Глава 69

В этот момент тень за её спиной на стене сделала то, что окончательно сорвало маску мирного чаепития. Пока сама Дарья оставалась сидеть на месте, сохраняя каменную неподвижность, тень внезапно ожила. Она стремительно поднялась, ломаясь на стыке стены и потолка, неестественно удлиняясь и разрастаясь вширь.

Из этой плотной черноты вытянулись когтистые лапы — длинные, многосуставчатые, похожие на обломки коряг. Они рванулись через разделяющее нас пространство, нацеливаясь прямо к моей шее. Я почувствовала, как по комнате прошёл ледяной сквозняк. В ту же секунду на светлых дорогих обоях, прямо поверх изящных цветочных узоров, проступили тёмные пятна. Сначала они казались просто сыростью, но через мгновение по стенам потекли настоящие потоки чёрной маслянистой воды. Она сочилась из-под потолка, из-за рам картин, вырывалась из-под плинтусов, неся с собой нестерпимый смрад застоялого торфа и разложения.

— Глупцы... — пророкотала сущность, и этот звук, казалось, шёл не из горла сидящей перед нами женщины, а из самых глубин земли под домом. — Вы пришли в мой дом со своими человеческими законами и молитвами? Хотите тягаться со мной?

Дверь в залу с грохотом распахнулась. На пороге застыла наша группа. Впереди всех стоял Илья Кольцов. Лицо рядового было искажено гримасой невыносимого страдания. Он держался за щеку. Его «чуйка» на нечисть, всегда проявлявшаяся зубной болью, сейчас, видимо, выжигала ему челюсть. За спиной жандармов в панике топтались слуги — горничные в белых чепчиках и старый лакей.

Отец и сын Сыромятниковы даже не обернулись на шум. Савва Никитич и Иван застыли на своих местах, словно изваяния. Их глаза окончательно остекленели, превратившись в два мутных бельма. Подполковник резко отодвинул стул, его рука инстинктивно дёрнулась к скрытому под сюртуком оружию, но я едва заметным жестом остановила его. Рано. Нужно, чтобы она проявила себя полностью.

— Назад, Арсений Николаевич! — мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно. — Пули её не возьмут. Только разозлите.

Вода прибывала пугающе быстро. Она уже скрыла щиколотки, ледяным липким грузом напитала подол моего платья. Я чувствовала, как холод забирается под кожу, но внутри меня, напротив, разгорался пожар. За моей спиной Жаргал шептал слова на своём наречии. Тень сущности росла на стене, она заполняла собой всё пространство.

— Уводите людей! — крикнула я своей группе, кивнув на прислугу. — Кольцова под руки и на улицу, он сейчас бесполезен! Выводите всех, это приказ!

— Слышали?! — рявкнул подполковник, и его голос, привыкший перекрывать шум плаца, заставил жандармов вздрогнуть. — Исполнять! Живо! Слуг в сад, оцепить дом и никого не впускать, пока я лично не дам команду! Вон отсюда, черти, бегом!

Парни, до этого момента пребывавшие в ступоре, зашевелились. Подхватив стонущего Илью под мышки, они буквально вынесли его в коридор, выталкивая перед собой обезумевшую от ужаса прислугу. Створки дверей снова сошлись, отсекая нас от остального мира, и в этот же миг Жаргал сделал шаг вперёд, встав по левую руку от меня. Его чётки в пальцах задвигались быстрее. Из горла раздался низкий вибрирующий звук защитного заговора.

Я чувствовала, как тварь внутри женщины напряглась. Она почуяла перемену. Моя печать под лопаткой больше не просто грела — она требовала крови и подчинения.

— Теперь мы одни, — произнесла я, обращаясь к существу. — И сейчас правила буду диктовать я.

Болотная нечисть в теле Дарьи оскалилась, и от образа статной красавицы-хозяйки не осталось ничего. Её лицо пошло глубокими складками, кожа приобрела землистый, почти оливковый оттенок, покрываясь слизью. Челюсть разошлась неестественно широко, с сухим хрустом выходя из суставов, обнажая два ряда мелких острых зубов. Точь-в-точь щучья пасть, созданная лишь для того, чтобы хватать добычу и утягивать её на дно.

Дорогой повойник, расшитый речным жемчугом, вдруг заходил ходуном. С резким треском шёлк лопнул, и наружу, пробивая чепец и черепную коробку, вырвался костяной зазубренный гребень. Тёмный, обтянутый тонкой, почти прозрачной кожей, он прошёл ото лба до самого затылка, пульсируя в такт её хриплому дыханию. Это уже была не ведьма, наславшая на Арину лярву... Перед нами стояло нечто среднее между утопленницей и древним озёрным хищником.

— Ты думаешь, твои слова имеют здесь силу? — пророкотала она, и гребень на голове мелко задрожал, издавая противный перестук. — Здесь нет бога, нет закона. Здесь только голод и тина.

Вода вокруг неё вскипела, превращаясь в густую вонючую кашу из ряски и донного ила. Я чувствовала, как мои ботинки всё глубже уходят в паркет, который под воздействием скверны гадины превращался в податливую зыбь.

Но она совершила главную ошибку. Нежить решила, что страх сильнее моей силы. Под лопаткой жгло. Печать Нуара внутри меня уже проснулась, и её властная магия требовала признания.

Я медленно подняла руку, и по моим пальцам пробежали холодные искры.

