Глава 72

Я опустилась в кресло, поправляя юбки своего платья.

— Благодарю вас. Ирина Петровна так тепло отзывалась о вас, что я просто не могла не заглянуть, — я аккуратно положила перчатки на край стола. — Она упоминала, что в вашей семье сейчас непростой период, и, возможно, мой скромный опыт и те знания, которые передал мне батюшка, могли бы быть вам полезны. Но сначала... Давайте всё же закажем этот чудесный шоколад, о котором вы говорили. Нам обеим не помешает немного подкрепить силы перед серьёзным разговором.

Саблина кивнула, и я увидела в её глазах проблеск облегчения. Моя доброжелательность сработала: лёд официоза подтаял. Женщина подала знак, и к нам тут же подскочил вышколенный официант в белоснежном фартуке.

— Два горячих шоколада по-венски и тарталетки с миндальным кремом, — распорядилась генеральша голосом человека, привыкшего командовать.

Пока ждали заказ, беседа текла плавно и ни о чём. Мы обсудили столичные театры, последние московские сплетни и, конечно, капризы петербургской весны. Как только перед нами расставили изящные фарфоровые чашки, от которых поднимался густой сладковато-пряный аромат, я мягко пошла в наступление.

Говорила тихо, вкрадчиво — так, чтобы мой голос обволакивал и успокаивал.

— Знаете, Софья Константиновна, мой батюшка часто повторяет, что человеческая душа — это само хрупкое творение Господа… во Вселенной, — начала я, глядя ей прямо в глаза. — Когда тело страдает, мы видим рану. Но когда болеет душа, человек оказывается заперт в невидимой клетке. В такие моменты разум становится уязвимым, словно тонкое стекло, готовое пойти трещинами от малейшего удара. И самое страшное для больного — чувствовать, что его не понимают, что его боятся. Именно поэтому так бесконечно важно, чтобы рядом был преданный человек. Тот, кто не осудит за слабость, кто станет якорем в этом бушующем море. Любовь и безграничное терпение близких — это основа любого исцеления.

Сделав крошечный глоток шоколада и не меняя доверительного тона, перешла к главному:

— Ирина Петровна в общих чертах обрисовала мне вашу беду. И, опираясь на отцовскую практику, я могу сказать, что картина довольно классическая для глубокого душевного расстройства. Эти внезапные, пугающие вспышки ярости, когда Александр Григорьевич словно перестаёт быть собой, теряет контроль... А затем тяжёлое, почти мучительное раскаяние, когда приступ отступает. Это ведь не его вина, это проявление недуга. Разум пытается бороться, но силы пока неравны.

Моя тактика сработала безукоризненно. Саблина расслабилась полностью. Вся её светская броня и надменность исчезли, плечи чуть поникли, и передо мной сидела просто уставшая, напуганная за мужа женщина. Она начала кивать в такт моим словам.

— Да, да, Ульяна Андреевна, — выдохнула она, нервно комкая в руках батистовый платочек. — Вы всё совершенно правильно говорите...

Я слегка подалась вперёд, почти касаясь края мраморного столика, и понизила голос до шёпота.

— Но я также слышала от своей подруги, что вы не исключаете и мистическую природу происходящего, — я сделала многозначительную паузу, ловя её взгляд. — И хочу вас уверить: вы совершенно правы. Тонкие материи и эманации зачастую кружат возле больной, измученной души, притягиваясь к ней, как к магниту. Да, и такой дар у меня есть… — я чуть заметно замялась, изображая лёгкое смущение. — Но я очень стараюсь не распространяться об этом. Надеюсь, вы меня понимаете? Мне бы совсем не хотелось, чтобы в свете пошли ненужные толки. Только вам я могу открыться так же искренне, как госпоже Бесовой.

Софья Константиновна затаила дыхание, боясь спугнуть момент откровения.

— Смогу ли я помочь Александру Григорьевичу? Это я скажу только после того, как увижу его лично, — продолжала я, мягко ведя свою линию. — Ирина говорила, что вы удивительно правильно влияете на своего мужа. Возможно, само ваше присутствие нейтрализует вспышки и подавляет присутствие сущности, если она там действительно имеется. Знаете, я уже сейчас вижу, что вы тоже наделены силой. Не колдовской, нет… но глубокой, сдерживающей силой любящей женщины. Нам это подвластно более, чем мужчинам, ведь это наше предназначение испокон веков. Мы ведаем то, что другим недоступно. Называйте это интуицией или предчувствием. Оберегать, защищать и направлять — не в этом ли истинная суть, дорогая Софья Константиновна? Вы согласны со мной?

