Глава 68

Васильевский остров встретил нас пронизывающим ветром с Невы. Экипажи остановились у массивного трёхэтажного дома — серого, солидного, облицованного камнем. Окна, выходящие на реку, смотрели тёмными неживыми провалами, а камень здания казался холодным и каким-то... влажным. Соколов вышел первым, одёрнул мундир и коротким жестом скомандовал жандармам занять посты у входа. Всё выглядело, как обычный рейд по делу о религиозном преступлении. Дверь открыл вышколенный лакей, но за его спиной уже стояли хозяева. Савва Никитич, глава семьи, выглядел старше своих лет. Сутулый, настороженный, он теребил край своего дорогого, но как-то нелепо сидящего на нём кафтана. Рядом стоял его сын Иван — видный молодой человек с тусклым взглядом и пришибленным, отсутствующим выражением лица.

И Дарья Степановна. Она была воплощением купеческого благочестия. На ней было шёлковое платье цвета пожухлой травы, расшитое золотыми нитями. Чёрный повойник, расшитый жемчугом, идеально лежал на волосах. Она улыбнулась вежливо, кротко, как и подобает добродетельной жене. Но стоило мне сделать шаг, как в нос ударил резкий тошнотворный запах застоявшейся воды и гнилой ряски. Запах был настолько отчётливым, что я едва подавила желание прикрыть нос платком. Ботинком коснулась персидского ковра и на мгновение замерла, вспомнив слова Арины про мягкие паласы, в которых тонет нога. Дорогой ворс под весом тела просел неестественно глубоко, будто под паркетом скрывалась зыбкая жадная топь. Сердце пропустило удар.

Арсений Николаевич, не обращая внимания на странную мягкость пола, шагнул вперёд.

— Савва Никитич Сыромятников? — голос подполковника был сух и твёрд. — Я подполковник Соколов, Отдельный корпус жандармов. Со мной консультант от Святейшего Синода Полина Андреевна Туманова. Нам поступил донос о проведении в вашем доме незаконных собраний секты христововеров и совершении еретических радений. Он вынул из-за обшлага сложенный лист с внушительной казённой печатью. — Имею предписание на проведение немедленного обыска и освидетельствование всех проживающих в доме на предмет принадлежности к ереси. Прошу ознакомиться. Купец дрожащими пальцами взял бумагу, его глаза бегали по строчкам, но, кажется, он ничего не видел. А Дарья Степановна медленно подняла голову. В её взгляде не было страха перед жандармами — только холодное, нечеловеческое спокойствие существа, которое чувствует себя в этом доме полноправной хозяйкой.

Жаргал, стоявший за моей спиной, едва слышно качнулся с пятки на носок. Я кожей почувствовала, как он напрягся. Его шаманское чутьё вопило об опасности. Здесь, в этом каменном доме, нечисть уже не просто гостевала. Она здесь правила. — Мы люди богобоязненные, господин подполковник... — пролепетал Савва Никитич, — зачем же так сразу... с обыском?

— Батюшка Савва Никитич, — голос Дарьи Степановны лился мягко, словно густой мёд, — что же мы людей в дверях держим? Ежели господин подполковник считает нужным исполнить долг, так тому и быть. Нам скрывать нечего, совесть наша чиста. Проходите в залу, я велю чаю подать. Разговор в тепле да за самоваром куда складнее пойдёт. Она грациозно повела плечом, приглашая нас следовать за ней. Соколов коротко кивнул своим парням, и те бесшумно разошлись по этажам, а мы двинулись вглубь дома. Я шла, стараясь ставить ноги как можно твёрже, но ковёр под подошвами податливо пружинил. Было полное ощущение, что под узором покрытия не дубовый паркет, а зыбкая, напитанная водой дернина. Осторожно двигаясь за женщиной, я неотрывно смотрела в прямую спину, а перед глазами невольно вставали карельские рассветы. Вспомнила Авдотью и как мы часами бродили с ней по лесам, пробираясь к замшелым валунам и древним петроглифам.

«Помни, Полюшка, — шептала она, перебирая сушёный мох, — болото не только топит. Оно, если учует слабину в человеке, может следом за ним пойти. Обернётся девицей статной, очи ясные, коса до пят... Но внутри только хмарь да гниль. Прицепится к мужику в лесу, и он её в дом приведёт. А она из него и из семьи все соки выпьет, пока дом в трясину не превратится.». Неужели Савва Никитич в одну из своих поездок за товаром в глухих краях встретил такую «красавицу»? За соболем, куницей или редкой чернобурой лисой купцы забирались в самые дикие северные леса. Привёз в столицу, в богатый особняк на Васильевском, не подозревая, что вместе с женой впустил в род свою погибель. — Прошу вас, господа, — Дарья Степановна указала на резные стулья. Присев, почувствовала, как ножки стула словно чуть глубже, чем положено, уходят в ворс ковра. Нужно было понять: кто передо мной? Живая женщина, одержимая духом, или «подменыш» — морок, созданный из тины и старых костей, который лишь кажется человеком?

