Глава 99

Зимний дворец подавлял своим великолепием. Мы шли рука об руку, ещё не до конца осознав, что отныне мы Северские. Муж и жена.

В Малахитовой гостиной, перед самыми дверями в личные покои государя, нас ожидали. Победоносцев и Григорий Русаков стояли чуть в стороне от дворцовой суеты. При нашем появлении они шагнули навстречу. Лицо камергера светилось сдержанной гордостью, а обер-прокурор, как всегда застёгнутый на все пуговицы, лишь скупо кивнул.

— Империя держится именно на таких людях, как вы, — тихо, но веско произнёс Его превосходительство, пожимая руку Александру. — С богом, дети мои.

Когда резные двери начали медленно открываться, впуская нас в кабинет императора, я не удержалась и бросила быстрый взгляд через плечо. Два самых суровых и прагматичных человека в государстве, не сговариваясь, смотрели нам вслед и мелко, торопливо крестили нам спины. Глядя на это благословение, слегка напряглась.

Император Александр Александрович стоял у огромного стола. Его высокая статная фигура и пронизывающий насквозь взгляд заставляли трепетать самых прожжённых царедворцев. Но сегодня в глазах монарха не было льда.

— Ваша служба, граф, и борьба с Тьмой, скрытая от глаз обывателей, заслуживают высочайшего признания, — густой баритон императора заполнил кабинет.

Он шагнул к моему мужу. Вскоре на мундире Александра, тускло блеснув в свете канделябров, лёг Орден Святого Владимира с мечами на красно-чёрной ленте — безоговорочное свидетельство боевой доблести. Затем государь повернулся ко мне.

— Россия в неоплатном долгу перед вашим мужеством, сударыня, — произнёс он, и в его руках сверкнул бриллиантами Малый крест Ордена Святой Екатерины. Награда, которую женщины удостаивались в исключительнейших случаях. Знак того, что корона признаёт во мне не просто одарённую Стражницу, но спасительницу Отечества.

Когда официальная часть завершилась, лицо императора неуловимо изменилось. Монарх уступил место стратегу.

— Недавняя миссия в Европе, Александр, принесла весьма ценные сведения для Империи, — государь чуть понизил голос. — Но теперь я жду от вас новых подвигов. Ваша матушка Элеонора Констанция остаётся в Петербурге, что вполне закономерно и успокоит определённые умы. Вы же с супругой через три месяца отбываете в Варшаву, а затем в Париж. Под новыми именами, разумеется.

Император позволил себе лёгкую, почти незаметную усмешку:

— Путешествие молодожёнов никак не должно привлечь внимание иностранных служб. Совместите приятное с полезным, Ваше Сиятельство.

Позже, когда мы покинули кабинет и оказались в узком кругу «своих», Константина Петровича, наконец, прорвало. Напряжение последних дней спало, и старый сухарь дал волю своему фирменному ворчанию.

— Развалили ведомство! — бушевал он, нервно протирая очки батистовым платком. — Одну выдал замуж, вторую выдал... Все Стражницы теперь пристроены! А с семейными разве кашу сваришь? Начнутся дети, пелёнки, мужья, вечно недовольные ночными вызовами... Благо, государь на это сквозь пальцы смотрит, поскольку Тьмы в граде Петровом почти не осталось! Вашими, кстати, молитвами и подвигами.

Он возмущённо всплеснул руками:

— С кем мне теперь нечисть ловить, я вас спрашиваю?! Скоро сам лично пойду с кадилом наперевес по подворотням! Нет, всё. Уйду на покой. Надеюсь, отпустит меня государь. Куплю имение... — Победоносцев вдруг запнулся, отвёл взгляд и совершенно неожиданно смущённо добавил: — Может, дитя возьму на воспитание какое. Сироту. Буду из него нового стража растить, раз уж вы разбежались.

Мы с Александром переглянулись и рассмеялись, не в силах скрыть абсолютного безграничного счастья. Обер-прокурор подошёл ближе и вдруг совершенно неожиданно крепко обнял меня, по-отцовски похлопав по спине.

— Береги себя, Полина. И мужа тоже береги.

Саша деликатно кашлянул, пряча улыбку, но Победоносцев только отмахнулся.

Обещание сорвалось с губ само собой. Мы вышли из дворца на залитую солнцем площадь, и свежий ветер тут же принялся играть с лентами шляпки. Впереди нас ждали Варшава, Париж, новые роли и чужие тайны. Суета, интриги, опасности и целая жизнь на двоих. Но сейчас это не имело ровным счётом никакого значения. За широкой спиной супруга мне совершенно нечего было бояться.

После этого события время понеслось вскачь. Июльский зной сменился первыми прохладными ветрами, а наша жизнь наполнилась приятной суетой сборов. К середине августа Петербург начал стремительно остывать, словно напоминая, что лето в этом городе — лишь короткая передышка перед осенними дождями и туманами.