Генеральша продолжала кивать часто и истово, словно китайский болванчик. На её щеках проступил лихорадочный румянец. Мои комплименты и признание её «особой роли» попали в самую цель. Теперь она была не просто женой больного генерала, а стала избранной, соратницей в таинственном деле.

— Согласна, Ульяна Андреевна! — горячо прошептала она, тоже подавшись ко мне. — Вы слово в слово повторяете мои мысли! Я всегда чувствовала, что дело не только в медицине... Только вот как же нам подступиться к моему мужу, чтобы он ничего не заподозрил? — Софья Константиновна нервно сцепила пальцы, и в её голосе прорезалась горькая нотка. — Надо действовать очень тонко. В противном случае он просто выставит вас за дверь, как давеча выгнал служанку, которая служила нам верой и правдой. А сам закроется в кабинете и снова станет обвинять меня в том, что я хочу сжить его со свету...

— Служанка, говорите вы? — я на мгновение замолчала, задумчиво прикусив губу. — А что, если нам разыграть сцену, будто я нанялась к вам на место той самой, предыдущей?

Саблина замерла. Она медленно подняла на меня взгляд, и я увидела в нём неприкрытое сомнение.

— Ну, не знаю... — протянула собеседница, качая головой. — Боюсь, что вы совершенно не похожи на женщину, работающую в услужении. У вас и походка, и взгляд... Саша моментально раскусит этот маскарад. Ведь не забывайте, он человек военный, генерал. Был на Кавказе и «засланного казачка» определит мгновенно.

Я позволила себе уверенную улыбку, которая должна была развеять её страхи.

— По поводу того, что я притворюсь служанкой, не беспокойтесь, с этим справлюсь. У меня есть свои секреты перевоплощения. Мне главное — зайти в комнату, увидеть его и понаблюдать. Остальное — это дело практики.

Загадочно помолчав, я решила сменить тему на более важную для анализа ситуации и продолжила:

— Кстати, подруга упоминала, ваши слова, будто все эти вспышки начались ещё до его отправки на Кавказ. Расскажите мне, когда в первый раз произошло то, что заставило вас беспокоиться? Может быть, был какой-то особый случай, который запомнился вам больше всего?

Женщина отвела взгляд и глубоко задумалась, погружаясь в воспоминания о днях, когда их жизнь ещё казалась безоблачной.

— Нет, ничего такого... из ряда вон выходящего я припомнить не могу, — Софья Константиновна покачала головой, рассеяно помешивая ложечкой уже остывший шоколад. — Всё казалось таким правильным, таким безоблачным. Это началось лет десять назад. Александр тогда был на самом пике своей карьеры. Его ценили при дворе, и нас буквально засыпали приглашениями. Мы бывали везде.

Я внимательно слушала, не перебивая, давая ей возможность выудить из памяти ту самую первую зацепку.

— Самый первый раз? — она нахмурилась. — Пожалуй, это случилось на большом приёме у военного министра, незадолго до того, как Александра Григорьевича должны были официально представить Государю перед отъездом на Кавказ. Вечером назначили торжественный ужин, гремела музыка, мужу предстояло получить очередную награду… Всё шло чинно и по заведённому порядку, пока не случилась та странная сцена с молодым поручиком...

— Мой супруг никогда не страдал снобизмом, — тихо продолжила она. — Да, он бывал крут в своих суждениях, требовал железной дисциплины и от себя, и от окружающих, но в этом не было злобы. И вдруг эти вспышки... они начались как-то сразу, без предупреждения. К нему подошёл его адъютант, совсем ещё мальчик, чтобы передать какую-то бумагу. И, кажется, он случайно задел краем мундира бокал на столике.

Софья Константиновна вздрогнула, словно до сих пор слышала звон того разбитого стекла.

