Глава 40

Тишина в кабинете на Шпалерной стала густой, как старый архивный клей. Воздух застыл, оберегая тайны, спрятанные в пожелтевших страницах тетрадей отца Сергия.

Я подозвала Жаргала поближе. Мой соратник, чья скуластая физиономия всегда излучала спокойствие древних степей, склонился над столом. Я начала объяснять ему суть предстоящего дела, водя пальцем по строчкам. Иногда я задерживалась на особо сложных схемах привязки душ, показывая ему, где именно наши силы должны пересечься. Жаргал слушал, не перебивая. Его тёмные глаза внимательно следили за каждым моим движением. Он коротко кивнул, давая понять, что план одобрен, и бесшумно покинул кабинет, оставив меня наедине с Ириной.

В дверь коротко и нерешительно постучали. Голос Евдокии прозвучал приглушённо:

— Полина Андреевна, вы чаю просили подать? Можно войти?

Я быстро подошла к двери и приоткрыла одну створку, преграждая путь. На пороге стояла служанка, а из-за её спины с любопытством выглядывала Маняша, так и норовя заглянуть в глубину комнаты.

— Нет, не нужно, Евдокия Петровна, не до этого сейчас, — твёрдо произнесла я, стараясь, чтобы мой взгляд не выдал внутреннего напряжения. — Прошу извинить меня за эту спонтанную просьбу. Не входите в кабинет, пока я сама не позову. И проследите, ради бога, чтобы нас никто не беспокоил. Совсем никто.

Служанка молча кивнула, мгновенно распознав в моём тоне ту самую стальную нотку, которая не допускает возражений. Она подтолкнула Машу, и они скрылись в коридоре, уходя в сторону кухни. Закрыв дверь, я вернулась к Ирине.

Вкратце объяснила Родиной, что нам предстоит. Рассказала, как будем возвращать часть души, что была украдена Вальмонтом. Ирина слушала меня бледная, но удивительно спокойная. Её кулаки были сжаты, но взгляд оставался твёрдым. В этот момент я ощутила к ней неимоверное уважение. Понимать, что в любую секунду всё может пойти прахом, а цена ошибки — безумие или смерть, и при этом сохранять такое достоинство... Это было сильно. Я чувствовала ответственность не только за её судьбу, но и за свою собственную. А также за безопасность Жаргала. Бремя долга давило, как стопка тяжёлых архивных папок, но отступать было некуда.

Дверь за моей спиной снова открылась — вернулся Жаргал. В его руках было небольшое зеркало в серебряной оправе. Я сразу узнала его. Оно стояло на моём туалетном столике в спальне, в него я смотрелась каждое утро, приводя себя в порядок. Теперь же ему предстояло стать окном в бездну. Рядом с зеркалом на стол легли холщовый мешочек с сухими травами, старый костяной нож с рукоятью, потемневшей от времени. Это был личный талисман напарника, хранивший тепло ладоней многих поколений шаманов, и небольшая склянка с тёмной жидкостью.

— Полина, дай несколько капель госпоже Родиной, — негромко произнёс Жаргал, протягивая мне склянку. — Нужно успокоить её и убрать страх.

Я посмотрела на него с благодарностью. Это было как нельзя кстати. В составе настойки угадывался терпкий запах шлемника байкальского, корня валерианы и щепотки сушёной синюхи — никакой дурманящей химии, только сила земли, усмиряющая дрожь в теле. Я достала из недр ящиков двенадцать архивных булавок. Взяла небольшой молоток, забытый Степаном на стеллаже, и начала вбивать их в дубовую поверхность стола вокруг зеркала. Каждая булавка входила с глухим звуком, словно я заколачивала гроб.

— Один — для памяти, — прошептала я.

Вторая булавка вошла с другой стороны.

— Два — для воли.

Когда все двенадцать игл окружили зеркало, создав подобие стального забора, я накапала пять капель в стакан с водой и протянула его нашей подопечной.

— Выпейте. Это поможет вам перенести ритуал без страха. Ведь страх — это то единственное, за что Вальмонт может зацепиться, чтобы утащить вас обратно.

Ирина выпила настойку одним глотком. Почти сразу её плечи немного расслабились, а дыхание стало ровным.

— Начинаем, — шепнула я.

Жаргал поджёг пучок трав в курильнице. Горький густой дым можжевельника и полыни поплыл по кабинету, выедая глаза и скрывая углы комнаты в серой мгле. Я попросила Ирину сесть напротив зеркала, поставив между ними массивную шкатулку.

— Жаргал, держи завесу. Не дай теням переступить порог круга.

Брат кивнул. Он снова чиркнул огнивом, и новый поток дыма осел на стенах плотным маревом, отсекая нас от реальности. Я поднесла архивную иглу к пальцу. Резкий укол — и на кончике выступила густая капля крови. Медленно, с ювелирной точностью я начала чертить на зеркальной глади символ отвязки. Кровь не растекалась, а ложилась четким багровым узором.

