Глава 71

Арсений Николаевич сидел в глубоком кресле, и только мелкая дрожь пальцев, сжимающих хрустальную рюмку, выдавала его внутреннюю бурю. Первая порция коньяка исчезла мгновенно, вторая — следом. Лишь после третьей его плечи чуть опустились, а во взгляде появилось некое подобие успокоения. Он слушал мой рассказ о Феофании, о горькой настойке из корня и о том, как печать Нуара пульсировала под кожей, не пуская меня в церковь.

— Вот, значит, как... — пробормотал он, разглядывая дно рюмки. — Выходит, вы сами себе и тюремщик, и палач, Полина Андреевна.

Он задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

— Если эта ваша печать — след Вальмонтов, то логика здесь проста. Коли нет причины, не станет и следствия. Вполне возможно, что клеймо исчезнет само собой, когда в живых не останется ни одного представителя этого про́клятого рода. И судя по тому, как ведомство взялось за разработку французов, это лишь вопрос времени. Но мой вам совет: держитесь от этого монстра как можно дальше. Игры с бездной до добра не доводят.

Я лишь молча наклонила голову. Мы оба знали, что «держаться подальше» в нашем деле — непозволительная роскошь. Когда подполковник уходил, в его взгляде уже не было холодного подозрения, скорее тяжёлое сочувствие соратника, который знает, что завтра снова в бой.

Проводив Соколова, я первым делом заглянула в комнату Жаргала. В воздухе едва уловимо пахло можжевельником. Мой верный спутник неподвижно сидел на полу. Его веки были плотно сомкнуты, а дыхание — почти неразличимо. Брат медитировал. Я осторожно прикрыла дверь. Жаргал восстанавливался, собирая по крупицам энергию, которую так щедро выплеснул в доме купца, поддерживая меня.

«Отдых, — подумала я, чувствуя, как сладостно ноют мышцы. — Просто горячая ванна, лёгкий любовный роман и тишина.».

Проходя по коридору, я уже представляла себя под одеялом, но взгляд зацепился за белый конверт на столике. Без печати и надписи.

— Маняша! — позвала я, и из столовой тут же выпорхнула горничная.

— Барыня, что-то желаете? — она преданно заглянула мне в глаза.

— Маша, что это за письмо? Кто принёс и когда?

Девушка на мгновение замерла, глядя на конверт, а потом округлила глаза и звонко хлопнула себя по лбу.

— Ой, батюшки! Так это... вчерась в аккурат и принесли. Сразу, как его благородие подполковник-то ушли. Да только вы с господином Жаргалом снова в кабинете заперлись и строго-настрого беспокоить не велели. Я думала: подсуну потом, да и забыла совсем! Меня Евдокия Петровна гречку перебирать посадила, а я как её перебираю, меня в сон клонит, вот из головы и вылетело!

Я укоризненно посмотрела на распустёху, чувствуя, как предчувствие кольнуло где-то в груди.

— Маша, ну как же так? Мы же договаривались: не беспокоить по пустякам. Но письма — это не пустяки! А если там вопрос жизни и смерти?

Девчонка вспыхнула, прижала руки к груди и затараторила:

— Простите, Полина Андреевна! Вот вам крест, больше ни в жисть не забуду! Как только что принесут, я сразу к вам. Или Петровну буду просить, она-то точно не забудет, у неё память, как у приказчика.

— Да, Евдокия ответственная, — вздохнула я, смягчаясь. — А у тебя, Маняша, ветер в голове. Всё мечтаешь о чём-то. Или о ком? Признавайся, неужто парни на такую красавицу не заглядываются?

Наша скромница моментально стала пунцовой, как спелая вишня.

— Не о ком мне мечтать, глупости всё это... Да и круго́м одни пустомели, честное слово! Им только одно и надо — как бы приличную девушку облапать да за углом зажать. Нет уж, я блюсти себя буду. Для того, кого сердце выберет, для любимого...

Улыбнувшись её горячности, я извлекла из конверта письмо и быстро скользнула взглядом по строчкам. Записка от Бесовой была краткой:

«Полина, как мы и договаривались, пишу тебе сразу. Софья Константиновна очень заинтересовалась и ждёт тебя завтра в два часа пополудни в кафе «Аман» в Пассаже.».

— Завтра... — прошептала я и вдруг вскрикнула, взглянув на напольные часы. — Начало второго!

Письмо-то принесли вчера! Значит, «завтра» — это уже сегодня. И до встречи осталось меньше часа.

— Мария! — мой голос прозвучал резко, как удар ямщицкого кнута. — Быстро Степана в конюшни! Пусть скажет Фёдору готовить выезд, живо! А сама назад, бегом! Мне переодеться нужно, срочно.

Горничную сдуло во мгновение ока. На мой крик в коридор бесшумно вышел Жаргал. Следом из кухни высунулась встревоженная Евдокия, на ходу вытирая руки полотенцем.

— Что случилось, Полина Андреевна? Пожар? — в голосе кухарки послышалась искренняя тревога.

— Почти, — бросила я Жаргалу, на ходу расстёгивая тугие пуговицы на манжетах. — Покой нам только снится. Мне нужно быть в Пассаже через сорок минут. Бесова устроила встречу с Софьей Константиновной.

— Я еду с тобой, — спокойно сказал он. В этих словах не было ни вопроса, ни просьбы — только решение.

