Глава 70

Когда я вышла на крыльцо, меня ослепило весеннее яркое, равнодушное солнце. После удушливого, пропитанного болотными испарениями полумрака дома свежий воздух казался почти колючим. Я жадно вдохнула, чувствуя, как под лопаткой пульсирует, постепенно остывая, печать. Она выполнила свою работу, но цена... Цена всё ещё стояла у меня перед глазами в виде костей, бывшими когда-то Саввой Никитичем.

Ваня прислонился к старой липе, его плечи мелко подрагивали. Рядом с ним, засунув руки за пояс, стоял ефрейтор Сомов. Его худощавое лицо выражало смесь сочувствия и чисто крестьянской практичности.

— Погодь ты бежать куда-то, — долетел до меня его приглушённый голос. — Тебе вообще идти куда можно? Ты теперь сам остался. Батюшку похоронить надо по-человечески, да и с наследством решить. А а там уж куда хошь: али в монастырь, али жисть новую начинай. Так что, паря, есть куда податься? Что у тебя с деньгами-то? Ежели не знаешь где, так я помогу найти: умение у меня...

Я невольно покачала головой. Сомов, наш «нюхач» на золото и клады, в своём репертуаре. Он не был злым или алчным, просто в его мире всё имело материальную опору. Но сейчас его простые земные слова могли сбить Ивана с того единственного пути, который отделял его от безумия. Парень только что видел, как его семья превратилась в прах, и предлагать сейчас искать спрятанные покойным отцом ассигнации было всё равно что лечить открытую рану грязным подорожником.

Я коротко кивнула Жаргалу. Тот понял без слов. Он мягко, но настойчиво взял Ивана под локоть и увёл в сторону экипажей, подальше от практических советов Сомова.

Теперь оставалось самое сложное. Я чувствовала на себе взгляд Арсения Николаевича — тяжёлый, испытующий, полный вопросов, на которые у меня само́й не было безопасных ответов. Он стоял чуть поодаль, наблюдая, как жандармы выводят из флигеля прислугу. Люди щурились от света, жались друг к другу, в их глазах плескался суеверный ужас. Они жили в этом доме, служили «трясинному отродью», не осознавая, в какую бездну заглядывают каждый день.

«Что я ему скажу?» — эта мысль настойчиво стучала в голове, вторя уже выровнявшемуся пульсу. Сказать правду — значит признать себя причастной к силам, которые в представлении обер-прокурора и самого Соколова ничем не лучше тех, что мы только что уничтожили. Назвать это «внезапным озарением»? Слишком неубедительно для человека с его аналитическим умом.

Медленно пошла к командиру, поправляя перчатки. Нужно было действовать осторожно. В глазах мужчины я видела не просто любопытство, а ту самую границу, за которой заканчивается служебное партнёрство и начинается подозрительность закона.

— Арсений Николаевич, — я остановилась в паре шагов, глядя на то, как жандармы оцепляют дом. — Слуг нужно допросить отдельно. И, полагаю, им лучше не возвращаться сюда. Никогда.

Соколов повернулся ко мне. На его лице не дрогнул ни один мускул.

— С ними разберутся, Полина Андреевна, — голос подполковника был сух. — А вот как быть с тем, что я видел в зале... и с тем, что вы только что сделали... Это в протокол «о хлыстах» не запишешь.

Он сделал шаг ко мне, понизив голос, и в этом движении я уловила не страх, а пугающую сосредоточенность.

— Вы ведь понимаете, что это не было молитвой? И уж точно не было «женской интуицией». То, что вышло из ваших пальцев... Полина, кто вы на самом деле?

Я посмотрела на дом Сыромятниковых. Мокрые стены в лучах утреннего солнца казались декорацией к бездарному спектаклю. Мне нужно было решить: довериться командиру или сплести ещё одну нить лжи, которая рано или поздно затянется петлёй на моей собственной шее.

— Поедемте к нам, Арсений Николаевич, — я, наконец, повернулась к Соколову, чей взгляд буквально прожигал во мне дыру. — Надеюсь, жандармы позаботятся об этих людях. Да и попросите их... не писать доносы и протоколы. Пока мы не поговорим с вами обо всём.

Подполковник молчал долго. В его взгляде читалась тяжёлая внутренняя борьба: долг офицера ещё удерживал привычную твёрдость, но под ней уже шевелилось любопытство человека, которому довелось заглянуть туда, куда заглядывать не следовало.

Наконец он резко перевёл взгляд на Жаргала, неподвижно застывшего неподалёку. Тот всё это время хранил молчание, оставаясь за моей спиной братом и защитником, готовым в любую минуту встать между мной и опасностью.

— Сомов! — рявкнул Соколов, и ефрейтор тут же вытянулся во фрунт. — Остаёшься за старшего. Людей в дом не пускать. Дворне молчать под страхом каторги. Все бумаги — лично мне на стол, никаких копий. Понял?