Тот день начался как обычно. Мы с Александром заканчивали завтрак в малой столовой.

— Билеты на Варшавский экспресс у меня, — муж отпил кофе, глядя на меня со спокойной нежностью. — Послезавтра утром мы покидаем столицу. Точно ничего не забыла?

Ответить я не успела. В дверях возник лакей с растерянным выражением лица.

— Полина Андреевна, там к вам посетитель... — замялся он. — Назвался вашим братом.

Сердце дрогнуло, и стул едва не перевернулся, когда я резко вскочила из-за стола.

— Проси! Немедленно проси сюда!

В столовую уверенным шагом вошёл мужчина, и на секунду в комнате стало тесно от его внутренней силы. Я едва узнала его. Вместо привычных одеяний на Жаргале сидел безупречно скроенный европейский сюртук, который только подчёркивал его мощные плечи и идеальную осанку. Смоляные волосы были гладко уложены. Скуластое лицо, опалённое солнцем, казалось лишённым всяких эмоций. Он выглядел невероятно красивым — настоящий восточный принц, решивший инкогнито посетить Северную столицу.

— Жаргал! — я бросилась к нему, и он подхватил меня, крепко прижав к себе. От него пахло волей, ветром и чем-то неуловимо родным.

— Здравствуй, сестра, — голос напарника прозвучал низко и тепло. — Я обещал успеть до холодов.

Я отстранилась и, чуть смущаясь, представила мужу своего верного друга и помощника. Александр поднялся, и двое сильных мужчин замерли друг напротив друга. В воздухе едва ощутимо заискрило от столкновения их аур, но через секунду мой супруг первым протянул руку.

— Рад знакомству. Полина много о вас рассказывала. Я никогда не забуду, как вы помогли моей жене и оберегали её. Знайте, мой дом открыт, вы всегда будете для нас самым желанным гостем.

Жаргал ответил крепким рукопожатием, внимательно изучая мужа. Кажется, они признали друг в друге равных.

— Благодарю, граф. Ваши слова имеют вес, я это чувствую, — бурят чуть склонил голову.

В этот момент дверь снова открылась. Маняша вошла в столовую с подносом, на котором стояли чистые чашки. Увидев Жаргала, она замерла, и её лицо мгновенно стало белее крахмального фартука. Хрупкий фарфор с жалобным звоном разлетелся по полу, но девушка даже не шелохнулась. Она смотрела на мужчину широко открытыми глазами, в которых плескалось такое обожание и такая боль, что у меня перехватило горло.

Шаман не стал ждать. Он подошёл к ней вплотную, игнорируя осколки под ногами.

— Мария... — тихо позвал он, беря её за холодные подрагивающие пальцы. — Помнишь, я обещал вернуться?

Девушка только всхлипнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Послушай меня, — Жаргал заговорил серьёзно, и в его голосе зазвучал металл правителя. — В моих краях земля пахнет полынью и свободой. Там не будет каменных дворцов и набережных, там только небо и степь… И венчания в твоей церкви не будет — я не могу предать своих богов. Будет обряд в храме. Поедешь ли ты со мной в мои земли, Маша? Станешь ли ты моей женой там, где дует вольный ветер?

По щекам Маняши хлынули слёзы. Она судорожно кивнула, не смея отвести взгляд:

— Куда угодно поеду. На всё готова.

В повисшей тишине раздался спокойный голос Александра:

— Что ж, раз невеста согласна, формальности беру на себя. Жаргал, едем к Победоносцеву прямо сейчас. У Константина Петровича найдутся рычаги, чтобы сделать Марии надёжные документы.

Через день на перроне Варшавского вокзала было шумно и дымно. Паровоз тяжело вздыхал, выпуская клубы пара. Мой соратник, всё такой же статный, бережно придерживал под локоть Маняшу. В добротном дорожном платье, с аккуратно уложенными волосами она совершенно не походила ни на затравленную страдалицу на набережной, выпитую почти до дна, ни на робкую горничную. Её глаза светились абсолютным тихим счастьем.

— Пишите нам, — я обняла названого брата, чувствуя, как предательски щиплет в носу. Понимала ведь, что увидимся мы теперь очень нескоро.

— Ветер передаст весточку, сестра, — улыбнулся он, коснувшись моего лба своим. — Доброй дороги.

Поезд вздрогнул, и перрон медленно поплыл прочь. Мы с Сашей стояли у окна, пока две фигуры на платформе не исчезли в серой дымке вокзала. Впереди была Европа, но я знала: теперь мой мир не заканчивается горизонтом. Где-то там, за тысячи вёрст, в ковыльных степях будет биться пульс, созвучный моему — верный, дикий и бесконечно родной.