— Ты права, — негромко отозвалась я, глядя прямо в её остекленевшие рыбьи глаза. — Здесь только голод. И я сейчас очень голодна.

Метка отозвалась на призыв. Я почувствовала, как по залу прошла мощная волна, заставившая воду на мгновение замереть, а затем попятиться от меня. Сущность в теле Дарьи осеклась, её торжествующий клёкот сменился недоумённым шипением. Она наконец-то почуяла, КТО стоит перед ней на самом деле.

Не до конца осознавая, что делаю, я начертила в воздухе знак и сорвала «заслон», который Жаргал так бережно удерживал. Моя аура ударила по комнате, как таран. Тень, тянувшаяся к моему горлу, судорожно дёрнулась и начала сжиматься, скукоживаясь, как лист пергамента в пламени.

— К ноге, — негромко, но властно, так, что задрожали стёкла в рамах, приказала я. — Я здесь хозяйка. Ты — лишь падаль, которую случайно занесло в город. И сейчас ты склонишься перед той, кто повелевает тенями.

Водная гладь у моих ног успокоилась, послушно растянувшись зеркальной поверхностью и отражая мой силуэт. Соколов замер, я видела краем глаза, как он медленно опустил револьвер, потрясённо глядя в мою сторону. Он никогда не видел меня такой.

А я ощущала, как сила Вальмонта пульсирует в моих венах, требуя, чтобы я окончательно раздавила это болотное недоразумение. Тварь замерла. Костяной гребень на голове, ещё секунду назад гордо вставший дыбом, вдруг поник, жалко прижавшись к черепу. Весь её облик начал стремительно меняться: агрессивная мощь хищника испарилась, оставив лишь жалкое перепуганное существо, осознавшее, что оно минуту назад пыталось укусить руку своего бога.

Дарья Степановна — или то, во что она превратилась — осела прямо в чёрную жижу, заливавшую паркет. Её глаза, ещё недавно полные злобы, теперь расширились от подобострастия. Она почувствовала печать. Клеймо Нуара под моей лопаткой сейчас сияло для неё ярче любого солнца, выжигая саму возможность сопротивления.

С тихим всплеском трясинное отродье повалилось и, встав на четвереньки, поползло ко мне, волоча по воде ставшее вдруг неуклюжим тело. Тварь замерла у ног, уткнувшись изуродованным лицом в мокрую ткань моего платья. Она задрожала всем телом. Из её щучьей пасти вырвался тонкий жалобный скулёж, подобострастный и жалкий, какой бывает у побитой дворовой собаки.

Я смотрела сверху вниз на это дрожащее, скулящее нечто, и во мне не было ни капли жалости. Только брезгливость.

— Твоё время в этом мире вышло, — произнесла я. — Ты засиделась в этом доме, сожрала чужую жизнь. Возвращайся в бездну.

Медленно опустила ладонь на зазубренный костяной гребень. Закрыв глаза, я позволила тьме, живущей во мне, выплеснуться через пальцы. Это не было убийством. Я просто аннулировала право нечисти находиться здесь. Исчадие в последний раз дёрнулось, издав звук, похожий на лопающийся пузырь болотного газа, и замерло. Через минуту от сущности остался лишь мокрый след.

В ту же секунду всё изменилось.

Вода, заполнявшая залу, вдруг утратила плотность, превращаясь в едкий пар, который мгновенно рассеивался. Иллюзия, державшаяся на воле выходца из трясины, рассыпа́лась прахом. Роскошные обои оказались облезлыми полотнами, покрытыми плесенью, а изящная мебель — гнилыми остовами.

Громкий сухой стук костей о паркет заставил меня вздрогнуть. Савва Никитич, который секунду назад казался изваянием, буквально развалился на части. Его дорогой сюртук опал пустой тряпкой, а из рукавов и воротника на пол высыпались жёлтые иссохшие кости. Купец был мёртв уже многие месяцы. Болотная дрянь использовала его останки, как марионетку, натянув на них морок плоти.

— Боже... — выдохнул Арсений Николаевич. Его лицо было бледным, он смотрел на меня так, словно видел впервые. — Полина Андреевна, что же это?..

Не отвечая, я смотрела на Ивана. Сын купца, всё это время сидевший без движения, вдруг глубоко вздохнул, словно вынырнул из глубины. Его глаза обрели ясность, но в них тут же поселился такой запредельный ужас, от которого не каждый может оправиться. Он смотрел на груду костей, оставшуюся от отца, на пятно, оставшееся от мачехи, и его начало мелко трясти.

— Ваня, — тихо позвала я, чувствуя, как печать под лопаткой медленно остывает.

Юноша поднялся, шатаясь, посмотрел на свои руки, которыми ещё утром обнимал отца, и его передёрнуло от отвращения.

— Я не могу здесь оставаться, — его голос звучал надломлено. — Каждое слово, каждый вздох в этом доме был ложью. Я... я уйду. В Валаамский монастырь, в пустынь — куда угодно, где можно отмолить этот кошмар. Я видел ад... И больше не хочу иметь ничего общего с миром, где такое возможно.

Он развернулся и, не оглядываясь, побрёл к выходу, переступая через прах тех, кто когда-то было его семьёй. Соколов хотел его остановить, но я коснулась его рукава.

— Оставьте его, Арсений Николаевич. Это единственный путь для него не сойти с ума.