— Александр вдруг побагровел. Он закричал на него так страшно и яростно, что оркестр смолк. Муж осыпал бедного юношу такими проклятиями, какими обычно награждают на поле боя злейших врагов. Все замерли, я сама готова была сквозь землю провалиться от стыда и страха... Но не прошло и минуты, как супруг вдруг замолчал, снова повернулся к адъютанту и совершенно спокойным, обычным голосом спросил: «Ну что же ты стоишь, голубчик? Распорядись подать вина.». Гнев исчез так же внезапно, как и появился. Как будто и не было этого крика, понимаете? Он смотрел на молодого офицера с искренним недоумением. Тот стоял бледный, опустив взгляд и до белизны сжимая пальцы.

Женщина посмотрела на меня, и в её глазах застыло отчаяние.

— Вот тогда мне впервые стало страшно. Не из-за крика, а из-за этой его пугающей нормальности сразу после вспышки гнева.

Слушая Саблину, я всё отчётливее понимала: жена отставного генерала ходила кругами, пересказывая то, что я уже слышала от Бесовой, ни на шаг не приближая к разгадке. Но одно не давало мне покоя: почему Ирина так уверенно говорила, что именно Софья усмиряет эти вспышки? Этот вопрос сидел во мне занозой. Сейчас, пока эта взволнованная женщина была так беззащитно открыта и искренна, я должна была найти ключ.

Прикрыв глаза, я мысленно дотронулась до печати на спине. Она тут же отозвалась, лениво и довольно заворочавшись под кожей, словно почуяла работу. Осторожно, почти невесомо накрыла ладонь дамы своей рукой, заключая нас в невидимый купол силы.

Мир вокруг кафе Аман поплыл, звуки Пассажа стихли, и перед моими глазами, прямо из марева чужой памяти, проступила сцена десятилетней давности.

Блестящая зала утопала в свете тысяч свечей, отражавшихся в натёртом до блеска паркете. Музыка, шорох юбок, приглушённый смех — всё это сливалось в единый праздничный гул. Я видела их: Александр, тогда ещё пятидесятилетний, статный, с прямой офицерской осанкой и сединой на висках. Рядом с ним Софья, сорокалетняя красавица в самом соку, сияющая тем особым светом, который даёт женщине только искренняя любовь.

Они смотрели друг на друга так, словно во всём огромном мире их только двое. Было ясно: это не просто брак, это союз любви, пронесённый через десятилетия.

Но идиллия дала трещину, когда к ним приблизилась дама. Она была их ровесницей, тоже немолода, но всё ещё по-своему хороша собой, если бы не хищное выражение лица. Крупная родинка на правой щеке сразу бросалась в глаза. Но куда сильнее пугал её взгляд — ледяной, полный застарелой желчи. Она рассыпа́лась в светских любезностях, растягивая губы в фальшивой улыбке, но глаза оставались холодными.

Я почувствовала, как в моём виде́нии напряглась Софья, а Александр неловко кашлянул, явно мечтая поскорее закончить этот разговор. Когда они, вежливо раскланявшись, стали удаляться вглубь залы, эта женщина ещё долго смотрела им в спины. Её губы шевельнулись, выплёвывая горькое, как яд, пожелание:

— Ты забрала его у меня... Так пусть он больше не видит в тебе любви. Ты сама отвернёшь его от себя!

Слова вспыхнули в воздухе призрачным огнём, сплелись в чёрную ленту и, обернувшись стремительной змеёй, метнулись вслед Софье. И в этот роковой миг, уже у самых дверей, генерал галантно шагнул в сторону, пропуская жену вперёд и полностью закрывая её собой. Проклятье с размаху вонзилась ему в спину. Александр резко выдохнул, прижал руку к груди, словно от внезапного приступа боли, но через секунду тряхнул головой и пошёл вслед за любимой женщиной.

Я похлопала Саблину по руке в знак сочувствия. Медленно убрала ладонь, а вместе с ней и купол силы.

Бинго! Так вот что произошло на самом деле. Чужая злоба и зависть... Роковая ноша предназначалась не генералу. Целью была его супруга! А он, сам того не зная, принял этот удар на себя, став её живым щитом... И именно поэтому в её присутствии мужчину «отпускало». Проклятие мучило Александра Григорьевича, но оно не было его собственным.