Купчиха тем временем разливала чай. Её движения были выверенными, почти механическими. Я мельком взглянула на Жаргала. Лицо соратника было бесстрастным. Наш «заслон» держался, но Дарья Степановна явно что-то чувствовала. Сыромятникова то и дело бросала косые взгляды, словно пыталась пробиться сквозь невидимую пелену, которая мешала ей увидеть истинную суть.

— Угощайтесь, Полина Андреевна, — она протянула мне тонкую фарфоровую чашку. Взяв в руки предложенное, посмотрела на напиток. Чай был тёмным, но на его поверхности, вопреки законам физики, не было пара. А когда я чуть наклонила чашку, увидела на дне не чаинки, а крошечный, едва заметный комок серой ряски.

Я мельком взглянула на Соколова. Он сидел напряжённый, как сжатая пружина. Его рука уже потянулась к чашке. Почти незаметно, одними глазами я подала ему знак, чтобы не пил. Арсений Николаевич замер. Пальцы мужчины лишь слегка коснулись фарфора и тут же отстранились. Командир понял меня без слов. Перевела взгляд на Жаргала. Мой названый брат не смотрел ни на хозяйку, ни на чайник. Его глаза были прикованы к зеркалу в массивной золочёной раме, висевшему прямо за спиной Дарьи Степановны. Проследив за его взором, почувствовала, как закололо под лопаткой. В отражении ясно виделась зала: блеск хрусталя, суровая фигура Соколова, профиль несостоявшегося жениха... Но сама купеческая жена была другой. Там, в зазеркалье, не было шелкового платья и жемчугов. Фигура хозяйки казалась размытой, зыбкой, словно я смотрела на дно глубокого застоявшегося омута через толщу мутной воды. Очертания её плеч плыли, а вместо лица было лишь тёмное пятно, напоминающее скопление ряски и гнилых листьев. Морок, который она так искусно набросила на себя здесь, в реальности, в зеркальном отражении, безнадёжно «тёк».

Савва Никитич сидел неподвижно, его взгляд был прикован к жене с такой покорностью, что стало тошно. Он не просто боялся — он был «пропитан» ею. Я посмотрела на Ивана. Кожа сына купца приобрела странный серовато-зелёный оттенок, а под глазами залегли такие тени, будто он не спал месяцами.

Парень сидел, уставившись в свою тарелку, на которой лежал нетронутый кусок пирога. Его пальцы, лежащие на скатерти, периодически мелко вздрагивали, словно он пытался стряхнуть с себя что-то невидимое и липкое. Иван медленно, с явным усилием поднял голову. Он посмотрел на меня, и в глубине этого отсутствующего взгляда я на секунду поймала вспышку чистейшего первобытного ужаса.

Женщина тут же ласково положила свою белую руку ему на плечо. Юноша вздрогнул.

— Сын у нас занемог в последнее время, — пропела она, не сводя с меня глаз. — Весна нынче тяжёлая, сырая... Я медленно поставила чашку на край столика, нарочно выбрав место, где не было салфетки. Звук фарфора о дерево прозвучал в тишине комнаты неестественно громко. — Что же вы, барышня, не пьёте? — голос болотной нечисти стал чуть ниже, в нём прорезались странные булькающие нотки, которые она тут же скрыла за коротким смешком. — Чай особый, из моих родных краёв. На травах, для успокоения нервов. Вам, городской жительнице, на пользу пойдёт.

— Благодарю, Дарья Степановна, но я предпочитаю горячий напиток, — я пристально посмотрела ей прямо в глаза, стараясь не выдать отвращения. — А ваш чай... вода словно из омута взята. Холодный и пахнет тиной. Соколов чуть заметно напрягся. Он знал, что просто так хамить хозяйке дома я не стану — это был сигнал.

Жаргал за моей спиной едва слышно выдохнул, я почувствовала, как по комнате пошла едва заметная рябь — он начал понемногу «снимать» наш заслон, чтобы спровоцировать её на ответную реакцию. Дарья Степановна замерла. Её пальцы, всё ещё сжимавшие серебряное ситечко, побелели. Вернее, они стали почти прозрачными, и стало видно, что под кожей нет ни мышц, ни костей — только спутанные волокна, похожие на корни прибрежных кустов. — Из омута, говорите? — женщина медленно, неестественно плавно повернула голову в мою сторону.