губы женщины шевелились, но не вырывалось ни звука: только хриплое дыхание. Она подняла на меня глаза, полные мольбы, недоумения и вопроса.

У меня не было ответа. Я тяжело вздохнула и тихо произнесла:

— Похоже, это то, о чём я предупреждала, — тихо произнесла, касаясь её плеча. — Плата за вырванную у Вальмонта часть вашей души.

Ирина медленно кивнула, прижала ладони к лицу, и её плечи беззвучно затряслись в рыданиях. Я перевела взгляд на Жаргала. Мой помощник уже начал собирать инструменты со стола.

— Надо подумать, как вернуть ей возможность говорить, — произнёс он, обернувшись. — А сейчас нужно избавиться от этого. Бурят указал глазами на разбитое зеркало, в трещинах которого всё ещё чудилось присутствие взгляда виконта. — Не сто́ит хранить это в доме. Выброшу в Неву. Вода смоет следы тьмы, а течение погрузит осколки в ил. Одобрительно кивнув, я наблюдала, как шаман выдёргивает булавки из израненного дерева, складывает их в мешок и убирает в стол. Жаргал провёл ладонью по столешнице, затем взял кусочек тёмного воска и начал тщательно втирать его в проколы. Дерево словно вздохнуло. Следы постепенно исчезали, сглаживаясь под пальцами.

Подойдя к Родиной, я обняла её за хрупкие плечи.

— Ирина, вам нужно отдохнуть. Нам всем это нужно, — мягко произнесла я. — Я распоряжусь, чтобы вас устроили и накормили, а потом мы подумаем, что можно сделать в этой ситуации. Возможно, это временный побочный эффект, и в будущем способность говорить вернётся. Что толку сейчас плакать? Это уже произошло. Хорошо, что вы относительно здоровы и не зависите теперь от чужой воли.

Она отняла ладони от лица, измученно улыбнулась и кивнула. В её глазах светилось осознание, понимание и благодарность. Я ласково похлопала её по руке.

Выйдя в прохладу коридора, я решительно дёрнула за шнур колокольчика. Резкий звук рассы́пался по комнатам, вырывая дом из оцепенения. Вскоре из недр квартиры послышались торопливые шаги, и в полосе света показалась спешащая Евдокия. Вид у женщины был сосредоточенный. — Евдокия Петровна, устройте нашу гостью... — я на секунду запнулась, осознав нелепую деталь: за всей этой борьбой за душу Ирины я так и не успела спросить отчества спасённой. — Устройте госпожу Родину в малой гостиной. Накормите чем-нибудь лёгким. Бульоном, если есть. И, пожалуйста, не докучайте разговорами. У бедняжки болезнь горла, ей строжайше запрещено пытаться говорить. — Да, конечно, ваше высокородие. Не извольте беспокоиться, всё сделаем в лучшем виде, — Евдокия Петровна сокрушённо покачала головой, уже принимая на себя роль сиделки. — Гостиная ещё после Ольги Захаровны в полном порядке стоит: чистая, светлая. А вы с господином Жаргалом соизволите откушать?

Прислушавшись к себе, я с удивлением ощутила не головную боль и тошноту, которых ожидала, а зверский аппетит. Видимо, бег по парку на длинную дистанцию и обряд вытянули все силы, которые теперь нужно было восполнить.

Я обернулась к Жаргалу. Он замер в дверях кабинета, бережно поддерживая Ирину под локоть, и встретил мой взгляд коротким понимающим кивком. — Да, пообедаем, Евдокия, — подтвердил он своим низким голосом. Служанка тут же засуетилась, подплыла к Ирине и по-матерински предложила ей руку.

— Пойдёмте, барыня-голубушка. Проведу вас в комнату, уложу. Отдохнёте, покушаете... Господин Жаргал вылечит ваше горлышко. У него снадобья есть всякие лесные. Всё устроится, — ворковала она, уводя безмолвную гостью прочь. Проходя мимо нас, Евдокия Петровна утвердительно кивнула, словно скрепляя печатью новый распорядок дня: — Сейчас Марии скажу, чтоб на стол накрывала. Степан как раз только из мясной лавки воротился, окорок копчёный принёс. Чудо просто, а не окорок. Объедение! Я позову, как всё готово будет, не придётся долго ждать. Я проводила их взглядом, чувствуя, как запах грядущего обеда и бытовая суета Евдокии начинают медленно вытеснять из меня напряжение.

Вернувшись с Жаргалом в опустевшую комнату, где до сих пор висел застоявшийся дух сожжённых трав и горького дыма, первым делом попросила брата открыть окно. Свежий петербургский воздух ворвался внутрь, пытаясь выветрить этот терпкий след иного мира. Я тяжело опустилась на стул и уставилась на столешницу. Сквозь застывшие мазки воска отчётливо проглядывали мелкие частые проколы от булавок. Только сейчас, когда суета сменилась тишиной, я почувствовала, насколько вымотана. Руки снова мелко задрожали. Началась запоздалая реакция после осознания, что мы всё-таки справились, невзирая на мои сомнения и ледяной ужас. Мы буквально выдернули Ирину из могилы, но цена... Эта «побочка», ударившая по ней, не давала мне покоя. Какую силу мы разбудили этим вмешательством? Я пока не находила ответов. Не сводя взгляда со стола, со вздохом произнесла первое, что сорвалось с языка, лишь бы заглушить навязчивые мысли:

— Стол жалко... Как думаешь, можно будет убрать последствие ритуала или придётся менять целиком? Жаргал, который в это время сосредоточенно заворачивал осколки разбитого зеркала в плотную тёмную тряпицу, хмыкнул: — Отшлифовать можно и заново лаком покрыть. Стол-то дорогой. Да ещё и казённый, Полина. Я уныло кивнула и пробормотала под нос:

— Надо бы мастера найти. Не хочу, чтобы эти следы напоминали о кошмаре. Как вспомню те пустые глаза в зеркале, так вздрогну... Что будем делать дальше, брат? Жаргал расправил плечи и сказал очевидные, но оттого не менее гнетущие вещи:

— Я сейчас избавлюсь от зеркала, а ты садись и пиши письмо подполковнику Соколову. Вместе думать будем, как это ведомству подать. Невольно застонав, я уронила голову на руки.

— Чёрт. Отчёт... Соколов ведь просил меня только найти Ирину, а затем оповестить его и господина Родина. А я умудрилась не только отыскать беглянку, но и наворотить дел. С другой стороны, знала: поступить иначе я не могла. Совесть Стражницы и сердце женщины не позволили бы мне просто наблюдать, как чья-то душа томится в неволе Вальмонта. Предчувствие подсказывало, что эта самодеятельность выйдет нам боком. Но тянуть время не имело смысла. Надо сдаваться властям. Я проводила взглядом Жаргала, который, прижав свёрток с зеркалом к боку, бесшумно направился к выходу. Вздохнув, выдвинула ящик стола, достала лист плотной гербовой бумаги и обмакнула перо в чернильницу. Рука чуть дрогнула, когда я выводила первые строки, адресованные моему командиру.

«Милостивый сударь Арсений Николаевич! Настоящим извещаю Вас, что обстоятельства поисков госпожи Родиной приняли непредвиденный и крайне серьёзный оборот, требующий Вашего личного и незамедлительного вмешательства. В данный момент Ирина Родина находится под моим присмотром в доме на Шпалерной. Состояние её здоровья вызывает опасения мистического толка, о коих я не решаюсь доверить бумаге. Прошу Вас как можно скорее явиться ко мне для обсуждения дальнейших действий и ознакомления с деталями происшествия. С неизменным уважением. П. А. Туманова.».

Запечатав конверт сургучом с личным оттиском моего почившего фиктивного мужа, я вышла в коридор и позвала Степана. Пока стояла в ожидании, поймала себя на мысли, что бегаю туда-сюда, как девчонка на посылках. Определённо нужно распорядиться, чтобы работник наладил звонок и в моём кабинете. Статус вдовы статского советника и архивариуса ведомства плохо сочетался с такими марафонами по паркету. Из столовой, обтирая руки полотенцем, выглянула Маняша.

— Барынька Полина Андреевна! А Степан за дровами вышел. Я сейчас мигом сбегаю, покличу его! Но в этот момент со стороны людской раздались тяжёлые шаги, и показался сам Степан, отряхивая кафтан.

— Тута я, чего изволите?

Протянув ему письмо, я строго произнесла:

— Степан, будьте добры, скорейшим порядком доставьте это Арсению Николаевичу Соколову. Дело чрезвычайной важности: из рук в руки. — Это я мигом, ваше высокородие, не извольте сумлеваться, — он коротко поклонился, бережно спрятал пакет за пазуху и размашисто направился к выходу. Маняша, оставшись со мной, преданно заглянула в глаза, ожидая дальнейших распоряжений.

— Подавать прикажете или обождать ещё? — Обождать, — отрезала я, чувствуя, как зверский аппетит начинает бороться с усталостью. — Жаргал как вернётся, так и отобедаем. Гостью-то устроили? — Устроили, матушка, всё по-людски, — Маняша заговорила тише, почти шёпотом. — Колокольчик рядом с кроватью поставили, чтоб подать знак могла, ежели что. Умылась барынька, бульончику пару ложек пригубила да и уснула, болезная. Я вот недавно заглядывала: почивает да стонет всё во сне, бедняжка, ровно за ней черти гонятся. Я удовлетворённо кивнула, хотя описание сна Ирины мне совсем не понравилось.

— Хорошо. Не беспокой её без надобности. Сон сейчас — лучшее лекарство. Пусть силы восстанавливает.

Вернувшись в кабинет, я плотно притворила дверь, отсекая суету дома, и подошла к распахнутому окну. Ветер с Невы заметно похолодал, принося с собой запах речной сырости и напоминание, что за спасение одной-единственной души мне придётся держать ответ. И ладно бы только перед начальством в лице подполковника — это полбеды. Куда страшнее была та пугающая, тёмная и древняя сила, которую мы потревожили. Все мои прежние задания, личные просьбы окружения избавить их от беды и проклятья по сравнению с этим казались мелкими досадными неприятностями. Они казались детской игрой в прятки с тенями. Здесь же зашевелилось нечто иное, монументальное и безжалостное. Ритуал был завершён. Сцена в кабинете осталась позади. Но тишина, воцарившаяся в доме, казалась мне слишком хрупкой, почти хрустальной. Словно достаточно одного неосторожного вздоха, чтобы она лопнула, обнажив бездну.