— Нет, Жаргал. Мы же с тобой договаривались: ты не будешь себя показывать без крайней нужды. Ты слишком приметен для таких прогулок. Мне сейчас нужно доверие Саблиной, а не конвой за спиной.

Помощник нахмурился, но я была непреклонна. На секунду коснулась его руки, призывая к пониманию.

— Я просто поговорю с ней в кафе и, скорее всего, сразу вернусь домой. Мне нужно узнать всё, что может помочь определить, какая именно нечисть терзает её мужа, прежде чем я встречусь с ним лично. А когда вернусь, мы обсудим план, чтобы он не заподозрил ничего лишнего. Ты мне понадобишься, чтобы подготовить всё необходимое для ритуала или… для боя.

Жаргал медленно кивнул, уступая. Взгляд оставался тревожным, но он понимал логику моих слов.

— Возвращайся быстрее, — только и сказал он.

Я кивнула и поспешила в свою комнату через гостиную. Мария уже вовсю шуршала, готовя выходной туалет. Корсет привычно стягивал рёбра, заставляя выпрямить спину и забыть об усталости. Лихорадочный блеск в глазах и безупречно уложенные волосы: сейчас я должна выглядеть как учёная дама.

— Ульяна Андреевна... — повторила я про себя новое имя, пробуя его на вкус.

Для Саблиной я была дочерью московского профессора, унаследовавшая от отца острый аналитический ум. Это давало мне право на некоторую эксцентричность и глубокие познания в том, что в обществе стыдливо называли «расстройством нервических сил».

— Мария, достань то платье из плотного шёлка, — распорядилась я.

Через десять минут я рассматривала своё отражение. Насыщенный тёмно-синий цвет выгодно подчёркивал бледность кожи. А высокий закрытый воротничок с тонкой полоской вологодского кружева придавал облику нужную долю серьёзности. Это был наряд женщины, которая читает умные книги и понимает в устройстве человеческой души.

Надев изящную шляпку-боннет с короткой вуалью, удовлетворённо вздохнула. Она не только завершала образ, но и слегка скрывала глаза.

— Перчатки, барыня, — горничная подала мне пару из тончайшей лайки.

Я натянула их, стараясь скрыть лёгкую дрожь в пальцах. Теперь я была полностью готова.

Выйдя из квартиры, дождалась, пока Фёдор распахнёт дверцу экипажа.

— В Пассаж, Фёдор. И поторапливайся, голубчик. Нас ждут великие дела, — прошептала я уже сама себе, устраиваясь на мягком сиденье.

Экипаж плавно покачивался на петербургской мостовой. Я сидела, глядя на свои руки, и мысленно примеряла на себя новое амплуа. Дочь профессора, выросшая среди анатомических атласов и рассказов о том, как хрупка человеческая психика.

В этой роли была своя прелесть. Как бастардке, мне прощалась некоторая холодность и отсутствие светской манерности. В качестве «ученицы профессора» позволялось смотреть на людей не как на партнёров по мазурке, а как на интересные клинические случаи.

Предстоял разговор, от которого зависело многое. Удастся ли понять, с чем мы имеем дело: с обычным безумием или с чем-то, что пришло за душой Саблина из самых тёмных углов этого города.

Пассаж встретил меня привычным шумом: перестуком колёс экипажей у входа, шелестом подолов и гулом голосов под великолепными стеклянными сводами. Это место было символом нового времени — роскошного, открытого напоказ. Идеального для того, чтобы за чашкой кофе обсуждать самые тёмные секреты.

Кофейня «Аман» располагалась на верхней галерее. В самом заведении народу было немного: будний день и неурочный час играли мне на руку. Я обвела взглядом зал с круглыми мраморными столиками и сразу увидела женщину, которую описывала Ирина.

Софья Константиновна Саблина сидела в глубине, у самого окна, выходящего на внутреннюю галерею. Она была высокой, статной, на вид лет пятидесяти и, как говорят в свете, «в приятной полноте».

Стоило сделать шаг в её сторону, как она моментально окинула меня взглядом. Буквально просканировала от кончиков туфель до вуали на шляпке. Цепко, властно, оценивающе. Да, сомнений не оставалось: именно так и должна выглядеть настоящая генеральская жена.

Я мягко улыбнулась, стараясь, чтобы взгляд был открытым и доброжелательным. Подойдя ближе, слегка склонила голову.

— Добрый день! Простите моё любопытство, но не вы ли та самая дама, о которой мне столько рассказывала моя подруга Ирина? — мой голос звучал тепло и немного певуче. — Я в Петербурге совсем недавно, и эти ваши знаменитые туманы после московского солнца кажутся мне сущим испытанием. Решила, что чашка крепкого кофе в приятной компании — лучшее средство от хандры.

Генеральша на мгновение замерла, её испытующий взгляд чуть смягчился. Она явно оценила мой манёвр: мы говорили о погоде и кофе, но обе прекрасно знали, что речь идёт совсем о другом.

— Вы совершенно правы, Ульяна Андреевна, — она едва заметно улыбнулась уголками губ и грациозным жестом указала на кресло напротив. — Наш климат требует привычки. Но поверьте, здесь, в «Амане» лучший шоколад в городе. Он согревает не хуже солнца. Присаживайтесь, я очень рада, что вы нашли время.