Глава 67.

Папки захлопнулись одна за другой, поднимая в воздух едва заметные облачка пыли. Ничего. Ни одного дела, которое бы в точности описывало похожую ситуацию. Были вдовы-отравительницы, случаи безумия и бесовщины, но фактов гибели целых купеческих родов в архиве не значилось.

Вздохнув, я почувствовала лёгкое раздражение. Впрочем, время было потрачено не зря: глядя на этот бумажное безобразие, я окончательно решила для себя, что при первой же возможности приведу всё это в порядок. Нужно будет разбить дела по категориям, составить реестр сущностей и способов их проявления.

Кинув взгляд на часы, поняла, что время неумолимо подбирается к шести. Выйдя в коридор, я дёрнула расшитый шнурок звонка и позвала за собой выглянувшую из столовой Машу.

— Маняша, помоги переодеться. Скоро Арсений Николаевич будет. В спальне девушка распахнула створки массивного гардероба. После монастырских стен, сурового устава и серой палитры мне отчаянно хотелось почувствовать себя женщиной. Я выбрала платье из сапфирового бархата с насыщенным отливом. Корсаж плотно облегал фигуру, подчёркивая мою хрупкость. По вороту и манжетам шло тончайшее шантильское чёрное кружево. Горничная ловко затянула шнуровку, и я почувствовала приятную тяжесть подола. — Барыня, вы как царевна из сказки, — прошептала Маша, поправляя мне причёску. Слегка улыбнувшись своему отражению, я прошла в столовую. Ждать пришлось недолго. Ровно в шесть раздались уверенные шаги. Явился Соколов, а вместе с ним вернулся и Жаргал.

— Полина Андреевна, — подполковник коротко поклонился, и в его взгляде на секунду мелькнуло неприкрытое восхищение моим нарядом, — Вы выглядите прекрасно.

— Благодарю, Арсений Николаевич. Проходите, — указала я на стул. — Ужин скоро подадут, но у нас есть дела поважнее. Соколов расположился напротив и внимательно посмотрел на меня, ожидая объяснений. Евдокия подала запечённую стерлядь и разложила по тарелкам ароматный картофель. Когда двери столовой закрылись за прислугой, оставив меня с Арсением Николаевичем и Жаргалом, я, наконец, заговорила. Кратко, без лишних эмоций пересказала историю Арины Брызгаловой и свои подозрения насчёт Дарьи Степановны.

Командир слушал молча, не перебивая. Только его густые брови сдвигались всё ближе к переносице.

— Доказательств у меня нет, Арсений Николаевич, — подытожила я, глядя на Соколова. — Только слова бедной девушки и собственное чутьё. Но если эта женщина действительно тянет жизнь из Саввы Никитича и его сына, то медлить нельзя.

Подполковник задумчиво постучал пальцами по столу. — Купец первой гильдии — это не мелкий лавочник, Полина Андреевна. У Саввы Сыромятникова связи в городской думе, а может и повыше. Просто так с обыском к нему не зайдёшь, тем более на основании «чутья». Нас потом по судам затаскают или, чего доброго, государю пожалуются на произвол Ведомства.

— Впрочем, — Соколов чуть прищурился, — есть один способ. Сейчас время неспокойное. Государь Александр Александрович к вопросам веры относится крайне строго. Если в Ведомство поступит «сигнал» о том, что в доме Сыромятниковых устраиваются тайные радения или, упаси бог, скрывается зачинщик какой-нибудь хлыстовской секты... это развяжет нам руки.

Он погладил усы и уставился в пространство перед собой. — Сделаем так: я подготовлю предписание на проверку «по подозрению в укрывательстве лиц, отпавших от православия». Это даст нам право войти в дом в любое время дня и ночи с жандармами. Вы, Полина Андреевна, пойдёте со мной как эксперт от Синода по... скажем так, душевным помутнениям на почве лжеучений. А там вы уже на месте разберётесь. Как вам такой план?

Я замерла и посмотрела на него с восхищением. Ну конечно… Браво, Арсений Николаевич! Хлысты... или «люди божьи», как они сами себя величали. Более удачного повода в нынешние времена и не придумаешь. В голове моментально пронеслись обрывки моих знаний из будущего. Хлыстовщина сидела костью в горле у Святейшего Синода и лично у Победоносцева. Это была самая таинственная и пугающая ересь: их ночные «радения», неистовое кружение до изнеможения, когда, по их убеждению, на адептов нисходит «дух». А также о свальном грехе под видом «духовного брака», самобичевании и о том, что в каждой их общине есть свой «живой бог» Христос и своя «Богородица».

— Блестяще, — кивнула я, чувствуя, как внутри просыпается воодушевление. — Когда сможем выступить? — Завтра утром, — отрезал Соколов. — Группу я подготовлю. Жаргал пойдёт в составе охраны, переоденем его в жандармскую форму. Согласны?

Бурят, до этого хранивший молчание, медленно кивнул. Узкие глаза шамана блеснули в свете канделябров. — Опасный путь, командир. Если в том доме действительно затаилась сущность, она может почуять наш след ещё на пороге.