В тот же миг тишину кабинета разорвал многоголосый шёпот. Сотни голосов — плачущих, молящих, смеющихся в безумии — наполнили комнату. Это были «экспонаты» коллекции Вальмонта. В глубине зеркала начали проступать искажённые лица, тянущие призрачные руки к свету: «Помоги-и-и-и...», «И мне...», «Спаси...».

Тихо, почти неслышно вступил Жаргал, затем постепенно его голос становился всё громче. Закрыв глаза, он выводил свою древнюю молитву. Это было пение, от которого вибрировал пол под ногами. Оно пронзало воздух, сталкиваясь со стонами из зеркальной глади, создавая какофонию боли и мольбы о спасении. С силой ударив костяным ножом о край дубового стола, помощник издал звук, который, словно удар колокола, заставил тени в зеркале отпрянуть.

— Он идёт, — выдохнула Ирина, её зрачки расширились от ужаса, глаза теперь были устремлены только в зеркало.

В самом центре, за разводами моей крови вспыхнули два ледяных фиолетовых глаза. Нуар почувствовал, что его добычу пытаются забрать. Из зеркальной глади, прямо сквозь символ отвязки, начала медленно прорастать бледная рука виконта, стремясь схватить Ирину за горло. В этот миг мой взгляд выхватил перстень на его пальце — тот самый, что я видела на аукционе. Значит, я не ошиблась. Там был он!

Я взяла архивную иглу. Металл обжёг пальцы мертвенным, высасывающим жизнь холодом. Глядя прямо в зеркало, туда, где за пеленой серебра блестело кольцо на пальце Вальмонта, я начала произносить слова из тетради отца Сергия. Голос мой звучал сухо и размеренно, как у судьи, выносящего окончательный приговор. Слова падали в тишину, словно камни в воду.

«Именем Предвечного, Изначального Целого. Разделяю смешанное, размыкаю скованное. Яко сталь плоть холодную пронзает, тако и воля моя преграду рушит.».

Вспышки вокруг булавок стали ослепительными. Воздух загустел, превращаясь в неподвижное марево. В самом сердце кольца, в багровом камне забилась яростная аритмичная пульсация. Я видела, как в этой кровавой глубине замелькали лица: крошечные, измученные гримасами боли тени тех, кого Вальмонт запер в своей коллекции. Холод в руке стал невыносимым, он поднимался к самому плечу, превращая пальцы в лёд, но я не разжала хватку. Мой голос сорвался на крик, когда я шагнула к зеркалу.

«Не смерти прошу, но возврата части к целому. Из камня — в живое, из тени — в свет. Узы пали. Нить оборвана. Слово запечатано.».

Я нанесла удар. Игла вошла в зеркальную гладь, как в податливый воск, и с коротким сухим хрустом упёрлась прямо в центр про́клятой драгоценности. Затем резко выдернула и, не теряя ни секунды, вонзила её в самый центр приготовленной шкатулки-ловушки. Из прокола в бархатном дне потянулась тонкая, едва заметная струйка сизого дыма. Она не развеялась, а живой лентой устремилась прямо к женщине, втягиваясь в её ноздри. Ирина судорожно выпрямилась, её грудь взметнулась в глубоком вдохе. В этот миг по комнате пронёсся ледяной вихрь, гася свечи. Зеркало взорвалось паутиной трещин, разделяя лицо Вальмонта на десятки осколков. Камень в кольце вспыхнул последний раз и погас, став тусклым.

Ирина, сидевшая за столом, вскрикнула. Это был резкий надрывный звук, полный нечеловеческого облегчения и ужаса одновременно. Но крик оборвался на самой высокой ноте, будто его перерезали ножницами.

Наступила абсолютная тишина. Всполохи исчезли, оставив лишь седые нити дыма над булавками. Родина судорожно прижала ладонь к губам. Её глаза, расширенные от пережитого шока, замерли, уставясь в одну точку. Она попыталась что-то сказать. Горло дёрнулось в судорожном глотке, губы разомкнулись, но из них не вылетело ни единого звука. Она молчала. И в этой тишине… Я поняла, что ритуал забрал больше, чем мы рассчитывали. Часть души вернулась к хозяйке, но голос исчез.

В этой звенящей пустоте ко мне пришло ледяное понимание. Это не было побочным эффектом ритуала или ошибкой в молитве. Нуар Вальмонт слишком дорожил своей безопасностью, чтобы оставить свидетеля, способного на откровения. Он мог успеть наложить безмолвное заклятие в тот самый миг, когда игла коснулась камня.

Но была и другая, более горькая догадка, от которой по спине пробежал холодок. Я посмотрела на дрожащие плечи Ирины и поняла: возможно, она сама, парализованная страхом перед грядущим разговором с мужем, бессознательно распахнула перед Нуаром эту дверь. Внутренний ужас перед правдой оказался сильнее. В тот критический миг, когда игла коснулась камня, Ирина словно сама протянула ему свой голос, выбрав безмолвие как единственное доступное ей убежище. Она позволила монстру забрать свою способность говорить, лишь бы избавиться от необходимости когда-либо произносить вслух то, что теперь, возможно, навсегда останется запертым внутри.