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие! — козырнул Алексей, бросив на меня быстрый, понимающий взгляд.

Арсений Николаевич жестом указал на дожидавшийся экипаж.

— Прошу вас, Полина Андреевна.

Мы ехали в молчании. Город вокруг просыпался: громыхали по мостовой телеги водовозов, где-то зазывно кричал сбитенщик, звенели колокола к заутрене. Обычный мир, чистый и понятный. Соколов сидел напротив, не снимая перчаток, сцепив пальцы в замок. Когда экипаж остановился у нашего дома, он первым вышел и подал мне руку. Его ладонь была твёрдой, но я почувствовала лёгкую дрожь, которую он не смог скрыть.

В гостиной было прохладно: видимо, Степан по какой-то причине отсутствовал. Я не стала снимать шляпку, просто опустилась в кресло у камина, который Жаргал мгновенно принялся разжигать.

— Жаргал, оставь нас, — попросила я. Мой верный защитник лишь на секунду предупреждающе задержал взгляд на Соколове и бесшумно исчез за дверью.

— Итак, — Арсений Николаевич остался стоять, положив руку на эфес сабли. — Мы одни. Доносов нет. Протоколы пусты. Говорите, Полина. Что это было? Как вы… — он запнулся, подбирая слова, — как вы заставили это существо скулить у ваших ног? И чьи кости мы только что видели на полу, если Савва Никитич был жив ещё час назад?

Я посмотрела на свои ладони. Они были чисты, но я всё ещё видела на них отсвет той чёрной тьмы, что ликвидировала монстра. Немного помолчав, я рассказала всё о печати Вальмонта, как её приобрела и о том, как буквально вчера получила помощь от её жара и благословение настоятельницы Феофании в монастыре.

— Это не магия в том понимании, к которому привыкли в сказках, Арсений Николаевич, — начала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно в тишине комнаты. — И это не сверхспособности, как бы странно это ни звучало. Это клеймо. Договор, который я не подписывала, но он теперь является частью моей крови. Вы видели Печать Нуара в действии. Теперь в моих руках она не убивает. Она просто напоминает тем, кто пришёл «оттуда», что у них нет здесь прав. И, клянусь!.. Я научилась с этим справляться. Жаргал тому свидетель.

Я подняла на него глаза. В них, должно быть, ещё тлел тот холодный нечеловеческий блеск.

— Савва Никитич умер давно, подполковник. То, что вы видели, была лишь искусная оболочка, поддерживаемая волей той твари. Печать просто… отменила иллюзию. А теперь спросите себя: готовы ли вы вписать это в свой рапорт? Или мы признаем, что в этом деле есть нечто стоя́щее выше законов Российской Империи?

Я поднялась и сделала шаг к нему, понизив голос до шёпота, который в тишине комнаты прозвучал громче крика:

— Служение Короне — это не чины и не медали. Это работа санитара в чумном бараке, о котором никто не должен знать. Моя безопасность — это залог того, что завтра вы проснётесь в мире, где солнце всё ещё светит и купцы просто торгуют, а не превращаются в гниль. Если вы напишете правду, вы уничтожите мой инструмент влияния. Вы сделаете меня мишенью. А без меня… кто встанет между этим городом и бездной, когда в следующий раз где-нибудь в подвале заскребётся нечто подобное?

Соколов молчал. Я видела, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерни. Он был умным человеком — слишком умным, чтобы отрицать очевидное, и слишком ответственным, чтобы просто закрыть на это глаза.

— Служение Короне, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Вы предлагаете мне скрыть преступление… нет, не так. Вы предлагаете мне классифицировать это как государственную тайну особой важности, к которой нет доступа даже у моего начальства?

— Я предлагаю вам признать, что в этом доме произошло массовое помешательство на почве религиозного фанатизма хлыстов, — холодно парировала я. — Купец и его жена погибли в суматохе или вовсе скрылись в неизвестном направлении. А я… я просто была рядом и помогала следствию своей «интуицией».

Подполковник горько усмехнулся.

— Ваша интуиция, Полина Андреевна, бьёт наповал сильнее любого гвардейского полка.

Он встал, подошёл к столу и плеснул в чашку воды из графина. Его движения снова стали чёткими военными. Шок проходил, уступая место холодному расчёту человека, который только что вступил в сговор с самой Тьмой.

— Я не напишу ни слова о том, что видел на самом деле. Не из симпатии к вам, хотя вы мне глубоко симпатичны. А из страха за этот город. Но знайте: теперь вы под моим личным надзором. И если эта ваша «печать» решит, что законы Империи ей больше не указ в более широком смысле… я буду тем, кто исполнит приговор. Без рапортов и следствия.

Я склонила голову в лёгком, почти светском поклоне.

— Справедливая цена, Арсений Николаевич. Другого я от вас и не ждала. А теперь… не откажите в любезности: распорядитесь, чтобы нам подали что-то покрепче чая. Кажется, этот день мы оба запомним надолго.