Я отозвалась, не задумываясь, подстёгиваемая внезапным азартом:

— Вы ещё спрашиваете! Конечно, согласны.

— А насчёт «чутья», — я повернулась к соратнику, — не почувствует. Ты поставишь заслон. Вечером подумаем, как лучше это исполнить. А теперь давайте, наконец, ужинать, а то всё остыло.

За едой мы почти не говорили о деле. Через час, когда с ужином было покончено, я пошла провожать подполковника к выходу. В прихожей, глядя в его полные решимости глаза, не удержалась. Вопрос сорвался с губ, прежде чем я успела его взвесить: — Арсений Николаевич... а как поживает Ольга Захаровна? Вы видитесь с ней? Соколов на мгновение замер, надевая перчатки, а затем ответил, мягко улыбнувшись:

— С госпожой Русаковой всё прекрасно, Полина Андреевна. Давеча я имел честь быть у них в гостях. Кстати, камергер весьма участливо справлялся о вашем здоровье и даже порывался писать вам. Я вежливо кивнула, хотя внутри шевельнулось досадное чувство: ну зачем я вообще об этом спросила?

— Пока письма не было. Если увидите его раньше, передайте, пожалуйста, что я в добром здравии. Мне совершенно не хотелось развивать эту светскую беседу, хотя сама же на неё и напросилась. Чтобы деликатно завершить разговор, я сделала вид, что едва сдерживаю зевок, и прикрыла рот ладонью. Мужчина тут же всё понял и коротко, по-военному откланялся. — Завтра в девять утра жду вас в управлении. Доброй ночи, Полина Андреевна. Когда дверь за гостем закрылась, я прислонилась к прохладному дереву косяка. Завтра начнётся охота, и нам с Жаргалом нужно быть к ней готовыми.

***

Утро выдалось прохладным, с тем самым тягучим петербургским туманом, который, кажется, проникает даже под сукно пальто.

В девять ноль-ноль мы с Жаргалом уже переступили порог кабинета Соколова. Внутри было накурено и непривычно тесно. Парни из группы уже были в сборе. При нашем появлении жандармы разом поднялись, приветствуя нас короткими кивками.

Жаргал, не тратя времени на церемонии, сразу отвёл в сторону двоих. Илья Кольцов, юноша с беспокойными глазами, насколько я помнила, обладал редким даром. Он чуял присутствие нежити за версту. Отчего у него нестерпимо начинало ломить зубы. Рядом с ним стоял ефрейтор Пётр Лукин, человек с удивительно «стёртым» лицом: на него можно было смотреть в упор и через минуту забыть, как он выглядит. Бурят что-то тихо говорил им, и парни согласно кивали, ловя каждое слово.

Соколов, наблюдая за тем, как Жаргал даёт последние наставления, сухо напомнил:

— Пора. Переодевайтесь, время не ждёт. Шаман молча кивнул и вышел вслед за Ильёй и Петром в соседнюю комнату. Я осталась у окна, прислушиваясь к мерному тиканью кабинетных часов и приглушённым голосам за дверью. Через несколько минут они вернулись. На мгновение я лишилась дара речи. На Жаргале был мундир Отдельного корпуса жандармов — светло-синего цвета с красными кантами и серебряным прибором. Эта форма, которая на многих смотрелась слишком вычурно, на моём названом брате сидела безукоризненно. Мундир подчеркнул его прямую спину, широкие плечи и ту самую суровую грацию, которую не всегда удавалось разглядеть под его обычными одеждами. Серебряные пуговицы холодно блестели, и во всём облике мужчины появилось нечто пугающе-властное, словно он всегда носил это служебное одеяние.

Жаргал подошёл к нам и поставил на стол кожаный саквояж, который мы привезли с собой. Щёлкнули замки. Из недр сумки на поверхность была бережно водружена одна из моих шкатулок. Рядом с ней тускло мелькнули несколько архивных булавок, которые я прихватила на всякий случай. Последним был извлечён небольшой холщовый мешочек.

Это была «чёрная соль», смешанная с пеплом сожжённых защитных оберегов и растёртым в пыль корнем можжевельника. Мой названый брат зачерпнул горсть этой серой пахучей пыли и, шепча едва слышное заклинание на своём гортанном наречии, начал обходить нас, сдувая этот порошок нам на плечи.

Воздух в кабинете тут же стал плотным, словно мы оказались внутри тяжёлого грозового облака. Теперь для любого магического чутья мы должны были стать серыми тенями, не вызывающими ни интереса, ни тревоги. Соколов застегнул последнюю пуговицу мундира, коротким привычным жестом поправил портупею и окинул нас суровым оценивающим взглядом. В этот момент в нём не осталось ничего от того мягкого собеседника, с которым мы вчера пили чай. Перед нами стоял офицер. — Команда, экипажи поданы к парадному, — произнёс он своим ровным командирским голосом, в котором лязгнул металл. — Предписание у меня на руках. Помните: официально мы проверяем жалобу на сектантскую ересь. Действуем по уставу, лишнего внимания не привлекаем. В остальном же полагаюсь на чутьё Полины Андреевны и вашу бдительность. — Выступаем, — коротко бросил подполковник.

И мы двинулись к выходу.